Монохромный ватанам

Ах, Вюрфельшпиль! Дивный «город на горе», неприступная каменная крепость, которую построила сама природа вулкана-Отца. Здесь всё держится на чуде, и у чуда есть название. Морион. Что такое «морион» доподлинно не знают даже сами строители, айштады из Обсидиановых Врат. Просто однажды двое юношей, Арон Лэр и Насир Ур, обнаружили, что если нарисовать на поверхности заряженного энергией вулкана-Отца обсидиана определенный рисунок, то украшенный этой гравировкой камень приведет в движение воздух, землю и воду, и надолго сохранит информацию об этом. Позже, эти двое «реформаторов», как мы бы их сейчас назвали, открыли новую тайну загадочных минералов — работу двух и более морионов можно было соединить, и заставить блоки и пирамиды менять среду вокруг себя в совершенной гармонии. Морионы изменили жизнь вюрфельшпильцев до неузнаваемости. Если раньше она была похожа больше на битву за выживание в условиях холодного базальта и неплодородного взгорья, то теперь люди смогли полностью освободить себя от тяжелых и рутинных занятий — и целиком отдаться творчеству. Какая ирония, но именно эта новоприобретенная жизнь без лишений и трудностей в конце концов и стала камнем преткновения двух друзей-первооткрывателей, которые, скажем так, немного разошлись во мнениях насчет морионов. Самую малость. Я к чему так долго вас подводил? На самом деле, я тянул время. Главный герой этой легенды вот-вот выскочит из-за выдающегося куска скалы, и разыграет ничего не подозревающих товарищей по пряткам. О, и где же он? Ну, подождем еще немного. Чтобы вы не запутались, я скажу, что настоящая история начинается здесь, спустя девятьсот лет с того известного Суда. — Э-хей, дурачки! Глупыши, сюда, сюда! — с большим трудом вскарабкавшись на несчастный булыжник, невысокий мальчишка, на вид ему едва ли перевалило за три сотни зим, затрубил в маленький самодельный горн (на деле горн — это всего-навсего железная трубочка с расширением к низу, сделанная из неудачной попытки Карна Нира выковать вешалку для накидок), да так зычно, что старушки-кости из соседних землянок как одна запричитали и засуетились. Но мальчонку никто не ругал — отчасти потому, что бесполезно это было делать. Шах Нир унаследовал от матери и старшей сестры лучшее качество — невероятное упрямство, способное свернуть не один, а несколько Вюрфельшпилей. Это порождение Жерла и, как сейчас бы сказали, исчадие Ада все решало по-своему. Именно наглостью избалованный родительской лаской ребенок и подкупал все свое окружение, а наглость, в свою очередь, рождала харизму, и ровесники невольно находили себя участниками всех шаховых шалостей. Вряд ли этот детинка, скажете вы вполне резонно, видел себя правителем великого государства. И будете в корне неправы — Шах знал наверняка, что вышел из мамы не просто так, а с какой-то невероятной ролью, отведенной ему одному. Кто знает, не эта ли самоуверенность помогла моему второму хозяину пережить все лишения, которым подвергла его злодейка-судьба? — Сам ты дурачок! Как слезать будешь, дубинка?! — самый преданный друг, неваляшка Хром, первым нашел, к чему придраться в феерическом плане юного завоевателя Вюрфельшпилей — пути к отступлению не были продуманы. — Сейчас накостыляю, Хромище-чудовище! — заверещал мальчишка, но не по злобе, а больше со страху — ведь он действительно не придумал, как теперь слезать. Вот так и покоряй неизвестные вершины! Черный короткий хвостик задергался, когда Шах испуганно замотал головой, вычисляя, как ему спускаться. Как он вообще смог туда забраться — вот, что дивно. — И… И в-вообще, это я вас так разыгрываю, олухи! Я прекрасно спущусь сам! Вы даже не поймете, как! Всякий раз, когда страх разбегался по венам и бередил нервы, маленький Шах касался рукой отцовского кинжала — и становилось легче. Мысли вновь складывались в ровные цепочки, а сердце прекращало учащенно биться. Отрок сжал кожух фамильного оружия на коротком поясе и глубоко вздохнул. Не можешь слезть — прыгай. Не можешь решиться — просто действуй. И Шах прыгнул. Легкостью лани оторвался от скалы, выставил руки вперед, и прилетел прямо на камни, отбив себе ладони и коленки. Хром и друзья широко раскрыли глаза и рты, провожая весь полет неотрывными взглядами, полными восхищения. И вот, малыш снова вышел героем — на остаток дня он получит новый титул — «великий прыгун Черной Скалы», чем будет неимоверно горд. Если отбросить все мелкие неурядицы, то можно с уверенностью утверждать, что Шах по-настоящему любил Вюрфельшпиль. Любил каждый уголок, исследованный вдоль и поперек, любил каждый изгиб Черной Скалы, на которой он родился и вырос, любил людей, населявших этот хрупкий мирок, оторванный от остального большого, пугающего Мира с большой буквы — Табулы. Но были, конечно, в Вюрфельшпиле вещи пугающие и непонятные, они есть в любом городе, в любой стране, и вокруг них вырастают самые интересные истории — ночные страшилки для маленьких костей и политические мифы для больших. Дети обожали рассказывать такие друг другу — ведь со временем эти сюжеты становились основой для новых игр. — А вы слышали когда-нибудь о «геахтах»? — вдруг спросил Хром, когда компания ребятишек ненадолго смолкла. Дети терпеть не могут тоскливое молчание. Вопрос подхватили молниеносно. — Че за «геахты»? — спросила Хорра, забавная малышка с еще не проявившимися зариками. Сейчас природа видела ее девочкой, и кроха надеялась, что так это и останется. — Я от тятьки слышал, но немного. — неуверенно ответил Шах. Другие ребята уставились на него выжидающе. — Это то, чем мелюзгу пугают. Мол, будешь себя плохо вести, не вырастешь и зарики у тебя не проявятся. А у тех, у кого никогда не проявляются зарики… Маленький Шах скривился в победоносной ухмылке. Он мастерски рассказывал страшилки, и реакция тесно жавшихся друг к дружке друзей его удовлетворила. Страх — идеальный инструмент управления, и это юный вюрфельшпилец понял очень рано. Тот, кто владеет Страхом, владеет всем миром. Лучше, когда глаза распахнуты в ужасе, а ручонки поджаты в опаске, чем то же самое произойдет с тобой. — …нет будущего. — закончил мальчишка, и малышка Хорра, не выдержав напряжения, разрыдалась. Хром сглотнул, представив себе во всех красках, как выглядят люди без зариков. Шаху самому было от этих образов не по себе. Как это — быть бесполым взрослым, который слюнявит одежду и дергает ногами, сидя за столом? Поэтому ему отчаянно хотелось верить, что россказни отца за столом россказнями и останутся, просто историйки для воспитания непослушных детей. Однако некое подспудное чувство ехидно нашептывало, мол, а вдруг нет? Вдруг «геахты» существуют на самом деле? Мальчик остановился и с опаской всмотрелся в чернеющие пики справа от жерлового котла. Там, в обсидиановых пещерах, находились главные шахты. Отец добавил в конце своего рассказа, что «геахтов» отправляют на черные работы, чтобы не избавляться от них «не по-доброму». Но изгоями от этого «геахты» быть не перестали. Нравоучения Карна Нира не были простой выдумкой. Но даже бывшему айштаду было доподлинно неизвестно, через какие мучения проходят люди без зариков. Ему — нет, а мне, мориону высшего порядка, уже не получится свести эту гравировку со своей совершенной памяти. Немного позже я расскажу тебе, Человек, о геахте по имени Нилуфар. Запомни это имя. — Чем, интересно, занята сестренка?.. *** Церемонии посвящения в айштады нижней ступени осуществлялись всегда в одно и то же время — на заре следующего дня с момента вступления в силу решения о принятии вюрфельшпильца в сообщество мудрецов. Ритуалы тоже оставались неизменными испокон веков, и о них стоит рассказать немного подробнее. Обсидиановые Врата состояли из семи «келий», разделенных на основные «фактуры» — производства морионов. «Фактуры» гравировали морионов под разные задачи, и области знания практически никогда не пересекались. Например, Анхера Нареца приняли в шестую «келью» третью фактуру, отвечающую за создание управляемых исполнителей, которые следят за теплицами. Несмотря на важность охраны построек и систем, исправно обеспечивавших Вюрфельшпиль явствами и винами, такие «фактуры» считались «низкими» — и Нарец не чаял, когда сможет перейти из этой кельи в самую почетную — келью идей, где создавали совершенно новые типы морионов, подходящих под растущие потребности общества. Став старшим айштадом в своей келье, ему оставалось совсем немного до совета о его повышении. Как назло, именно в это самое время до Анхера дошла молва о том, что к нему в келью определили молодую и неопытную айштадку. Мастер мог бы легко отмахнуться от этой новости, в конце концов и без него найдутся учителя для очередного дарования, однако, едва услышав фамилию, искусник вдруг резко поменял свое решение и пожелал остаться в келье еще на пару зим. Это было непонятно окружению, ведь все знали этого айштада как самого честолюбивого вюрфельшпильца на скале, и чтобы тот задержался на одном месте ради одного человека — просто немыслимое дело. Шана Нир замерла перед Обсидиановыми Вратами. Рассвет красил багрянцем ее собранные в низкий хвост волосы, а утренний прохладный ветер играл с выпавшими из мягкой челки прядями, и почти не успокаивал. Стараясь не дрожать от холода и томительного ожидания, девушка сжимала в руках свою суму, доверху наполненную скорописью на слюде, и молча, как подобает айштаду, созерцала Врата. Мириады мыслей посещали её в этот затянувшийся час: кто станет её наставником, с кем она сможет подружиться и какие невероятные вещи сможет создать. Но больше, чем все лишнее, её занимала мечта — мечта стать подобной отцу, помогать людям и поддерживать радостную безмятежность. Сейчас мы наблюдаем Шану именно такой — искренне влюбленной в морионы. Зерно сомнения еще не дало свои всходы. Наконец, тяжелые двери медленно разъехались в стороны с гулким грохотом. Юная госпожа Нир оторопела, затряслась и чуть не выронила сумку со всем ее содержимым. Конечно, когда наблюдаешь открытие Врат впервые, дух прихватывает до легкого головокружения. Символ начала нового путешествия, аллегория мечты, ставшей явью. Из кромешного мрака вышли трое вюрфельшпильцев. Кого-то Шана знала раньше — высокая женщина с пучком на затылке преподавала в Шакуме гравировку — других прежде не встречала. Встречающие выставили запястья вперед и приложили к ним по два пальца. Нир последовала примеру и низко поклонилась в знак признательности своим благодетелям. Женщина-преподавательница удовлетворенно кивнула своим, вероятно, помощникам и жестом пригласила Шану следовать за собой. — Ты уже знакома с ритуалом? — вполголоса спросила безучастная айштадка. — Н-нет, госпожа Фай. — Шана так же тихо держала перед ней ответ. — Тогда будь предельно внимательна. Ничего мудреного в этом нет, но за Вратами всегда становится не по себе, если ты здесь раньше никогда не была. Слишком много отвлекающих… Шана. — мастерица снисходительно улыбнулась, заметив, как Нир, восторженно приоткрыв рот, замедлила шаг и, конечно, отвлеклась. Мимо пролетели морионы, грани которых — трапеции, ну что за диво дивное?! Женщина остановилась и сложила ладони в замок, дала девушке немного времени успокоить свой безудержный восторг, прежде чем обратилась к новенькой вновь. — Шана, это очень важная церемония. Чтобы не возникло никаких затруднений и к тебе не было нареканий со стороны твоих будущих учителей, я прошу тебя на грядущий час сохранять спокойствие и трезвость духа. Соблазнов отвлечься будет много, но ты еще успеешь познакомиться со всеми морионами после получения робы. Шана пристыженно кивнула и решила вести себя скромнее. Стараясь не задерживаться взглядом ни на чем ином, кроме пучка ее преподавательницы, юная искусница проследовала по витой лестнице вверх к платформе, парящей на двадцати крепких морионах. Ступени были высокими, идти быстро было сложно, и, видимо, так и было задумано — чтобы мастера не бегали во время священных ритуалов, не дергались и помнили телом, где они находятся. Девушка остановилась лишь однажды, когда заметила, что пространство вокруг левитирующего плато — это многоуровневые балконы и балкончики, за перилами которых замерли десятки айштадов — так много людей в одном месте Шана видела только в Гранатовый Полдень. — За тобой наблюдают айштады семи келий, твои будущие, я надеюсь, друзья. Поддерживать признательные, добрососедские отношения с другими мастерами — это почти закон. Мы все здесь — мудрецы, а мудрецам не пристало иметь друг с другом разногласия. Так завещали нам первые айштады, великий старейшина Арон Лэр и его праэсертим, легендарный мастер Насир Ур. — Забавно, что именно они и разругались, госпожа Фай, если я правильно помню курс истории. — ляпнула Шана, не подумавши. Собеседница одарила её уничтожающим взглядом, и Нир решила, что молчание сейчас будет золотом. — Они не разводили глупых распрь на пустом месте, и всегда были друг с другом солидарны. Единственная их ссора была, очевидно, большим событием. Мудрейшие из мудрых построили Вюрфельшпиль не на мелочных пересудах, и никогда не делили между собой право работать в той или иной фактуре, если ты понимаешь, к чему я клоню. А теперь — замри! Шана покорно замерла посреди квадратной платформы и беспокойно заиграла пальцами. Это привычка из детства, когда нервы сдавали и по позвоночнику бежал холодок. Все зрители подутихли, и эта тяжелая, некомфортная тишина вязким воском стекала по высоким стенам, как капли пчелиной камеди сползают по огарку свечи. Десятки изучающих глаз тут и там вспыхивали, и гасли, и не найти здесь встревоженной душе покоя, средь торжества мудрости. Здесь людям подчинилось само время, вольная лошадка, а коли сумел человек совладать с неизбежностью скорого увядания, то его возможности становятся поистине безграничны. В это верил каждый из собравшихся, верила и Шана. Повторяла как молитву, что неисповедимы только лишь пути Вулкана-отца и Горы-матери. — Шана Нир! — откуда этот громкий, раскатистый голос, точно гром, что извергнут небом? Девушка неуклюже закружилась, ища глазами того, кто звал ее, но так и не обнаружила. За ее спиной медленно, чеканя шаг, поднимался высокий мужчина с волосами цвета цветочного мёда, пролитого на стесанную кору старой сосны. Остановился, сложив руки в замок, и снова позвал, зычно и выжидательно. — Шана Нир, дочь Карна Нира! Шана обернулась, и взяла ее оторопь. Замерла, как тонкая липка посреди широкого поля, и с удивлением обнаружила, что как будто бы где-то прежде она уже видела этого господина. Проследила круглыми глазами острые линии квадратного подбородка, задержалась цепким взглядом на густых бровях самого необычного на свете цвета, облизала пересохшие от нервного напряжения губы. — Д-да, я? Это я? — Наверное, вы. Это я должен удостовериться, что передо мной Кость, а не бездумное каменное изваяние. Мое имя Анхер Нарец, и я несу ответственность за эту церемонию. Попросил бы не мельтешить и спокойно действовать согласно ритуалу. Вопросы? — назвавшийся Анхером запалил лучину и кивнул на тонкий фитилек. — Когда догорит, спрашивать ничего будет уже нельзя. Я весь внимание. — Д-да я вроде все поняла… — неуверенно ответила Шана, и послышались редкие смешки. Стыд из-за собственной неловкости подернул мочки ушей бархатно-алым, но рассеялся, когда незнакомый айштад рассмеялся. — «Вроде» или поняла? Шана немного расслабилась и тоже хихикнула в ответ. — Хорошо, у меня есть один вопрос! — Прошу. — Нарец перестал улыбаться, приготовившись рассыпаться в нравоучениях перед незадачливой молодой айштадкой. Смеялся он, впрочем, не над ней, а над воспоминанием. Если убраться прочь на несколько сотен зим, в скомканное прошлое, то можно припомнить, кем ты был и кем ты стал. Когда-то Анхер стоял там же, где сейчас перетаптывалась с ноги на ногу несуразная девица, и выглядел ничуть не лучше. После церемонии его некрасиво стошнило прямо за праздничной трапезой в честь вступления в должность, и потом этот конфуз нехорошие языки ему долго припоминали. Девчонка выглядит покрепче. По крайней мере можно не волноваться, что, сойдя со ступеней, она брякнется в трагический обморок как мешок с трухой. — А я увижу вас потом? — и Шана расплылась в самой широкой из улыбок. Так глупо, но так искренне гордому метису-преодоленцу еще никто не улыбался. Он должен что-то сказать, закрыться, расставить границы — но эта совершенно безбашенная прямота вывела из равновесия, лишила дара речи. Со всех сторон полился уже ничем не сдерживаемый хохот. Эта негодница превратила священную церемонию в какую-то площадную комедию! Брови Нареца задергались в нервическом припадке, тот закашлялся в приступе внезапного удушья, и гаркнул всем зашумевшим заткнуться. — Мы начинаем церемонию! Требую тишины! Анхер дождался, пока трибуны стихнут, и поднял обе руки вверх. Двумя пальцами правой нарисовал на левом запястье ровный квадрат. Публика в едином порыве топнула ногой и начала петь. Хоровое пение всегда завораживало Шану. Такое строгое и возвышенное, при этом сердца десятков людей бьются в унисон. Звон муталатов и ритмичный топот, от которого немного дрожат каменные своды. Двое айштадов с покрытыми темной тканью головами поднялись на платформу с подносом в руках. На длинной слюдяной пластине покоились два небольших кубика, с шестью гранями каждый. Уголки кубиков были ровно стесаны. Клинопись на них была цифирью — номера от١до ٦/۶. Нарец обошел поднос кругом и забрал его. Двое айштадов поклонились до земли, и разошлись по обе стороны площадки. Шана примерно понимала, что ей предстоит сделать. — Брось кости — ядра наших ушедших предков, и если их души не воспротивятся тебе, то упадут чётно. Если же намерения твои нечисты, то Они узнают об этом первыми. Шана склонила голову в почтении перед безымянными предками славного народа, и бережно вложила обе косточки себе в правую руку. От них исходило слабое тепло. Раньше эти ядра вдыхали жизнь в тела из плоти и крови. Сколько веков прожили эти доблестные мужи, прежде чем вновь обрести единство в базальте и слюде? Есть лишь один шанс на всю Зиму. Нир сосредоточилась, плотно стиснула пальцами кости, и подбросила их над подносом в оглушительной тишине (хор смолк на время проведения ритуала). Так каждый шем этой залы слышал мелодичный перестук костей. Один кубик приземлился на ребро, между единицей и двойкой. Шана задержала дыхание. От того, в какую сторону он упадет, зависит ее дальнейшая судьба. Гипнотизируя ядро предка взглядом, девушка отбросила все прочие мысли, которые мешали бы ей протянуть невидимую связь между своим собственным настоящим и собирательным прошлым народа. Нарец нахмурился. Когда кость падает на ребро, это нехороший знак. Это означает, что предки не уверены в этой девушке, добро ли она принесет или страшное зло. Дальнейшее падение разрешит лишь часть сомнений, а будущее Шаны Нир останется туманно. Кубик качнуло влево, и он приземлился четной стороной вверх. Претендентка громко и неровно выдохнула, от волнения застучали коленки. Она принята. Об остальном можно не волноваться. Просто неудачно замахнулась, только и всего. Кости ценят волшебство случайности не меньше, чем совершенство формы, и эта случайность выбрала Шану. Раздались нестройные овации. Новая айштадка раскланялась во все стороны, и радостно рассмеялась. Самое страшное испытание позади. Анхер пожал плечами и первым спустился с платформы. Шана в ажитации поспешила за ним следом, пока ей в спину скандировали одобрительные возгласы. Теперь она прошла через Врата, и её новая жизнь преисполнится мудростью и открытиями. Ну, или так она считала. О том, что ядра предков не падают на ребро, предпочла не вспоминать. Был ли выбор костей осознанным решением, или это лишь формальность, дань спонтанности? Стоит ли верить всеопределяющей Случайности, вершит ли сам человек свою судьбу? На этот вопрос предстоит ответить не Шане. *** В Обсисе стояло необыкновенное оживление. До начала совета оставалось совсем немного времени — солнце должно было выглянуть в небольшое треугольное окно, и бросить первый закатный луч на обсидиановые узоры. Такие солнечные часы использовались для примитивного счета часов и минут, однако их точности предпочитали доверять — если не разумом, то по наитию. Что стало причиной всеобщего возбуждения? Давайте вспомним ненадолго о том, что случилось несколько сотен лет назад, прежде чем вернемся к мигу настоящего — настоящего для этих людей, разумеется, ведь я, морион, лишь проецирую остаточную память. Итак, Шэрла, дочь ныне здравствующего верховного старейшины Вюрфельшпиля, Арона Лэра, навсегда покинула Жерло, хотя дала клятву, что посвятит жизнь свою заботе о Вулкане-отце в самом чреве Горы-матери. После нее осталась всего лишь одна Жрица, но сегодня разнеслась молва о том, что древняя Кость, почти ровесница старейшине Лэру, желает уйти на покой. Ожидалось, что на заседании совета примут решение о назначении двух новых Жриц, чтобы было кому следить за вулканическим ядром. Вюрфельшпильцы как никто другой представляли себе, насколько опасна может быть раскаленная магма, поэтому флуктуации в ядре контролировались Жрицами с помощью особых морионов. Арон Лэр вышел к миру, и старейшины расступились перед ним, прикрыв лицо рукой, согнутой в локте под прямым углом. Никто не смел поднимать глаза на Мудрейшего, и мудрецы от мала до велика воздерживались от перешептываний. Старик грузно уперся руками в высокую трибуну (литой кусок чистого базальта) и скрипящим старческим голосом обратился к присутствующим, объявляя начало обсуждений. — Великыя старейшины, знатоки наук и хранители мудростей! Наше сердце болит и стонет, когда разум пытливый ответ на вопрос не находит. Вопрос сей не о мирском, не отмахнуться от него точно от мушки назойливой теперь. Солнце, тем временем, опустилось ниже и замерло где-то над головой невысокого Арона: Шамшу наблюдал за ним снисходительно и строго. Вся зала замерла в ожидании. Каждый знает: пойдет речь о зарах, жрицах Жерла. Но от Лэра ожидали решительного вердикта: он должен был рассудить, как лучше жить дальше целому государству. Это было непросто, поэтому никто не торопил Верховного. И слова вымолвить не смел. — Я считаю, — нахмурился Арон в хрустящей, болезненной тишине. — Что Жрицы Жерла изжили себя. Наше общество последние века крепко стоит на ногах — морионы стали ему лучшей опорой. На что способны немощные, хрупкие люди?! Слабость их тел и душ не сравнится со стойкостью совершенных даров Горы-матери, чья неведомая нам сила придает обсидиану, рождаемому Вулканом-отцом, невероятную мощь. Ни одна Кость на такое не способна. Мы всему, чего достигли, обязаны морионам. Возможно ли сие отрицать? Кто попробует, пусть явит взор свой, откроет глаза свои правде, а не прячется во мраке незнания! Никто не нашелся, чем возразить, но обеспокоенность никуда не делась. От внезапного предложения консервативного старейшины у многих зародилась неуверенность в завтрашнем дне. Если уберут Жриц, то что же выходит — завтра, через Зиму, уберут кого-то еще? Часть старейшин сразу поддержала высказанную мысль. Это были те, кто большую часть жизни занимался созданием новых видов морионов, и видел в новых задачах новые возможности для выслуги. Такие господа не прятали удовлетворенных улыбок за широкими рукавами. — То, что Насир не смог принять из-за уязвленной гордости… А может, и из страха перед будущим, которого не был лишен… Я готов, мудрецы, за то быть в ответе. Только тот, кто не страшится бремени обещания обретет настоящую силу. Если каждый из вас поддержит меня, то эта сила лишь утроится. Вюрфельшпиль обретет успокоение в незыблемом равновесии. Больше ни одна душа не познает тяжести ручного труда. — Но геахты ведь… — раздался, наконец, заинтересованный голос. — Можем ли мы назвать геахтов Костями, нашими братьями и сестрами, коли не отделились они от Вулкана-отца и Горы-матери, не стали самостоятельными женами и мужами? Чем отличаются эти ведомые, несчастные создания от морионов, сосудов воли их мудрых строителей? — гаркнул Арон, и стиснул трибуну крепче своими продолговатыми, серыми пальцами. Нервничал, и это было заметно. Нашелся бы только смельчак вроде Ура, и каков был бы шанс заявить о себе, пошатнуть крепко вросшего в пол Обсиса вечного Арона Лэра! Но такого храброго не оказалось здесь, не окажется и после. Во многом это воздержание, продиктованное робостью жалких людей, и разрешило их судьбу. Арон удовлетворился новорожденной тишиной, что была ему ответом. Самым ясным и честным откровением. Судьба жриц Жэрла была определена. Где-то там, далеко, в небесном остроге, бурое облако проглотило солнце, и в Обсисе стало темно. «Дождь, словно и не было зимы», — подумал тот, кто вспомнил о ближнем. «Дождь — знак, что правда на моей стороне», — вспомнил тот, кто подумал о себе. *** — Смотри, Арон, до чего же хороши зерна граната по летней поре, — воскликнул Насир, разверзнув карминовую плоть и явив другу жизни сердце и легкие чудесного фрукта. — Зернышки — чем не россыпь из яшмы и рубинов? Но что еще прекраснее, родной мой, так это то, каковы они на вкус. Отведай, ибо сердце мое не посмеет больше ждать. Арон Лэр был по тем дням совсем невелик — едва ли минуло пятьсот лет со дня, когда его извергло чрево добродетельной матери-кости. Служил главным жрецом при Жерле — величайшем сокровище «града на горе», чья сила питала каждую остроугольную вену на Черной скале, и щедро одаривала живущих на ней костей своими подарками — в основном обсидианом, с которого начинался любой Труд. А еще Арон был тем, кого мы бы сейчас смело нарекли художником — стенописцем-искусником, посвятившим свою жизнь чистому творчеству. Тогда еще не было морионов, а Обсидиановые Врата едва приоткрылись для пытливых ученых людей, сокрытых матерью-Горой от лишних глаз и ненужных ушей. Арон и Насир были первыми шакумиатами, коснувшимися дверей к величайшей мудрости их овеянного легендами и преданиями доблестного рода. Арон провел кончиками своих бледных, тонких пальцев по каждой косточке гранатового сердца, обласкал каждое зернышко, прежде чем взял одно и поднял к солнцу. Супротив грозного светила маленький камушек граната переливался всеми оттенками алого, и краше ничего благородный Лэр отродясь не видывал. Точно зачарованный замер он, крутя зернышко между подушечек и фаланг, силясь разглядеть новые грани и запечатлеть в памяти этот волнующий цвет. Насир, завороженный не меньше, но не гранатом, а красотой своего Единственного, не решался даже дышать глубоко — не дай утукку разрушит эту меморию. — Дивно красен твой «гранат», и снаружи… — Арон медленно положил маленький «рубин» себе на язык и прикрыл глаза с почти порочным выражением удовольствия на лице. — …и внутри. Лэр редко улыбался, но фруктовая горечь терпко вязала язык, и уголки его тонких, ухоженных губ непроизвольно потянулись вверх. Насиру больше ничего и не нужно было, чтобы, охваченный внезапным чувством, он припал к твердому носку дорогой туфли и мягкому жреческому облачению, бросившись на колени. — Все гранатовые сады Табулы, мой Арон, твоими станут. Вес несдержанных обещаний и опрометчиво брошенных слов праэсертима давил на старого Арона не меньше, чем груз собственных пригрешений. Старейшина не заметил, как минула тысяча-другая очень странных лет. И вот, он стоит на возвышенности, покинутый и в какой-то мере отверженный, его удел старика — наблюдать, как быстротекущее время встречает молодых, а с ним, похоже, прощается. Как долго уже отцветает его гранатовый сад? Этот сезон станет для него последним, и Арон это знал. Предчувствовал окончание, ведь вечность неподвластна даже долгожителям-вюрфельшпильцам. И жизнь оборвется, и любовь. Этот краткий в масштабах существования кости миг перед последним теплым лучом солнца изрядно затянулся. Когда Шамшу в последний раз погладит его открытые щеки, тогда и возрадуемся. Ждать оставалось совсем недолго. Последнее гранатовое дерево вот-вот сбросит последний пожухлый лист, его унесет весенним ветром на расколотые льдины рек бескрайнего континента. Всех садов Табулы Арон так и не получил, но он хорошо помнил, как летом пахли и сочились соком рубиновые гранаты. Это ведь было, казалось, не так уж и давно… Или память ослабевшая подводит? Было горько поначалу, а потом прошло, успокоилось ретивое, ведь в Вюрфельшпиле всегда можно найти, чем себя от самого себя же и отвлечь. Было бы желание, а лишняя работа найдется. С уходом Насира Арон был единогласно избран полноправным абсолютным правителем Совета, ведь никто не мог решиться занять место Ура. Вопреки общему заблуждению, «свято место» всё-таки бывает «пусто». Исчезли не только вещи, принадлежавшие Насиру, но и душа тех келий, в которых он проводил свои долгие вечера не на чужбине. Сам Арон, пускай и не признавался, потерял что-то важное и больше никогда не восполнил эту потерю. Арон услышал стук позади себя и обернулся по-старчески неуклюже, перенеся вес с больной ноги на здоровую и завалившись куда-то на левый бок. Ветка, которую он гипнотизировал взглядом прошедшие полчаса оказалась совершенно пустой. На базальтовом полу, прямо под ней, лежал сгнивший до самой веточки гранатовый лист. Он посерел от времени и непогоды. Верховный старейшина сложил голову, пряча скорбь за длинными белыми волосами. Последний сезон для этого сада подошел к концу. Новым гранатам расцвести не суждено. Теплицы с той поры, когда были сломаны неисправным морионом, больше не могли сохранить ни одного здорового дерева. Это была красивая метафора, которая говорила с Ароном честно и открыто: тебе, одинокий, пора на покой. Даже Сады больше не станут твоим убежищем, а руки Единственного не согреют твои крошащиеся кости. — Великий Лэр! — позвал Моставель, один из самых «юных» членов Обсиса. В сравнении с почтенным возрастом Арона эта Кость была совсем еще мальчишкой. Тот, кто разрушил уединение старца, поклонился в пояс и закрыл глаза ладонью. Арон поджал свои сморщенные губы и поиграл желваками. Не с доброй, видно, вестью заявился юноша в Сады. — Мы получили весть с нардской равнины. Я полагаю, что об этом не стоит распространяться братьям и сестрам. Арон снова ничего не ответил. Игнорируя хруст собственных колен, опустился к полу так низко, что полоснул жидкими волосами по базальту — зрение тоже слабело с каждым днем все сильнее. Нащупав лист, с величайшей осторожностью поднял его и показал солнцу, чей красный серп почти скрылся за розовой нитью горизонта. Сквозь черные пятнышки и тончайшие прожилки алое зарево румянило располосанное морщинами дряхлое лицо. Впалые черные очи не боялись ослепнуть — страшнее, верно, было прозреть. — Мне… можно продолжить? — неуверенно спросил Моставель, трижды пожалев о том, что согласился поработать посланником. Арон хранил молчание. Ласковый восточный ветер, совсем не холодный, как вчерашний, носитель завистливой зимней злобы, тронул острые скулы и редкие волосы на загривке. Обнял умерщвленный лист, чтобы забрать с собой, в долину вечности, в мир, что прячется за ровной косой горизонта — туда Шамшу возвращается каждую ночь, в объятия своего небесного возлюбленного — Неба. Опустевшие пальцы дрогнули — от старости, а не страха. — Насир Ур отправился в царство Шамшу. — Его последнее путешествие. — крякнул Арон в убогом подобии усмешки. — Он… не оставил после себя напутственного слова, как будто и сожалений у него не осталось. Вот видно — великой был Костью наш славный Насир! Тонкая слеза скатилась по морщинистой щеке, и впиталась в мягкий черный омофор. — Если он и был кем-то, то только дураком. Благодарю тебя за весть, Моставель. Можешь теперь и оставить меня. — юноша быстро кивнул и, прикоснувшись двумя пальцами к испорченному витиумом[1] запястью, поспешил ретироваться из вечернего сада. Арон провел пальцами по сухой, безжизненной ветке, и закрыл глаза. Недолго придется Насиру наслаждаться обществом солнечного бога. Арону не терпелось о многом с окаянным Уром побеседовать — они растили гранаты в той же земле, которую засеяли невысказанными словами и удобрили умолчанием. Как же там было, как Насир тогда сказал…? — Мы окрасим нашу Гору цветом граната, и будет она, Гора, цвести, покуда жива моя любовь к тебе. *** Всё, что я проецирую тебе, Человек, имеет для этой истории большое значение. Даже разрозненные, как тебе думается, фрагменты, которые ты наблюдаешь не глазами, а открытым мне сердцем, со временем сложатся в одну причудливую мозаику. Если проявишь, конечно, достаточно терпения и не будешь меня торопить. Сказ предстоит долгий. Лист, который сорвался с сухих, костлявых ладоней Арона Лэра, не улетел далеко. Он рухнул под ноги мальчику Шаху, который, пропустив вечерние штудии и наворовав фруктов с соседского сада, немного заблудился. Все его друзья часа два назад разбежались послушно по родительским домам, никто не остался на «последнюю, ну точно последнюю!» забаву. Шах решительно обиделся на недостаточную преданность «свиты» и, надувшись, зашагал куда глаза глядят — авось и выйдет куда-нибудь. Если долго куда-то идти, то, несомненно, куда-нибудь придешь. Обида точила мальчонку изнутри, и тот в сердцах наступил на листочек, раскрошил его подошвой своих миниатюрных сандалий. В ту минуту заслышал ревущие, стонущие голоса. Шах старался не подавать виду, даже наедине с самим собой, что страшно боится призраков. Силился не обращать внимания на то, как трясутся его маленькие плечи и дергается крошечный кадык. Чем дальше шел отрок, тем звучнее раздавались средь безучастных скал пугающие стоны. Их было больше, чем один или два. Когда звук стал совсем громким, мальчик выпустил хурму с яблоками из рук и прирос спиной к скалистому выступу, чтобы остаться незамеченным проходящей мимо странной процессией. Один плод неудачно выкатился из-за отвесной каменистой арки и коснулся пятки одного из участников движения. Он, что было удивительно, единственный в этой шеренге не рыдал и не корчил рож. Его выделяла еще одна особая деталь, и Шаху сперва подумалось, что он со страху начал бредить. Подросток поднял хурму и оценивающе на нее взглянул. Понять, девушка то была или юноша дюже стройный, было невозможно. Но удивительнее были волосы — белые, цвета первого снега в месяц Обсидиана, ниспадающие ровным каре. У других людей в процессии черные волосы были засалены, спутаны или торчали во все стороны. Вокруг некоторых летали мушки. Стоял тяжелый, гнусный смрад, запах прелых тел и испражнения. На лицах шествующих не было и тени мудрости — их глаза были пусты, рты открыты, а подбородки мокрые от стекающей слюны. Батюшка, верно, не сказки рассказывал. За скалой шествовали геахты, недоразвитые люди, подгоняемые кем-то из Костей. Не женщины и не мужчины, не дети и не взрослые. Ничего страшнее в своей жизни маленький Шах еще не видел. Беловолосый, правда, выглядел (или выглядела?) вполне разумным. Острый, ястребиный и очень недоброжелательный взгляд его упал в направлении выкатившегося плода хурмы, и у Шаха сердечко убежало в пяточки. Однако выходить из строя неизвестный геахт, похоже, не собирался. Кость-поводырь замер и громко крикнул замершему подростку. — Эй, Нилуфар, что встало?! Вперед пошло, вперед, вперед! Не задерживай движение! — и для придания себе большей значимости Кость рассек ветер плетью для козлов, которую не выпускал из рук, пока шел. Блондин хмыкнул и смачно прокусил тонкую кожицу фрукта, прежде чем неторопливо двинуться вперед, широко расставляя ноги. Шах проводил взглядом необычного геахта и лишь когда процессия скрылась в пещере неподалеку, решился выйти на дорогу. Подбирать фрукты не стал — страх дал о себе знать, и мальчишка, сдерживая рвущиеся из глотки вопли, понесся вниз по взгорью. Ему было жизненно необходимо рассказать об увиденном сестрице — а о всём прочем и думать забыл. Тогда-то, выходит, мы с Шахом и встретились… Кто бы мог подумать. Даже такой совершенный морион как я удивляется этому интересному стечению обстоятельств. То ли еще будет!.. [1] Речь идет о дефекте кожи «витилиго».