Монохромный ватанам

Шах спешил домой так, что совершенно не замечал редких людей ни рядом, ни перед собой. Узкие лестницы из ровно стесанных камней заменяли вюрфельшпильцам улицы – они петляли, горбились и подпрыгивали, и мальчик едва удерживал равновесие на особо крутых спусках и подъемах, перелетая сразу через две ступени, чтобы только успеть, чтобы только сохранить в памяти свежее воспоминание. А в голове лишь одна и та же последовательность образов – беловолосый геахт, мерзкие мушки, хурма, Кость-надзиратель, и снова – белоснежные пряди, танцующие на легком горном ветру. Геахт, геахт, геахт…! Шаху случилось повстречать Изгоев – самых настоящих, из плоти и крови: грязных, отталкивающих одним своим видом несчастных людей – или жалкие подобия людей. Это описание больше подходило под новую вюрфельшпильскую реальность, о которой маленький Кость узнал так рано и так невовремя. Знала ли сестра? Только она могла бы ответить на живой рой вопросов, от которых было никуда не деться. Но, в своих переживаниях и страхах, малыш совсем позабыл о том, куда утром ходила его любимая сестрица. Только остановившись на самом пороге небольшого, но гордого домика на самой окраине каменного города, отрок вдруг собрался с мыслями и обнаружил, что сейчас вся его семья должна праздновать посвящение Шаны в айштады, и за этим как раз он собирал хурму – любимое лакомство сестренки! Стало даже стыдно. Хурмы не собрал, сам стоит весь в грязи и пыли, почесывая пяткой лодыжку, да еще и на семейный ужин прилично запоздал. Надо было придумать заранее крепкое для себя оправдание, прежде чем обрадовать своим присутствием папеньку и маменьку. Папенька-то простит, а вот маменька может и накостылять за неприличие. Немного, правда, времени дали Шаху на раздумья. За плотно закрытой малахитовой дверью (от малахита там было-то всего лишь пара камней, но Шаху больше нравилось называть входную именно так) завозилась, засуетилась матушка. Ее негромкий голос звучал громче обычного. - Куда запропастился этот маленький сорванец?! Уже совсем стемнело. Душа моя не на месте, Карн, я все же пойду и поспрашиваю соседей. Может, он у Хрома, может, у Хорры… Да где угодно! Нет, Шана, кушай, сегодня мы отмечаем очень важный день. Подбрось лучше углей… - последние слава Шэрла произнесла, отодвигая ширму в сторону, и каково же было ее изумление, когда драгоценный сынок ее оказался прямо у нее перед носом. Чумазый, неопрятный, шебутной – но свой. Шах покосился на хлевные срады, в надежде, что матушка его накажет словесно и заставит сидеть в срадах, пока бледнолицая Маха не будет в своей самой высокой точке - наблюдать за барашками. Всяко лучше, чем колючкой по пяткам. Однако Шэрла не хотела портить праздник дочери лишними разборками. Позволив злобе схлынуть, и уступить место радости встречи, женщина покачала головой, прежде чем заговорила, вполголоса: - Шах, хотя бы сегодня можно было прийти вовремя? У твоей сестры – великий день, разве не хочешь ты разделить с ней ее большое счастье? Вы же семья, а ты брат, ты – ее поддержка. Ага, значит, хлестать не собирается. Тогда в ход пойдет любимая тактика мальчика – она всегда работала безупречно, особенно с мамой. - Вот всегда, всегда вы так! – вскричал, намеренно на высоких частотах, смуглолицый детина, и пустил стыдливую слезу. – Всегда – Шана то, Шана сё, а меня вы не любите! У вас всегда Шана самая хорошая, а мне так одиноко, так больно – вот я и убегаю куда подальше, все равно ведь видеть меня не желаете… А теперь – под невидимые аплодисменты – разреветься, да погромче, чтобы точно услышали семьи по соседству. Шэрла тяжело вздохнула – конечно, трюк сына она давно успела раскусить, хватило первых двух раз, но выдерживать его показательные слезы она никогда не могла – и поэтому толкнула в теплый, пропахший копотью дом, прямо к столу. Мальчик, завидев пирог с облепиховым вареньем, быстро стих и глуповато улыбнулся сестре, а та улыбнулась ему – с легкой, беззлобной смешинкой. Все расселись. Шэрла – во главе стола, Карн – по правую руку от нее, Шана – напротив отца, а Шах – рядом с ним. Это не было случайной посадкой. Так было заведено: главой дома должна быть самая старшая женщина в роду, а если ее не было, то только тогда главой мог стать мужчина. Предполагалось, что именно Шана в будущем будет главным лицом целой семьи Нир. Женское начало символизировало Гору-Матерь, с Горы-Матери всё и повелось. Поэтому такой порядок никто не пытался оспаривать, ни раньше, ни потом. - А знаете, что я увидел сегодня? – встрял Шах, даже не успев вознести молитву Шамшу перед едой. - Шах! – с укоризной обратилась мама. – Сегодня – день Шаны. Мы обязательно выслушаем тебя, но позже. Прояви терпение перед сестрицей. - Матушка, полно тебе. Пусть расскажет, куда мы торопимся? Мне, например, очень интересно послушать. Брат пропал на весь день, да и я хороша – вместо того, чтобы явиться домой до заката, гуляла с моими новыми друзьями из Врат. Прости, братик! – произнесла Шана с искренностью, в которой было грешно усомниться. Шаху отчего-то стало неловко, и он потупил взор, с решительным намерением замолчать до конца вечера. Шэрла махнула рукой и развернулась к дочери, ее черные узкие глаза блестели живым задором. - Ну, расскажи, не томи – как всё прошло? Карн закивал головой, отрезая широким ножом кусок пирога для любимого насупившегося сына. Пусть займет рот чем-то более полезным, чем стрекотня. Шана помялась мгновение-другое, поиграла пальцами на столе, и начала, неуверенно и робко. - Ну, начнем с того, что я чуть не испортила всю церемонию посвящения… - Как же ты могла, девонька?! – вскричала мама, всплеснув руками. - Ну, продолжай. – кивнул папа и откусил от своего пирожка. - Нет, маменька, тятенька, сделала-то я всё верно, как моя наставница мне и слагала, но в последний момент, когда были брошены кости… - Шана сглотнула, не решаясь продолжать. Ей стало в одночасье мучительно стыдно признаваться в том, в чем та была совершенно не повинна. Затрепетали нежные, пушистые ресницы, задрожали полные губы – вот теперь и она, точно, как брат, качает головой. Шах вздрогнул и протянул к сестре свою крохотную смуглую ладошку – он умел сопереживать не меньше, чем врать и юлить. Тепло пальчиков придало Шане смелости, и та заговорила вновь, уже увереннее: - Одна из костей упала ребром, да так и застыла. Шэрла и Карн одеревенели, уставившись на дочь во все глаза. Потом, почти в совершенной гармонии, наклонились вперед к столу, вслушиваясь в то, что рассказывала айштадка дальше. - Потом, правда, упала как надо, и меня приняли. Но тятенька, ты ведь рассказывал, что это… - …дурной знак?! – вскричал Шах и чуть не подавился недожеванным пирогом. Шана кивнула, соглашаясь с братом. - Но я ума не приложу, чем же я могла разгневать Вулкана-Отца и предков нашего народа, раз их решение было таким смутным. Это всё очень меня беспокоит. Но, может, я и не должна тревожиться? Может, это какое-то суеверие? Шэрла медленно встала из-за стола, ни говоря ни слова, и ушла в другую комнату, собственной тени бледнее. Голос давно минувших лет воззвал к ней, и Нир понял, что это могло быть. Карн нахмурился и откинулся на спинку стула, погружаясь в размышления. - Припоминаю я, Шана, слова недобрые… Не слышали их уши мои, но верен я речам моей праэсертим так же, как верен я себе и своему сердцу, чьи намерения чисты. Но не морочь себе голову, пустое это, как пуста любая злоба, рожденная руками и устами человеческими. Да, это… Это всё пустое. – Карн замахал руками и хлопнул в ладоши. – Я схожу в подпол, заберу вино. Ну и что, что не в праздник – у нас праздник! На самом деле Карн шел не за гранатовым снадобьем радости – он спешил разыскать возлюбленную жену: та наверняка сейчас боролась с призраками один на один. Похлопав Шаха по плечу, мужчина покинул освещенную горницу, передав права старшего неугомонному сынишке. Тот, решив, что теперь он точно как взрослый, скрестил ручки на груди и начал свой смешной допрос: - Ну-с… - Ну-у-у-с…? - Ну-с! - Я вас слушаю, храбрый воин! - Сестрица, вопрос есть у меня! - Какой? - Большой! - Ага, я слушаю! Вся внимание! - Так вот-с… - Шах потер ладошку об ладошку и хитренько ухмыльнулся. – С кем это моя сестричка ненаглядная вечером прохаживалась, м-м-м? С какими-такими «друзьями из Врат»? Вот про них расскажи, а все эти ритуалы и кости – скука смертная! Шана рассмеялась, а потом наклонила голову поближе к лучине, чтобы скрыть занявшийся на налитых щечках румянец смущения. Ей очень хотелось поведать обо всем, что происходило после Церемонии – о танцах до упаду, о красивых разумом мужчинах и женщинах, о глазах столь глубоких, что в них можно увидеть мир иной, отличный от нашего, и не вернуться обратно. Но она медлила, не знала, как продолжать, ведь каждая мысль её цеплялась за новое знакомство с её первым Наставником. Учителей в жизни Шаны-шакумиатки было предостаточно, но это были мимопроходящие. В её личном росте никто не был заинтересован по-настоящему, ведь за всеми учениками не так-то просто уследить, но теперь она – айштад, и к ней приставили мудреца, он будет учить только её, и так до времени, пока Шана не начнет обучать кого-то сама. - Сестрица…? – похоже, девушка и забыла, что с кем-то поддерживала беседу. - У меня появился Наставник, Шах, один из самых способных молодых дарований Горы-Матери! – с воодушевлением произнесла старшая, и зрачки её восторженно заблестели – то заиграло пламя тлеющего огарка в отражении невысоких потолков. Шэрла шипела от боли, которую причиняла нежной коже своих огрубевших пальцев заостренными ногтями. Давила и терла, пока не проступит кровь. Иногда, заместо этого занятия, она разгрызала губы до рваных ран, черные рубцы от них заживали долго. Неприятное, неестественное ощущение удерживало её самые неприглядные мысли в узде. Но спокойная поступь знакомых шагов заставила хранительницу очага отвлечься и прекратить мучения. - Я не думаю, что над нашей крышей сгущается грозовая туча, - Карн привычно оперся одной рукой о деревянную ширму, а другой подбоченился. Эта поза казалась расслабленной, но то лишь видимость – напускное спокойствие скрывает истинные сомнения. Ниру-старшему хотелось успокоить жену и спасти то, что осталось от её заусенцев. Чувствовать душевную муку праэсертима как свою – не это ли главное доказательство Связи? – По крайней мере, мы это преодолеем, если будем держаться вместе и не сомневаться в ней. - Шану я не виню и не подозреваю ни в чем, а всё, что может произойти – лишь гневный рок, исполненное желание, порожденное желчным, мелким сердцем… - Вулкан-Отец и Шамшу не внемлют мелочным помыслам, Шэрла. Они куда выше, чем вся эта мерзость, да и твой отец… - Что – мой отец, Карн?! – сорвалась мать и снесла рукой старый муталат дочери, покоившийся на треугольном столе под окном в её крохотной спальне. Нир, будто извиняясь, показал открытые ладони и выставил руки вперед – сейчас не лучшее время для старых споров. – Он велик, и его величие сделало Вюрфельшпиль тихим пристанищем для отвергнутых, для нас, и до нас – для наших матерей и отцов, чей путь через страх привел их к мудрости. Арон был одним из них. Лишь уход Насира исказил его светлую волю: он был другим, а теперь, на трибуне славного Обсиса, я вижу чудовище, чьи пророчества имеют одно поразительное свойство – они всегда исполняются. И вот – первое предупреждение! Даже богам не под силу остановить его разбушевавшееся сознание. Но того проклятья бы не было, если бы Шамшу не удостоил меня чести выносить нашу с тобой дочь… ..Нет, если бы еще давно я оттолкнула твою протянутую руку, не позволила Гранатовой ночи зачаровать меня. В несчастье моего рода виновата я, я сама, не отец, не он, но я!.. - Довольно! – крикнул айштад и стремительно сократил расстояние между ним и женой. Шэрла охнула и попятилась, раскидав слезы по трясущимся рукам. Она не помнила, чтобы Нир когда-нибудь терял самообладание, с ней ли или с гостями. Детей своих он обожал и так. Но в этот вечер её праэсертим переменился и показал давно забытую решительность. – Довольно отбирать у грешников их грехи, потому что это то, к чему ты привыкла. Арон Лэр в первую очередь смертен, как ты, как я, как наши дети, он не ровня Шамшу, так и не равняй их больше! Слова ослепшего душой старца – просто горькие отповеди. Мы способны обратить их в пепел, развеянный ветром. - Карн… - прошептала несчастная женщина и спрятала голову в неширокой, но самой теплой груди на свете. Супруг прижимал ее к себе за содрогающиеся плечи и не торопил. Тяжелые чувства, если их не отпустить, не дадут душе оторваться от земли, душа не достигнет небесных дворцов Шамшу и не найдет успокоения. Лучше слез лекарства не найти. В другой комнате было шумно от зарождающегося спора. - И что он, наставник твой, прям так хорош, как ты о нем говоришь? По твоим рассказам – сущий грубиян! - Так нет же, Шах, дара без обмена. Анхер – серьезный и грозный муж, он не следит за красотой речей: разменял ее, видно, на таланты, а их он носит гордо, как дамы носят на груди яшму с позолотой. Шах нахмурился и обошел стол кругом, скрестив руки на груди. - Ежели обидит он тебя, сестрица, ух я ему..!! – и кулачком пригрозил куда-то в потолок. Шана хихикнула в ладошку, представив себе умилительную картину: вот её младший братец скачет с булыжника на булыжник, пытаясь достать Анхеру хотя бы до плеча. - Навоображала ты себе чего-то, вижу по лицу! – вспыхнул отрок и отвернулся, надувшись. – Ну и что, что я не дорос! Зато прицел у меня отменный! - А ну доставай рогатку! Не вздумай, Шах, даже не пытайся! – воскликнула Шана и бросилась к брату, а тому только этого и надо было – заливисто гогоча, мелкий проныра понесся кругами по обеденной, спотыкаясь о метлы и табуретки, а старшая гонялась за ним, приняв правила игры. Шана выросла, но не слишком, чтобы не разыграть с братцем партию в салочки. Долго бегать не случилось: детей окликнули отец и мать, воротившиеся из погреба с двумя большими слюдяными сосудами в руках. В них плескалась багровая жидкость, а из горлышек доносился терпкий, богатый аромат. - Не нагулялись еще, гулёны? – усмехнулся глава семейства и первым поставил ношу на стол. Столешница жалобно скрипнула под тяжелым дном. – Возвращайтесь за стол, Шану славить будем. Я в дверях услышал знакомое имя. Не почудилось ли мне, дочка? Шана зарделась и устроила себя на треугольной табуретке. Впечатлений было так много, что она не знала, о чем рассказывать дальше. Карн решил за нее, и, дождавшись, пока семья снова соберется вместе, заговорил: - Анхер, хм… Навевает воспоминания. Ну, каков сейчас он из себя? Заматерел? - Ужель ли знаешь его лично, папанька? – спросила дева, отломив от остывшего пирога небольшой кусочек. - Как же не знает, милая, он ведь и спас Анхера от того злополучного мориона! – вклинилась мама и налила Шане первый бокал. Ночь предстояла длинная. - Ну дай мне самому рассказать, заботливая моя! – шутливо возмутился отец, на что Шэрла задрала нос повыше, в точности как ее младший ребенок, и развела руками, мол, вещай, оратор, даю тебе слово. Не обижалась, они это уже давно проходили. – Да, мама твоя говорит верно, да не по порядку. Ну, не гневись, сокровище, я любя. Был я тогда очень молодой, гораздо моложе, чем сейчас. Работал в теплицах, дело спорилось, и нареканий не было. Как и, если так задуматься, проблем с управляемыми артефактами. Морионы работали исправно, мне можно было расслабиться и большую часть Зимы просто наблюдать за ними. Самонадеянность – меньший из грехов, но будь я более внимательным, то заметил бы испорченную гравировку еще до того, как в теплицу зашел подросток, чуть постарше Шаха он был. Я сначала не понял, как он там оказался, но пораскинув мозгами, я осознал, что в дальней теплице была небольшая щель, которую он, возможно, сам и выскреб. Анхер, я полагаю, и до нашей встречи проникал ко мне на работу, чтобы… - Чтобы что? – перебил Шах. На этот раз его затыкать не стали. - Чтобы увидеть морионы и посидеть над ними. Наверное, он и испортил гравировку своим скребком, но что уж сейчас об этом. Главное, что обошлось. Карн опустил глаза и свел брови вместе. Он выдержал паузу, чтобы вспомнить эпизод из далекого прошлого во всех подробностях. Шана обеспокоенно вгляделась в посерьезневшие черты отца. Похоже, в тот день произошло что-то по-настоящему пугающее, если папа замолчал на полуслове. - Что тогда произошло, папанька? – вполголоса вопрошала девушка. Шэрла нашла ладонь Карна под столом и согрела ее в своей. - Подросток вылез из гранатового сада, побежал на меня, споткнулся – и упал, рассек переносицу, сбил кулаки в кровь, колени в мясо, а следом за ним вылетел неисправный морион, который привел в движение солнечные пластины крыши. Невидимая сила разбила их направленным давлением. Еще немного – и они бы рухнули крупными осколками прямо на ребенка, я не мог этого допустить. Я выскочил, накинулся на морион и со всей дури разбил его о скалистую стену. Один удар – и пополам. Последствия сразу дали о себе знать – вышли из строя системы иригации и контроля температуры, урожай погиб в одночасье – листья пожухли уже на следующий день. Но я тогда думал только об одном – как бы малой не убился от озверевшего автоматона. Кровь его потекла бы по моим рукам, дети.  - Получается… - в ужасе выдавила из себя Шана, стиснув пальцами слюдяной стакан, от которого едва ли успела отпить. - ..Получается, морионы могут выйти из строя? Такие совершенные продукты идей человеческих… - Сломаться может всё, Шана: и морионы, и теплицы, и отношения между людьми; осязаемое и неосязаемое, видимое и невидимое. Для этого надо знать слабые места и бить по ним, не промахиваясь. Это только кажется, что мир полон случайностей, как падение костей во время посвящения. На самом деле он состоит из последствий многих закономерностей, мы их не всегда берем в расчет. Шэрла молча подливала вино. - Я сказал айштадам, что подпорки попортил я сам – не выдал парня. Он был молод, за такие проделки мог бы и в шахты отправиться, к геахтам. – на последнем слове Шах взбледнул и потерял аппетит. Казалось бы, отличный момент, чтобы свернуть разговор к теме, что висит на самом кончике языка, но мальчик не решался. Рассказ отца сейчас напоминал особое таинство, и это уже не были простые страшилки. Мама улыбнулась сыну, решив, что отрока охватил ужас от услышанного. Но, заметив слишком подозрительный интерес в глазках-угольках, на кратчайшее мгновение хмуро свела брови. – На этом историю и следовало бы закончить, но… Шана замерла в ожидании. Карн хмыкнул и ободряюще кивнул дочери. - Видать, далече истории до конца: благодаря моей девочке у Анхера появилась новая надежда. А у Обсидиановых Врат… Как знать.

***

- …Как знать. – скребок с громким железным отзвуком ударился о слюдяное блюдце и чуть не слетел со стола вместе с ним. Хозяин был в помрачении. Острый подбородок весь в копоти, сажа осела на кончиках острых усов. Пальцы в напёрстках рисуют квадраты по каменному бруску, но не оставляют следов. Их касания мимолетны и зыбки, а взгляд творца рассредоточен. - Вы сомневаетесь в решении Старейшины Лэра, учитель Марек? – подал голос черноокый юноша с кривым носом. Щербатое лицо его выражало искреннее изумление. Но он не допытывался. Не видел в том резона, или знал, что наставник всё равно ответит на невысказанный вопрос. - Никогда не сомневается только глупец или престарелый. - О, в который раз я это слышу… - Не дерзи, Ияр, но внемли тому, что я скажу: я не знаю, прав ли был Арон, когда отослал подальше свою единственную дочь. Но в его речах о грядущем ошибки нет. Будущее Вюрфельшпиля стоит на обсидиановых ногах морионов. - Хорошо, что не на глиняных. Ну, я где-то слышал что-то такое. Марек метнул в юношу взгляд, от которого увянут даже васильки. Тонкая линия его гордых губ свернулась в петельку от раздражения. Ияр Акту, едва оперившийся сокол среди немолодых старейшин Обсиса, обезоруживающе улыбнулся. Причуды его наставника страшили Акту не больше, чем гроза в летнюю пору. - И всё-таки вы сомневаетесь. Ну прав же я, прав ли? – закивал лихорадочно головой. - На месте Арона каждый уважающий себя Кость поступил бы точно так же. Жребий был брошен уже давно, и Насир тогда проиграл. Что толку ламентировать? Поэтому Лэр прав. Я не собираюсь это оспаривать и тебе не советую. - Не то, чтобы я хотел. Право слово, заходитесь с ничего! Учитель! – рассмеялся Ияр и схватил Марека за плечи одной сильной рукой. Нир задёргался, словно шершнем ужаленный, и нервно сгорбился. Нежелательные прикосновения. Они встали за стол. Магия, которая вот-вот начнется здесь и сейчас, начала питать собой воздух, которым дышали эти двое. Марек думал, что это дело привычки, а Ияр видел в этом связь, протянувшуюся между ним и учителем. Сердцу невозможно приказать, считал Акту. Сердце можно только слушать. Но слышал ли Марек робкий шепот своей потерянной души? От чего он бежит, не оглядываясь? Несётся, не чувствуя ног и земли под своими ногами, не обернется и раз, не заметит, что грудь начинает болеть и сжиматься при каждом новом вдохе, не почувствует, как тяжёлая тошнота ползет вверх по его измученной гортани. Таков бег от самой жизни, и Акту слишком рано понял, что от зверя не бегут — его приручают. Только так можно победить любое испытание, с которым не посчастливится столкнуться. Юноша задаёт рискованный вопрос: - Почему вы пошли в айштады, учитель? - Куда все шли, туда и я пошел. Работай, Ияр, поговоришь на перерыве. — искусные пальцы гравировщика не скользили, а порхали по пустому мориону. Очень скоро новый исполнитель примерит свой первый костюм. Каким он будет? Каким людям послужит этот инструмент? - А я из любопытства. Хочется посмотреть, на что я способен. — добавил Акту и заткнулся. В отличие от Марека, тот не ласкал морион, а хлестал по нему рубанком, точно веником. - Это не самый верный в моем понимании путь, Ияр. Но не мне тебя сводить с него. Я однажды узнал, что любопытство временами бывает страшнее самой томительной скуки и набившей оскомину привычной рутины. Ияр удивлённо взглянул на учителя и чуть не полоснул рубанком себе по пальцам. Вовремя отскочил. Нир строго кивнул на брусок и молвил: - Не оставляй работу незаконченной. Сейчас же воротись. - Знаю, знаю. — молодой человек снова накрыл рубанок своей грязной от стружки рукой, но замер в нерешительности. - И вы никогда не задавались вопросом, зачем вы этим всем занимаетесь? - Нет. - буркнул Марек и перевернул прямоугольный морион нижней гранью вверх. — В отличие от моего брата, я не задаю лишних вопросов. Ни себе, ни людям. - А прав ли был Арон, когда дал Анхеру, метису с трудностями в обучении, стать айштадом? – не унимался Акту. У него сегодня было особенно болтливое настроение. Марек удивлялся – неужели с женой своей ни о чем не беседует? Ияр постоянно рассказывал учителю о своей молодой супруге, но со временем рассказы стали повторяться, интересные истории исчерпались. - Похоже, у вас не ладится. – озвучил свою последнюю мысль старший искусник. – Ну, с Фирой. Акту тут же подскочил и отчего-то зарделся пунцовым. Глаза его забегали в чрезвычайном волнении. Руки вспотели, инструмент того гляди выскользнет из взмокших пальцев. С тихим стуком парень положил орудие своего кропотливого труда рядом с незаконченным морионом и глубоко вздохнул. - Да нет, наставник, всё по-прежнему. У Ияра по-прежнему нет никакой жены, ведь он ее выдумал, чтобы иметь возможность подобраться ближе к нелюдимому Мареку Ниру, не принимающему самой сути праэсертимов. Последний как-то раз говаривал, что любовь вскружила голову его родителям настолько, что от этого головокружения они так и не оправились, и бросили превосходные места в Обсидиановых Вратах. Это обстоятельство чрезвычайно рассердило мужчину, и тот решил во что бы то ни стало не превратиться в копию своих отвратительно легкомысленных предков. К слову, они и сейчас жили в любви и радости где-то на подножье. - Хм. Отвечая на твой озвученный ранее вопрос про Анхера, я и сам не полностью согласен, но, как выяснилось, Нарец очень способный искусник. Я бы даже сказал, что его разум граничит с хорошо контролируемым безумием. Эти завиральные идеи, эти странные мечты… Но они сбываются. Если Анхер не прекратит мечтать, возможно, Вюрфельшпиль изменится навсегда. - В лучшую сторону? - Конечно. Изобретения Нареца дают надежду Обсидиановым Вратам, это глоток свежего воздуха, ведь старцы, похоже, не справляются с течением времени. Поэтому нужны такие молодые и амбициозные создатели, как Анхер. Как ты, Ияр, если не будешь тратить драгоценное время своих творений на пустую болтовню. Акту расхохотался и с чувством облегчения вернулся к гравировке. Он позволил себе последнюю отвлеченную мысль, которую, впрочем, тут же отбросил, но я вижу свой долг в том, чтобы поведать её Тебе, человек слушающий. Ияр подумал, что ему отчего-то не хочется знать, как может измениться Вюрфельшпиль от мечтаний Анхера Нареца. От себя добавлю, что молодой искусник оказался проницателен, но неглубок. Поэтому наша история продолжается.

***

Крики соколиков разорвут тишину. На самой вершине всегда холодно и тихо. Лишь гул ветра и песни диких птиц станут тебе, одинокий и гордый скиталец на прогулке, верными спутниками. Мой создатель, верно, мысли твои были неблагозвучны и бессвязны, пока не зачал ты семя своей главной Идеи однажды, вот в такой золотой полдень, но ты проходил по этому плато несколько Зим и несколько Лет, отчего же только сейчас ты решил обо мне задуматься? Я никогда не пойму, как это происходит. Как падение маленькой гальки предвещает оползень, так и мельчайший из брошенных Фатумом знаков порождает на свет чудовище, подобное мне. Да, и… Оползень никогда не спускается один. В отличие от Анхера Нареца. Вы только посмотрите на него. Можно было бы спуститься по чуть более оживленной широкой тропе, усилиями морионов превращенной в крутую, но проходимую лестницу. Нет, старший айштад пойдет другим путем. У него на лице всё написано – его любимые соколы хмурятся точно так же. Я где-то слышал, Человек, что животные-компаньоны перенимают черты своих хозяев. Похоже, это наш случай. - А!!... – подошва туфель Анхера проехалась по свежей грязи, и если бы не угодливо выступившая из горы скала, Нарец бы пересчитал головой все ухабы, и на этом наша история подошла бы к счастливому концу. Но нет, обошлось. Пару минут айштад пытался отдышаться, вцепившись в скалу, пока хрупкая порода не хрустнула под его пальцами. Это оказалась глыба не из камня, а из угля, еще не обсидиана, но уже не магмы. Нарец восстановил равновесие и принял более устойчивое положение тела, прежде чем медленно разжать кулак, чтобы посмотреть, что такое он оторвал. Ничем не примечательный уголёк. Искусник разочарованно вздохнул, а потом, словно увидев в этом метафору своей все еще неудовлетворительной жизни, в сердцах замахнулся рукой, с намерением кинуть этот кусок куда подальше с горы, но вдруг остановил себя и снова уставился себе в ладонь. Уголёк был причудливой формы. Он чем-то напоминал морион, но все грани были практически равны по длине и ширине. «Это странно, но я никогда не видел, чтобы в Обсидиановых Вратах кто-то делал равносторонние морионы. И ведь не задумывался ни дня, почему. В чем сложность сделать такой исполнитель? Нет, меня больше заботит, почему я сам никогда не пробовал сделать нечто подобное?» Пребывая в раздумьях, Анхер не стал торопиться выбрасывать уголек и положил случайную находку себе в карман робы. Дальше спуск показался Нарецу очень простым – размышления настолько отвлекли его от мира вокруг, что тот не заметил, как снова вышел на подножье, к городу. Чуть впереди, на большом булыжнике, сидел Кость по имени… Как там его… Неважно, ладно. Он пас горных коз, вернее, наблюдал за морионами, которые, в свою очередь, наблюдали за стадом. Выглядел этот муж очень мирно: расслабленно прихлебывал горячее и страсть какое вонючее молоко, длинным посохом рисовал на земле, и ничто его не беспокоило, пока Нарец не гаркнул так, что бедняга с перепугу не прочертил рыхлую почву уже носом, подавшись от страха всем корпусом вперед. - Кричать-то зачем?! - Я хотел задать вопрос. – взволнованно, но уже потише произнес Анхер и присел на корточки перед трясущимся пастухом. – Выслушаете меня? Кость неуверенно кивнул, и чуть подвинулся, чтобы малознакомый муж присел рядом. Но айштад не стал садиться. Он завозился в полах робы и извлек уголек с равными сторонами, поднял его двумя пальцами и приблизил к часто моргающему собеседнику. - Это что? – начал Анхер свой допрос. - У-уголь. Что это еще может быть? - Да. То есть нет. Я спрашиваю, что это за морион. Вы знаете, как такие морионы называются? Кость-пастух озадаченно осмотрел свое стадо, вернее, исполнителей, направлявших его коз по нужному курсу. Все они без исключения были трапециевидными. - А э-это что, морион? - Нет, это уголь. Допрос зашел в тупик. Нарец выдохнул и попробовал еще раз. - Видели ли вы когда-нибудь морионы такой формы? - Никогда. Но, знает Гора-мать, я и в Обсидиановых Вратах не был. Вам лучше поспрашивать там. Я… Я не айштад, понимаете… Нарец коротко поклонился, приложил два пальца к запястью левой руки, и двинулся прочь, никак не решаясь выпустить уголь из рук. Любой другой айштад на его месте решил бы, что эти размышления ни к чему не приведут. Но у нашего героя была такая неприятная особенность характера – что в голову единожды возьмет, то больше никогда из головы не выбросит. Тем не менее, Анхер сомневался, что и во Вратах ему дадут какой-то ответ, ведь он сам – айштад, да еще и старшей ступени. В своем образовании он не сомневался – ни в Шакуме, ни среди искусников никто, никогда не упоминал о кубических морионах. Анхер догадывался, почему. «Если я прав, то это сам Шамшу двигает мои ноги, руководит моими помыслами, а значит тому его высшая воля. Нет, я убежден, что и сам Шамшу о таком помыслить не может! То, что не подвластно богам и великим… То, что никому и не снилось!..»