Ошибки прошлого

Серёже нравится Италия. Нравятся узенькие улочки, нравится выпечка, нравится архитектура и искусство, нравится огромная квартира в Палермо, нравится море, климат и местный апельсиновый сок. Состояние Волкова ему не нравится. Олег замыкается. Волков дежурно целует их с Птицей в виски по утрам, обалденно готовит морепродукты, пиццу, чиабатту с пармезаном и фокаччу с вишнями. Волков дежурно устраивается в очередную кондитерскую и дежурно каждый вечер приносит букет цветов, две бутылки вина и конфеты. И почти не разговаривает с Серёжей. Птице не нравится состояние Тряпки. А состояние Волка ему нравится ещё меньше. Даже Трындец чувствует напряжение, подвязывает с дурашливым весельем, приходит к Серому и тихо тычется мордой под колено. Вечером Олег готовит макароны с баклажанами в сливочном соусе, слушает Паганини, и Серый, устраиваясь за кухонным столом, понимает, что всё очень… Как бы помягче выразиться?.. Не просто летит в пизду — уже в ней. Даже притихший Птиц от этого никнет ещё больше. И у Серого опускаются руки. — Волков, — зовёт он тихо и хрипло от долгого молчания, но знает, что Олег услышит. — По-моему, всё у нас летит к ебеням. Давай разведёмся. — Обоснуй, — спокойно произносит Олег, ставит перед ним чашку кофе, тарелку с булками и коробку конфет, садится напротив и закуривает. — Хочешь, чтобы я ушёл? Одно слово. Я уважаю тебя настолько, что не смогу ослушаться. Хочешь, чтобы я ушёл — просто скажи. — Не хочу, — Сергей тоже закуривает, прикрывает глаза и, выдыхая дым, откидывается на спинку дивана. — Да и куда ты пойдёшь?.. — Это значения не имеет, — горько усмехается Волков. — Важно только одно — чтобы тебе было комфортно. Если тебе некомфортно со мной, значит, комфортно будет без меня. — Да с чего ты, блядь, взял, что мне некомфортно?! — вспыхивает Серый, с грохотом поднимаясь, и нервно тушит сигарету. — Просто словами через рот можно?! Сказал уехать — мы переехали! Что с тобой не так?! Ходишь, как с креста снятый… Дело в том суке Ваде? Или как его?! — Я просто думаю, — пожимает плечами Олег. — Да ты что, блядь?! — ядовито ехидничает Птица. — Мы это делаем двадцать четыре на семь всю нашу жизнь — прикинь! — Заглохни, Каркуша, — командует Разумовский холодно, выдыхает и переводит взгляд на Олега. — Закончи мысль. — Я думаю: так будет всякий раз, когда мы снова засветимся, когда в дверь постучит прошлое, — он выдыхает дым, раздавливает окурок в пепельнице и на миг прикрывает глаза, — моё или твоё? Мне кажется, ты совершенно не об этом мечтал. — Леж, — улыбается Серёжа, мгновенно успокаиваясь и накрывая его кисти на столешнице ладонями, — мы же всё равно друзья, да? — Навсегда, — Волков улыбается тоже, только грустно. — Можно, я скажу сейчас кое-что не как твой муж, не как любовник — скажу, как друг — можно? — с ласковой улыбкой спрашивает Серёга. — Конечно, — такое его поведение вызывает у Олега некоторое недоумение. — Ты ебанулся?! — Серёга орёт так, что дрожат стёкла в окнах. — Что за сопли, Волков! У тебя же железные яйца! Собрался, бля! Никто не говорил, что будет легко! — Серый, да разве ж в наших жизнях хоть когда-то было легко? — Волков пожимает плечами и отводит взгляд. — Просто я так надеялся, что нам удастся начать заново, что смогу оградить вас от былого дерьма, а оно, блядь, под кожу въелось! — Это ничего, Леж! Главное ведь — вместе! — встревает Птиц, устраиваясь между Волковым и Серым. — Ты только не греби весь хлам на себя, а там, глядишь, и выплывем. Вместе! Олег не может сдержать грустной улыбки — Птиц так наивен в своём вечном позитиве, что кажется почти ребёнком, а вот Серёга вырос. Иногда Волкову кажется, что защищать и спасать Разумовского больше не нужно, нынешняя ситуация разрулится, и то, на чём держались их отношения, лишится опоры. Зачем Серому Волков, когда он сам уже давно не Тряпка? Что может дать ему Олег, кроме поддержки, в которой тот больше не нуждается? Любовь?.. Случай с Вадом реально подкосил Олега. Оказалось так просто нарушить равновесие. Но развод?.. Какого чёрта здесь происходит?! — Так, Серый! — расправляет плечи Волков, стараясь улыбнуться как можно искренней и ободряюще, — а давайте испечём шоколадный торт! Вместе! Вся эта хандра… По-моему, ты привил мне зависимость, Разумовский! — К шоколаду?! — Серёжа игриво изгибает бровь, в то время как Птиц начинает радостно щебетать: — Я обожаю тебя, Волче! Печь! Жечь! Плавить шоколад! Я в раю! Волков вырубает макароны, вываливает на стол необходимые ингредиенты и начинает готовить тесто. Птица плавит шоколад, Серёжа закидывет шампанское в холодильник. Волков варит глазурь, поправляет кольцо на пальце и думает, что всё хуйня. Они прорвутся. Если они справились с волчьей придурью, с отходняками Серого после колес, с Птицей… Спецслужбы? Международный розыск? Охота на них с назначенной за головы наградой?.. Хуйня! Они справятся со всем на свете! Вместе же? Вместе. — Дай лизнуть, — мягко выдыхает Серый, обнимая Волкова со спины, и тот аж поджимается, чувствуя, как тёплая ладонь уверенно ныряет под фартук. — Да оно ж сырое, Серёг! — как-то не очень уверенно отмахивается Волков и с изумлением смотрит на ржущего Птицу, который, хохотнув ещё раз, вставляет свои пять копеек: — Вот же! Волков! У тебя все мысли о жратве! Ему лизнуть предложили! — Пернатый… — хмурится Олег, неожиданно для самого себя заливаясь краской, а после и вовсе забывает, как дышать — Серый, нависая сзади, урчит, обжигая кожу, и лижет! Чёртов засранец! Мажет языком вдоль изгиба шеи, прихватывая вену зубами, и лижет — медленно, с удовольствием, постанывая и притираясь, вжимаясь всем телом. То, что творится под фартуком и ладонью Серёги, вызывает у Птицы довольный, удовлетворённый смешок, а у Волкова от неожиданной активности Разумовского подкашиваются ноги. — Серый, — рвано выдыхает он, цепляясь пальцами за край столешницы. Олега натурально ведёт. Так ненормально и пьяно, так по-дурному, неконтролируемо, как в семнадцать от любого случайного прикосновения Разумовского. — Леж, мне кажется, все идёт по пизде, потому что я делаю что-то не так, — почти виновато мурлычет Серёжа, прижимаясь губами под линией роста волос. — Не ты, родной, — перехватывает ладонь Серого Волков и мягко касается губами тёплой кожи, потому что ещё чуть-чуть — и Олега просто разнесёт на атомы от нежности. — Мы оба где-то ошиблись. Но единственное, в чём я уверен стопудово — никаких разводов, слышишь? — Прости, — выдыхает Серёга, очерчивая кончиками пальцев колючую скулу и улыбается. — Снова небритый, Волче?! — О! А давай мы его побреем, птенчик! Торт в духовке… Мне скучно. И… Голодно, — поджимает губу Птиц, всхлипывая. — С этими вашими разводами… Аж подводит! Свет меркнет! — театрально запрокидывает голову он. — В ушах звенит! Я вижу тени забытых предков! Олег хрипло смеётся, опуская голову. Серый тяжело выдыхает: — Королева драмы, сука, а не Каркуша… — Вооооо́оолче, — похабно, хитро тянет Каркуша, полыхнув желтыми глазами. — Э, нет! Я тебе бритву не доверю. И свою башку тем более, — усмехается Волков, почёсывая затылок. — А как насчёт паха? — лыба демона становится ещё шире. — Нет! — рявкает Олег, и Птиц с деланным испугом прикрывается крыльями. — Иди вон, с Трындецом погуляй, если скучно. — Леж! Потише! После твоего вопля, этого щенка хрен из-под стола выманишь, — Серый проявляет просто чудеса терпения, дипломатично расставляя всех по местам, и Волков с интересом глядит на вот такого — другого, но не менее родного — Разумовского. — Серёг, да не орал я вообще, — вроде тушуется Олег, накрывая его руку на солнечном сплетении своей ладонью. — Ну, конечно, ты не орал, — мурлычет Разумовский, улыбаясь, зацеловывая кожу под линией роста волос, и голос его Волкову кажется непривычно низким, таким мягким и успокаивающим, тягучим. — А то, что Трындец скоро ссаться начнет — это исключительно моя заслуга, — с его губ срывается глухой смешок, и Волкова странно мурашит. — Лежа, ну, Леж…— нашёптывает Серёжа, зарываясь носом в волосы на затылке, отираясь. — А если я тебя на свидание приглашу? — Нахуя? — Олег застывает и скептически изгибает бровь, поворачиваясь в объятиях Серёги. — Мы женаты. — Я помню, — по-лисьи улыбается Серый, оглаживая его бока и поясницу, и нагло, совершенно бесцеремонно пристраивает ладони на заднице, сминая ягодицы. — И не вижу ничего плохого в желании сделать приятно собственному мужу, — вытягивается на носочках, облизывается и, щекоча шею дыханием, с глухим стоном присасывается к пульсирующей венке. — Серый… — Олег прикрывает глаза, накрывая его затылок ладонью, и на шаг отступает назад, упираясь в плиту. Волкову становится жарко, причём в самых неожиданных местах. — Да между вами искрит! — сидя на краю стола, улыбается Птиц, зачёсывая пятерней к затылку длинную косую чёлку. Серёжа немного принюхивается, отстраняется и хмурится. — Волче, что-то горит… — Это торт, — с полупьяной улыбкой отмахивается окосевший Олег и внезапно понимает, что не торт. — Бля! — рявкает он, бестолково вертясь, сдирая фартук и швыряя в мойку. — Пожар! — радостно орёт пернатый, хлопая крыльями. — Олег! — перепугано вторит Серый, хватает со столешницы чашку с остывшим кофе и честно целится в область жопы, но Олег так мечется, что улучить момент не получается, и кофе летит тому прямо в рожу. Вода хуячит в хромированное дно раковины. Завязки фартука гаснут, Птица ржёт, Серёжа весь сжимается и сводит плечи под осуждающим взглядом Волкова. — Ой? — выдавливает из себя Разумовский, натянуто улыбаясь. — Спасибо, — с усмешкой выдыхает Олег, утираясь рукавом. — Помог, — качает головой, улыбается, закручивает кран, вынимает мокрый фартук и, вжимаясь бедром в тумбочку, переводит хитрый взгляд на Разумовского, у которого и научился т а к смотреть. — Ты это серьёзно? — мнётся, сверкая искорка и веселья на дне тёмных глаз, и напарывается на растерянный, непонимающий взгляд Серого. — Ну, насчёт свидания. — А… Это?! — оживляется Серёжа, вырывает дурацкий фартук из рук Олега и трамбует его в ведро. — Предлагаю поход в кино! Со всеми вытекающими! Попкорн! Кола! И последний ряд! — Чё-то вытекающие у нас с тобой разные, птенчик, — уныло выдыхает Птиц. — Нужно перетереть. — Серёг, а я — за, — расплывается в улыбке Волков. — Это ж и есть нормальная жизнь. И похуй, что там за фильм. Главное — вместе. — Главное, это то, что будет после, дубина! — деловито встревает демон и принюхивается. — Кажется, пожар намечается! Карие, жёлтые и васильковые глаза одновременно округляются. — Торт!!! — орут хором Разумовские и Волков, и на их вопль, подвывая, из-под стола выскакивает Трындец. Серый мечется в поисках полотенца. Олег бросается к духовке, из которой валит черный дым, будто скаты жгут, и вот-вот ебанут очередью. Птиц восторженно машет крыльями, гоняя по кухне запах горелой карамели. — Эх. Ты такое жрать не станешь, но вот Трындецу вполне сгодится, — Волков расстроенно глядит на бисквит с дочерна сгоревшим боком, будто решая — сгрести его вслед за фартуком, или всё же отдать на растерзание щенку. — Нет! — одёргивает Серый, проследив за взглядом Олега. — Ребёнку такое нельзя, Леж! Да и чёрт с ним — с тортом! У нас миска крема и шоколада есть! — Ма-а́-альчики! — сверкая глазами, рокочет Птиц, живо представляя шоколадно-кремовую вечеринку, вытекающие из которой были бы гораздо, в разы волнительнее. — А давайте… — Нет! — в полном единодушие отрезают Серый с Олегом.  — Бардака на сегодня хватит, — улыбается Разумовский. — Собираемся и идём в кино. Я уже решил! Олег даже не спорит. Они отпускают Птицу гулять с Трындецом и идут на какой-то совершенно дебильный фильм. И, конечно, не смотрят его. Занимают места в последнем ряду, переплетают пальцы, Серый жмётся ближе, вдыхая запах одеколона Олега, лосьона после бритья и табачного дыма — и Разумовскому даже кажется, что всё у них снова хорошо. Солнце клонится к западу, когда они вываливаются из кинотеатра. Серёжа ржёт и покупает цветы — вульгарнейшую охапку алых роз. Волков скептически изгибает бровь, но букет всё-таки принимает. Они покупают игристое и идут к морю. — Что мы делаем, Серый? — спрашивает Волков, сидя на пляже и прижимаясь спиной к спине Разумовского. — Мы навёрстываем, — просто пожимает плечами тот и ненадолго умолкает. — Волче, а ты помнишь, как летом печёт от крыш в босые ступни? — Помню, — усмехается Олег, низко опускает голову и, прикуривая, выдыхает дым. — Как ты думаешь, здесь можно где-то найти «три топора»? — Нет, — смеётся Серый, забирает у него сигарету и затягивается. — Леж, — зовёт он тихо. — М? — отзывается тот. Серёжа поднимается, обходит его и усаживается поверх бёдер. Просто смотрит. Просто молча. Олег всё-таки неебически красивый. И такой до щемящей нежности родной, что дыхание перехватывает. У Волкова серебристая проседь на висках и пара выразительных светлых мазков на чёлке. Сетка морщин вокруг глаз и давно набитые казанки. — Чего смотришь? — усмехается он. — Интересное что-то увидел? — Влюбился, — отражает его улыбку Серый. — Это я должен был сказать тебе тогда на пляже. — Когда? — Олег судорожно пытается вспомнить, но не может. — Волков, мы столько времени бездарно просрали, — качая головой, криво усмехается Сергей. — Давай больше так не делать. — И начнём прямо сейчас? — хрипло выдыхает Олег, растворяясь в штормовых глазах Серого. Разумовский молча кивает, улыбаясь так светло, что за эту улыбку… Бля! Да за эту улыбку Волков и рвался в бой тогда, отбивая Серого у детдомовской босоты. Вот таким представлял Серёжу, воюя в Сирии, для этого и сбежал — чтобы сделать счастливым. А оно вона как: Серёга улыбается сейчас — с ним, совсем рядом, от того, что, наконец, вместе. Волков вручает букет Серому и, подхватив на руки, кружит. Кружит так, что звёзды соединяются в их собственные созвездия, и Серый, запрокинув голову, смеётся совершенно беззаботно — так, как смеются счастливые люди, так, как он смеялся в пятнадцать, кружась в редких золотистых закатных лучах на одной из питерских крыш. Домой они возвращаются под дождём, прикрываясь пиджаком Олега. Вваливаются в пропахшую горелым бисквитом квартиру и целуются у двери, не включая свет. — Я хочу кружить тебя на руках, — хриплым полушёпотом выдыхает Серый Волкову в ухо, вытягиваясь на носочках, щекоча дыханием мокрую кожу. Олег ржёт, как пьяный, прижимая его к груди. — Ты не поднимешь меня. Серый тоже ржёт. Они соскальзывают на пол вместе. Волков прижимает Разумовского к груди и целует в мокрую макушку. — Дать бы тебе… — начинает Олег, и Серый моментально загорается, встрепенувшись. — Правда?! Хочешь?! — По жопе бы тебе дать, — с лёгким укором улыбается Волков, глядя на Серёжу сквозь мрак. — Нахуя ты волосы остриг? — Мне было грустно, — пожимает плечами Серёга, снова бухаясь на грудь. — И это маскировка, если что. — Да, конечно, аргумент, — морщится Олег, но обнимает его, и в этот момент щёлкает выключатель. Прихожую заливает мерзким электрическим светом. Серый близоруко щурится и приподнимается, упираясь ладонями в паркет, на котором уже образовалась приличная лужа дождевой воды. Птиц, воинственно распушив перья, стоит посреди коридора, скрестив руки на груди и зажимая в правом кулаке скалку. Любимую. Скалку. Олега. — Явились, да? — язвит пернатый, нервно постукивая скалкой по плечу. — Вы время видели, алкаши недоделанные?! Я же волнууу́ууююююсь! Волкову слишком хорошо сейчас, чтобы омрачиться совестливым укором, но стоит признать, о Птичке они с Серым не подумали. Олег бросает короткий взгляд на Серёгу, и тот понимает его без слов. — Это тебе, пернатый! — и скалка в руках Птицы сменяется букетом, в который тот тут же зарывается с головой. Олег с Серёжей валяются на полу в спальне, лениво пьют из бутылки белое сладкое и сквозь полумрак разглядывают нарисованное на потолке небо. — А помнишь девятый класс и Катьку Соловьёву? — почти пьяно смеётся Серый, выдыхая дым. — Не, — качает головой Волков, отпивает и передаёт бутылку Серёге. — Лето, поход, «бутылочка», — фыркает Серёжа, перекатывается на живот и легонько лупит Олега в плечо, улыбаясь. — Ну, помнишь?! — Пшеничные косички, что ли? — усмехаясь, изгибает бровь Олег. — Да! — сияет Серёга, отпивая из бутылки. — Мне хотелось оттаскать её за косы, а потом, прямо там, при всех, залезть к тебе на колени и целовать, целовать до головокружения! — Это была моя идея! — гордо сообщает Птиц, забирая у Серёжи бутылку и хмурясь. — Птенчик, по-моему, тебе хватит. Серый фыркает, отмахивается и возвращает бутылку себе, прижимая к полу. — А помнишь десятый, когда я с соревнований вернулся с вывихнутой ногой и раскрашенной рожей? — улыбается Волков, затягивается и выдыхает дым в потолок. — Помню, конечно! — возмущённо орёт Сережа. — Я тогда чуть не сдох! — Ты тогда чуть не затопил спальню слезами и соплями! — ржёт Птица, протягивая Серёге конфету. — Стыдобища, бля! — Ты, сука, такой довольный лежал! — продолжает Серый, полностью игнорируя слова демона, но конфету с его ладони забирая. — Я понять не мог: мне хочется всего тебя зацеловать — каждую ссадину, каждую гематому! — или до полусмерти отмудохать! — А я смотрел на тебя, яростно орущего и размазывающего слезы по лицу, и думал, что ты прекрасен, когда злишься, — мечтательно улыбается Волков, подушечкой указательного пальца поглаживая россыпь веснушек на переносице Сергея. — Всегда прекрасен. Но, когда злишься, особенно. — Это тоже моя заслуга! — горделиво пушит перья Птиц. — Серый, всё ж могло быть совершенно иначе, — напрочь игнорирует замечание пернатого Олег. — Как оно так всё вышло? — Оно так вышло, Олеженька, потому что надо своевременно говорить через рот, чтоб потом не получалось, что пятнадцать лет жизни всё через жопу, — изрекает Серёжа ехидно, дожидается, пока Олег затянется и, рванув его за шею, впивается в губы. Олег накрывает его затылок ладонью и выдыхает дым. — С-е-е-е-рый, — улыбается в поцелуй Волков, — но ведь говорим же! — зацеловывает веснушки на родном лице, и если грёбаные бабочки в животе существуют не в виде холодного оружия, то, наверное, это именно они. Слишком тепло и безмятежно. И почти щекотно от разливающийся внутри нежности. И даже поцелуй Серёжи сейчас воспринимается иначе — не хочется рушить момент слишком яркими эмоциями, хочется бережно сохранить эти — раствориться вот в таком — домашнем Разумовском. Птиц странно затихает, потом щёлкает пальцами и разжигает пламя в камине. И, кажется, именно этого уютного потрескивания поленьев сейчас и не хватало, а ещё запаха дерева и тёплого, едва уловимого дуновения костра. Олег сползает по груди Серого, не понимая, в какой именно момент оказывается на его коленях. Не замечает, как Птиц, курлыча, накрывает его своим крылом, а васильковые глаза Сергея так близко, что тени от его дрожащих ресниц, кажется, танцуют на щеках. И Волков проваливается в дрёму с мыслью, что сейчас он счастлив. Разумовский улыбается, перебирая подушечками пальцев жёсткие тёмные пряди волос, пару минут практически не двигается, позволяя Олегу заснуть крепче, а когда чувствует, что дыхание Волкова выравнивается, склоняется ниже, но поцеловать не решается. Птиц разочарованно хмыкает. — Пусть поспит, — выдыхает Сережа без улыбки. — Дома. Сегодня, кажется, мы нашли дом, Птиц, — он молчит недолго, прикрывает глаза и подушечками пальцев растирает переносицу. — Дай-ка мне блокнот и карандаши. Мне нужно. Рисовать. И Серый рисует. Сколько их, этих набросков? Не счесть. Вся их жизнь — с приюта до настоящего момента. Пусть не чётких, рваных, но каждый штрих важен. Каждый — частичка Разумовского, Птицы, и Волкова, наконец позволившего себе заснуть раньше Серёжи.