Ошибки прошлого

Волков и не помнит, когда ещё просыпался вот так — с блуждающей на губах улыбкой и ощущением счастливой безмятежности. Тёплая ладонь Серого приютилась на плече, из-под второй руки, расслабленно лежащей на животе Олега, выглядывает блокнот, и Волков понимает, что не хочет шевелиться. Единственное, что вынуждает его осторожно выбраться из-под спящего Разумовского — желание нормально уложить свернувшегося клубком Серёгу, чтобы тот хоть пару часов до рассвета поспал. Олег укладывает Серёжу в постель, бросает взгляд на часы и, понимая, что не уснёт, идёт собираться на работу. Душевая в этой квартире старая, как и трубы. Расписной кафель моментально покрывается конденсатом. Олег раздевается, шагает под душ, прикрывает глаза и подставляет лицо тёплым струям. Вода совсем не горячая. Волков улыбается и думает, что следующим, наверное, будет Лондон. Лондон Серёге должен понравиться. Или вызвать тоску по Питеру. Не успевает Олег всерьёз задуматься об этом, как низ его живота оглаживают тёплыми ладонями. — Леженька, — щебечет Птица и тычется носом меж лопаток, оставляет засос на загривке, прикусывает кожу… Волков плавится. — Я не люблю Англию. Там холодно и сыро, — целует в изгиб шеи, засасывает бьющуюся жилку и тихонько рокочет, скользя ладонью ниже, накрывая член Олега. — Может, лучше в Париж? — голос пернатого — как мёд. — Или в Берлин. Или в Прагу? Серёжа любит Старый Свет. Волков плывёт от прикосновений неторопливо скользящих тонких пальцев, кольцом обнявших член; от жара дыхания под ласкающими его губами, от… — Бля… Птиц, — хрипит Волк, пытаясь хоть немного унять беснующееся сердце. — Ты… — Я? — рокочет пернатый, вжимаясь в Волкова теснее, и Олег понимает, что ни черта не показалось — стояк Птицы совершенно недвусмысленно отирается о задницу. — Я голоден, Леж… — бархатно урчит Птиц. — Вы оба совсем не думаете обо мне, — деланно дует губы, но Олег кожей чувствует улыбку пернатого. — Иди сюда, — рычит Волков и, развернувшись, тянет Птицу к груди. Сердце бухает, как сумасшедшее. Олег ловит губами горячий мокрый рот пернатого, и голодно, требовательно целует, пытаясь вытравить из башки недавнее помутнение. Он. Хочет. Птицу. Вот, прямо сейчас. Двумя минутами ранее он чуть не сорвался. И то, что уже вторую неделю ежедневно больше часа проводит в душевой, то, что он вымазал дохуяллион баночек крема на все интимные места своего тела, говорит само за себя. Волков хочет своих мальчиков, но, блядь, никогда в этом не признается. Птица рокочет, вжимаясь в Олега, отираясь всем телом, мажет когтями по мокрому кафелю и, горячо выдыхая, прижимается губами к губам. Олег рвёт его за затылок, прижимая теснее, засасывая и прикусывая нежную кожу, языком оглаживая язык, вылизывая рот. Птица глухо рыкает, подхватывает Волкова под бёдра и впечатывает лопатками в стенку. Сердцебиение оглушает. Дыхалки не хватает. В голову лупит. Олег цепляется за плечи демона и шепчет между поцелуями: — Каркуша, сука, наебнёмся… Птица оттягивает отросшие пряди волос на затылке, заставляя запрокинуть голову, оставляет засосы на шее, под кадыком, под линией челюсти, мажет открытым ртом по подбородку, царапаясь о щетину. Волкову жарко и нечем дышать. Башка идёт кругом. Пульс зашкаливает. — Мы аккуратненько, Лежа… — паточной карамелью тянет пернатый, сминая подкачанную задницу Волкова, но, с сожалением вздохнув, всё же позволяет Олегу коснуться ступнями пола. — Мы только передёрнем, — манко улыбается пернатый искуситель, и, встав на цыпочки, отирается стояком о стояк. Волкова клинит на улыбке, на том, как нижняя губа мягко приминается под зубами, на гулком, почти человеческом сердцебиении. — Птичка, — выдыхает Олег, облизывает его полупьяным мутным взглядом и, запрокидывая голову, подставляет шею, тянет пернатого за затылок, оглаживает лопатки и спину, скользит ладонями по бокам и ягодицам, сминая задницу, поглаживая тугие мышцы подушечками пальцев. Птица всхлипывает и жмётся теснее, отираясь головкой о ствол, прижимаясь стояком к стояку, подаваясь навстречу ладони Олега. Зажимает обе головки в кулаке, сцеловывает выдох с губ Волкова и выворачивает кисть. Олег выгибается, сводя лопатки, подаётся навстречу касаниям и рвёт демона к себе, сминая ягодицу, заставляя вжаться теснее, втереться, вплавиться. От соприкосновения кожи с кожей искрит. По внутренней стороне прикрытых век идёт пёстрая рябь. Вода кажется холодной, а сами они — как кипяток. Капли испаряются на коже. Дышать нечем. Пернатый улыбается и хитро подмигивает. Олег запускает пальцы в волосы на его затылке и, рванув к себе, вгрызается в губы. Птиц невероятен. Его хрупкая ладонь способна довести до исступления и ни на секунду не останавливается, задавая тот самый — нужный, идеальный темп. Волков позорно всхлипывает, крупно дрожит, шарит жадными ладонями по гибкому телу демона и сам подаётся навстречу ласке. — Леж… Леженька… А может, дашь, м? — томно рокочет пернатый, дурея от такого заведённого Волкова. — Птица, — на всхлипе выдыхает Олег. — Не вздумай останавливаться! — рвано хрипит, облизывая прокушенные губы, и чуть оседает по кафелю душевой — ноги ни черта не держат. — Волче, — хищно лыбится демон, выворачивая кисть так, чтобы теснее сжать головки и усилить давление на уже и без того пульсирующий член, и Олег несдержанно стонет, содрогаясь. Волков вжимается лопатками в стену, толкаясь в кулак Птицы ещё раз, и с глухим рыком кончает, выгибаясь, цепляясь пальцами за плечо демона, чтобы позорно не бухнуться на жопу. Ноги не держат. Олег размазан. Туман в башке медленно тает и Волков понимает, что минуту назад чуть не повёлся на явное желание Птицы. От его хрипло-томного «Дашь?» и сейчас позорно дрожат колени. Тогда, с Вадом, всё было иначе. Не играло роли, кто сверху, кто снизу. Они трахались, как в последний раз, расслабляясь, переключаясь — жёстко, грубо, доказывая самим себе, что всё ещё живы. Без чувств, без лишних эмоций и самокопания после. Серёжа… Его всегда хотелось нежить, тягать на руках и доводить до исступления ласками. Заботиться, защищать, спасать — просто любить и быть рядом, пока тому это нужно. Но даже на миг допустить, что Разумовскому может хотеться того же в отношении самого Олега, Волков не смел. Птица сыто лыбится и бухается перед ним на колени, принимаясь с довольным урчанием вылизывать член. Ладонь Олега сама зарывается в потемневшую от влаги медь волос. Перед глазами плывёт. Раскалённый воздух опаляет лёгкие. Демон скашивает на Волкова почти чёрный от похоти, мерцающий алым взгляд, и, обняв головку губами, выжимает досуха, сглатывая. — Ты же этого хочешь, Волче, — шепчет, отираясь о ствол щекой, и Олегу не нужно додумывать, на что намекает этот чертёнок. Спустя час, Волков буквально сбегает на работу, успев испечь для Серого ароматную горку панкейков в клубнично-сметанном соусе. И всё это время гонит от себя предательские мысли, периодически заливаясь румянцем. Утро Сергея не задаётся. Он просыпается от щелчка замка, резко садится на постели и пытается отдышаться. Сердцебиение оглушает. Пульс частит. Птица присаживается на край кровати, сверкая, как новые калоши. Серёжа молчит, просто окидывая его взглядом, но демон всё прекрасно понимает без слов. Они идут гулять с Трындецом, заглядывают на блошиный рынок недалеко от Палаццо Норманни, покупают дурацкие жёлтые занавески в кухню, долго бродят по улочкам и возвращаются домой ближе к обеду. У Сергея неприятно жмёт за рёберной клеткой. Дышать тяжело. Он после душа смотрит на своё отражение в запотевшем зеркале, цепляет пальцами серебристую волосину среди коротких медных прядей и невесело усмехается. Старость. Птица хохлится за его спиной, чистит перья и качает головой. — Мы не стареем, а взрослеем! — ловя взгляд Разумовского в отражении, уверенно заявляет демон. — Мы не взрослеем, — качает головой Сергей, тяжело выдыхая. — Мы стареем. Постаревшие дети — это стрёмно. Он втискивается в тёмно-фиолетовые шорты, накидывает на плечи ярко-жёлтую рубашку в малиновых гибискусах, и идёт рисовать. Птица понуро плетётся следом, пытаясь осмыслить услышанное. Серый рисует Олега, прижимающегося спиной в своему отражению. Пацану в отражении не больше восемнадцати. На нём потасканная косуха с чужого плеча и драные джинсы. Отражение хлопца — нынешний Волков в чёрном костюме и белой рубашке. Оба курят, прикрыв глаза. — Картины, которые ты пишешь — непаханое поле для психоаналитика, — криво усмехается Птица. — Картины, которые я пишу — отражение объективной действительности в осколке кривого зеркала моего восприятия, — пожимает плечами Разумовский. — Карандаш мягкий подай. — Не прикидывайся идиотом, Тряпка! — фыркает Птица. — Если я чувствую его желание, то уж ты-то давно просёк, чего Олежка хочет. Просто ты, как всегда, ждёшь первого шага от него. А ты не жди — шагай к нему. Старость не за горами. Возможно, когда ты созреешь для очередного шага, Лежке уже будет неинтересно. Может, ему тогда будет интересно малину подвязывать и баклажаны окучивать на даче где-то в Сосихуйске… Серый молча окидывает демона многозначительным взглядом, и тот обиженно хохлится, забиваясь в угол и затыкаясь. Разумовский рисует, тягает из холодильника куски пиццы, запивает колой, пока Олег не видит, и никак не может успокоиться. Пальцы дрожат. Сердце — как сдурело. Серый не любит словосочетание «Дурное предчувствие», потому списывает своё состояние на постпсихушечный невроз. В шесть Олег не звонит, чтобы спросить, что купить домой, и Серёжа начинает беспокоиться всерьёз, но продолжает рисовать. — Какая трешатина, Тряпка! — ржёт Птица, глядя на картинку, медленно обходит Серого по кругу, останавливается напротив за мольбертом и заглядывает в глаза. — Позвони ему! — Нет, — упрямо отвечает Сергей, делает ещё один мазок и морщится — тень не ложится, анатомия альтернативная, и вообще, хуйня получается. — Он, наверное, с этим пришибленным! — Маловато мы этого пришибли, — сокрушается Птиц, воинственно пуша перья. — Надо было насмерть, а потом: «Понятия не имею, как это произошло, майор! Он споткнулся в темноте и сам упал затылком на сковородку!» — мерзко кривляется пернатый, ломая голос. — И так тридцать три раза? — скептически изгибает бровь Разумовский. — Нельзя было его отпускать! — продолжает сокрушаться демон. — Вы тупо засветились. Теперь он вас найдёт. — Тогда начнёт с меня, — усмехается Серый. — Моя башка дороже. — И тогда мы его сковородкой? — моментально оживляется Птица. — Нет, — недобро улыбается Сергей, откидывается на спинку стула и медленно начинает затачивать простой карандаш золотисто-сиреневым балисонгом. — Мы поиграем. Будет весело. Тебе понравится, — с усмешкой обещает он. — Интригуешь, птенчик, — довольно потирает лапы пернатый. — Что ты задумал, моя радость? — Я хочу снять с него кожу, — бесхитростно, просто отвечает Серёга, пожимая плечами и мило улыбаясь. — Но, птенчик мой, — тянет демон, опешив, — его сначала надо грохнуть. — Кто тебе такое сказал, мон ами? — усмехается Разумовский. — Тут как раз всё дело в том, чтобы он оставался жив и, до поры, в сознании. — Мы больны, — с тяжёлым выдохом заключает Птиц, садясь просто на пол и обнимая себя крыльями. — Да, уж явно нездоровы, — глухо смеётся Сергей. — Тебя пугает это? — Маленько, — честно признаётся Птиц. — Никогда не замечал за тобой садистских наклонностей. Зачем тебе снимать с него кожу? — Потому что я так хочу, — пожимая плечами, аргументирует Серёга. — И это ещё не весь мой план. — Он сдохнет от болевого шока в первые десять минут воплощения твоего плана, — здраво рассудив, что Серёженьке надо открыть глаза, начинает пернатый. — И потом, это столько кровищи, столько грязи… — Он не сдохнет, — отрезает Серый. — Не сразу, во всяком случает. Фармацевтика шагнула вперёд, знаешь ли, — усмехается предвкушающе, и Птице совсем не нравится эта усмешка, как и блеск на дне васильковых глаз. — Даже сознание не потеряет. — Птенчик, — ласково начинает пернатый, — давай просто бошку ему открутим. Зачем так изощряться?.. — Открутим, — с коварной лыбой обещает Серёжа. — Только сначала проведём вазэктомию и ампутируем конечности. Нет — кровью не истечёт, — сразу заверяет, поймав взгляд демона. — Часов восемь протянет. Потом уж можно и бошку открутить. Когда наиграемся всласть. Пусть заглядывает в гости, — убирая нож на край стола, закуривает он, — я жду с нетерпением. — Мы точно больные, — с тяжёлым выдохом резюмирует Птиц. — Здоровых нет, Птичка, — усмехается Сергей, выдыхает дым и прикрывает глаза. — Есть недообследованные. — Олег здоровый! — с железобетонной уверенностью заявляет демон. — И давай мы с тобой постараемся не показывать ему эту свою сторону. И позвони ему! Обычно он не задерживается. Серый отмахивается и не звонит. Ни в семь, ни в половине восьмого. Доедает ногти, наливает бокал вина и бесцельно бродит из комнаты в комнату, не находя себе места. Сердце щемит. Дышать тяжело. Всё тело странно начинает ныть без видимых причин. В восемь вечера, когда Серёжа буквально чувствует, как седеют волосы на макушке, в квартиру вползает Олег. Судя по звукам, с которыми он открывает замок, Серый сразу думает, что Волков мертвецки пьян, и летит в коридор с твёрдым намерением дать ему пиздов. Птица летит за Серым, воинственно распушив перья. Но, когда они видят Олега, всё желание ссориться пропадает. Волков выглядит, мягко говоря, хуёво. Он сильно хромает, джинса на левом колене пропитана кровью, на правом ее и вовсе нет, на лице тонкие царапины, покрытые заскорузлой запёкшейся корочкой, и Олег едва снимает куртку, но не издаёт ни звука. — Бля… Леж… — дрожащим голосом выдыхает Разумовский, чувствуя, как паркет уплывает из-под ног. — Это… Он нашёл тебя. Сука, — растерянно хлопает ресницами Серый и бросается к Олегу. Стягивает куртку, ощупывает плечи, руки, заглядывает в глаза с такой тревогой и немым укором, что Волков бурчит, неловко улыбаясь: — Ты ещё по описи прими, Серый. Живой я. И норм всё. — Снова бежим, — Разумовский не спрашивает — утверждает, на автомате расправляясь с ремнём и болтом на джинсах. — Убью гада. Какого ему надо, Леж? — Сергей, неожиданно для самого себя, осторожно расстёгивает рубашку сплошь в кровяных пятнах, и губами исследует грудь Волкова. Олег замирает, чувствуя, как жар бухает в лицо и удушливой волной стекает вниз живота. Заворожено смотрит на Серёгу, забывая разом все слова, и лишь глухо кряхтит: — Ну, чего ты?.. Эмм… Серёг? Хорошо же всё… — Ну да! Зашибись просто! — деловито встревает Птиц. — Я ванну наберу, а вы скидывайте это тряпьё, — брезгливо кривится пернатый, скользнув взглядом по изгвазданным шмоткам. — Это. Что? — одними губами шепчет Серёга, уставившись на жуткие сочащиеся сукровицей раны под лопнувшими волдырями ожогов. — Бля… Леж? — Огонь?! Пожар! Огнемёт! — радостно вопит Птиц, и, осмыслив собственные слова, бледнеет, подлетая к Волкову. — Только скажи! Это он? Я его в пепел! Я его развею нахуй! — Да кто — он? У нас снова гости, мальчики? — тревожно подбирается Волков, пытаясь загородить Серого собой. — У нас — ты! Сплошная рана… — уняв первую волну эмоций, укоризненно роняет Разумовский, бережно оглаживая ладонями бока Олега. — Рёбра хоть целы? — Да чё им сделается? — лыбится дурниной Волков, накрывая ладонь Серого своей, и с такой нежностью заглядывает в глаза, что вся недавняя злость Разумовского готова сдать позиции. — Ну да. В огне не горит, в воде не тонет… Говори! — Серый продолжает исследовать истерзанное тело, находя всё новые и новые раны, и по мере того, как Волков рассказывает о своих подвигах, закипает вновь. Олег с постной рожей повествует о раскалённом масле, о новенькой девочке восемнадцати лет и о том, что некогда было думать. Он просто оттолкнул её, закрыв собой, а рванувшее масло и разнесённая кухня — это понты всё. «Ну, никто ещё не умер, Серый, бля». — Не умер?! Не умер, Волков?! — взрывается Сергей, бледнея, порывается хорошенько встряхнуть грёбаного спасателя, но опускает руки, шипя змеёнышем: — Да на тебе живого места нет! Да ты! Скотина ты, Волков! — васильковые глаза Разумовского становятся опасно штормовыми, нижняя губа нервно подрагивает, и Олег думает, что вот-вот из этих самых глаз брызнут слёзы. — Серёж… Ну, Серёженька, — басит он, неловко разводя руками. — Ну, всё хорошо же… — Ванна готова! Морская соль, йод, все дела! — орёт Птиц, высовывая голову из-за двери. Серый пропускает вопль пернатого мимо ушей, прожигая Волкова гневным взглядом, хватает ртом воздух, теряя все слова, и бессвязно шипит: — Хорошо?! Это, по-твоему, хорошо?! В каком месте тебе хорошо, Волков?! — Серый, выискав на окровавленной коже относительно чистый участок, тычет в него пальцем, пришпиливая Волкова к стене. — Мы ведь думали, что тебя, дурака, опять ошибки прошлого посетили. Что тебя, МЧС-ник хренов, эта сука Вад пришил, что… Договорить Серый не успевает — Волков, морщась от боли и по-дурному счастливо улыбаясь, нависает, приобнимая за поясницу, и целует. Целует, будто в последний раз — то жадно вылизывая, то требовательно вгрызаясь; целует так, что у Серёжи подкашиваются ноги и путаются мысли. — Ванна там… Горя… — Птиц охуело раззявляет рот, дивясь столь быстрой смене сценария, но тут же его захлопывает, сбрасывает оперение и плавно скользит к целующейся парочке. Волков, тем временем, разворачивает Серого, вжимая лопатками в стену, ни на миг не переставая терзать его рот, отхватывает кулаками по спине — благо, та практически не пострадала при пожаре — и медленно оттянув нижнюю губу, с влажным звуком разрывает поцелуй, позволяя Разумовскому отдышаться. — Волче. Скотина ты толстокожая! Нехер лапы распускать! От тебя кровищей и гарью тащит так, что горло дерёт! — Да я ж не распускал, Серый… — бубнит тот. — Поцеловал только. — И губы распускать нехер! — орёт Серый и, заметив, наконец, голого Птицу, переключается на него: — А ты чего задницей сверкаешь? Заебали! Оба! — Серый трёт виски, меряя шагами комнату, Волков, прихрамывая на правую ногу, пытается его остановить, и Разумовский окончательно выходит из себя: — С лапой что?! На тебе хоть что-то живое есть?! — хрипит Серёга, гневно сверкая глазами. — Есть, Серый, — рокочет Птиц, в два движения стягивает джинсы с Олега, и запускает обе ладони к нему в боксёры. — Здесь у нас прям бодренько! — и продолжает в наглую его лапать, ничуть не обращая внимания на округлившиеся глаза Разумовского и охуевшего Волкова. Серый, заметив Олегов стояк, только больше выходит из себя, в два шага подлетает к пернатому и оттягивает его за рыжие патлы в сторону. — Руки, сука, убрал! Голодающий, падла! — Серый, ну, чё ты? — вышагивая из штанов, Олег ковыляет к шумной парочке. — Не прикидывайся дебилом! Тебе это не идёт! — закипает Серёга, перехватывает Волкова за плечо и тянет к ванной. — Идём в душ, я тебе помогу и… — Стоп, — перебивает Олег, резко тормозя. — Я же не калека. Или… — недобро щурится он, сверкая карими глазами, и под этим взглядом Серый втягивает голову в плечи, инстинктивно стараясь уменьшиться, — ты жалеешь меня? — Нет! — спешит заверить Разумовский, примирительно поднимая руки, и скрепя сердце, отпускает Волкова одного. — Лежа, — робко зовёт он, стоя у закрытой двери, — а если ты сознание потеряешь? Ты мне хоть знак какой-то подай, чтобы я понял. — Грохот падающего тела подойдёт? — ржёт за дверью Волков и врубает воду. — «Жизнь с долбоёбом» — спектакль в двух актах… — тихо выдыхает Серый и идёт искать аптечку. Возвращается, топчется и терпеливо ждёт, доедая ногти на правой руке. Ногти, как успокоительное средство, помогают не сильно. Олег, прихрамывая, шагает за дверь ванной и сразу же оказывается в объятиях Серёги. Вернее, Серёга просто сгребает его, больно стискивая подушечками пальцев шею под линией роста волос одной рукой, зажимает аптечку другой, и ведёт Волкова к постели, в мягком приглушённом свете разглядывая, оценивая масштабы пиздеца. Небольшие пятна ожогов на предплечьях, глубокая царапина чуть выше сгиба локтя, исцарапанные ладони, и колено… Колено — затмевает всё. Даже просто смотреть на него Серому больно. Рана глубокая и рваная, кровь ещё струится и, мешаясь с каплями воды, стекает по икре. — Леж… Ну, как так? — сокрушается Серёга, приобнимая Волкова, и подставляет плечо для опоры, но тот дурачится, геройствует и лыбится во всё лицо. — Всё норм! На мне — как на собаке, — подмигивает и хромает к постели, оставляя после себя кровавый след. — Зомбак, бля. Стоять! — рыкнув, Серёжа тащит Олега на себе и помогает осторожно присесть на край кровати. — Ногу вытянуть! — командует так лихо, будто у него в подчинении, как минимум, рота солдафонов. Волков усмехается, наблюдая за мужем, и послушно укладывает ногу на матрас. Дожидается, когда Серый отвернётся в поисках полотенца, соскальзывает с кровати и… — Сидеть! — гаркает Серёга на всю спальню — и это производит колоссальный эффект: Птица с перепугу садится на пол просто посреди спальни; Трындец, скуля, забивается под кровать, опасливо выглядывает оттуда и тихонько, почти на пузе, ретируется из комнаты. Серёга зло сверкает бездонными синими очами. Олег глухо ржёт, облизывая его влюблённым взглядом. — Ты прекрасен, родной, — восторженно выдыхает он. — Ты ещё и головой ударился? — хмыкая, изгибает бровь Серёжа, хочет привычным движением откинуть непослушную прядь волос с плеча, не находит локон и злится — теперь уже сам на себя, но достаётся всё равно Олегу: — Тебе в больницу надо! Ты это осознаёшь, долбоёба кусок?! — яростно рявкает Серый, хватает полотенце, падает на четвереньки и, перемещаясь ползком, стирает кровавые пятна с пола. — Протестую! — усмехается Птица. — Он — целый! — Завали, Каркуша! — шипит Серёжа, сверкнув на демона глазами. — Я бы с радостью, птенчик, но без тебя не могу, — тоскливо тянет тот. — Ебало завали! — орёт Разумовский, швыряя ему в рожу грязным полотенцем. — Серёжа, — ковыляет к ним Олег, — не… — Что тебе непонятно в слове «Сидеть», Волков? — чеканит Разумовский, резко подскакивая с пола. — Сел, я сказал! Олег улыбается и садится. Просто на пол. Просто там, где стоял. Птица довольно ржёт и хлопает крыльями. — Всё, что захочешь, любовь моя, — с улыбкой пожимает плечами Волков. — Нет, ты, зараза, издеваешься! — Серёга орёт и зачем-то подскакивает на месте. На дне глаз Разумовского полыхает синее пламя, по щекам разливается румянец лихорадочными пятнами. — У кого-то давление скакнуло, — тихонько подмечает Птиц, — кому-то уже не пятнадцать… — Пасть захлопнул! — рявкает Серёжа на пернатого и переводит взгляд на Олега. — А ты жопу поднял! Сейчас перевяжу ногу — и в больницу! — Серый, ну, нахера в больницу? — недоумевает Олег, добродушно улыбаясь. — У тебя в ноге дырка! — Сергей, кажется, краснеет только сильнее. — Вспомни, как Иван Иванович говорил на черчении, — Олег лыбится так, будто это — его последнее оружие. — «Дырки нет — есть отверстие»! — Ты долбоёб! — пятна растекаются по шее и стекают под пёструю ткань рубашки Разумовского. — В больницу, я сказал! — орёт Серый. — Не поеду, я сказал, — на контрасте спокойно, довольно тихо произносит Олег, скрещивая руки на груди. — Поедешь! — вопит Серёжа и начинает метаться по комнате, ища телефон. — Я вызываю такси, и мы едем! — Куда? — Волков не издевается — он реально не понимает. — В больницу! — Разумовский верещит так, что дрожат стёкла в оконных рамах. — Во пизду, красна девица, — глухо ржёт Птица, и в тот же миг получает подушкой по ебалу. — Я не еду, — спокойно отвечает Олег. — Едешь! — кипит Серёга. — Не еду, — Олег спокоен до неприличия. — Едешь! — Сергей горлопанит и зачем-то снова подскакивает на месте. — Нет, — Волков спокоен, и всё равно смотрит сверху вниз. — Едешь!!! — Серёженька, — осторожно замечает Птица, — ещё немного — и дым пойдёт из ушей. — Ты! — тычет пальцем Разумовский в сторону пернатого. — Заткнул хайло нахуй, пока я тебе не помог! А ты, — переводит он взгляд на Волкова, — подорвал жопу и пошёл! — Хорош орать, — спокойной произносит Олег. — Ша. Никто. Никуда. Не едет. В синих глазах Разумовского вспыхивает пламя, он швыряет аптечку со всей дури в стену, запускает пальцы в волосы и, с остервенением дёргая короткие пряди, наматывает круги по спальне, как стая стервятников над раненным бизоном. Или бараном. — Ты меня сейчас завел, как ни одна баба и ни один мужик до тебя не заводил!!! — вопит Разумовский, наращивая децибелы и наматывая очередной круг по спальне. — Серый, ну, чё ты орёшь? — искренне недоумевает Волков, пожимая плечами. — Там или ушиб, или просто трещина, — сообщает он с железобетонным спокойствием. — Пошёл в жопу! — в сердцах гаркает Сергей. — Нет в травматологии такого понятия, как «Трещина»! В травматологии есть «Перелом»! А «Трещина» — это только в проктологии! Тебе к травматологу надо, баран! — Нет, — твердо отвечает Олег, скрещивая руки на груди. — Мы в международном розыске. В больницу я не поеду! — Да ты заебал, Волков! — орёт Серый. — Да я тебя и пальцем не трогал, Разумовский, — абсолютно спокойно отвечает Олег, очень стараясь не улыбаться. И Разумовского накрывает с новой силой. Он продолжает лютовать, осыпая Волкова ругательствами, зыркает то на колено, то на аптечку, раздражённо пожимает плечами, открывает рот для нового витка брани, но Олег рвёт его на себя, сминая губы под губами. Серый молотит кулаками по мощной рельефной спине, возмущённо сопит в поцелуй, но, спустя пару секунд, разжимает пальцы, бережно оглаживая лопатки Волкова, и, всхлипнув, отвечает с таким рвением, что у Олега предательски дрожат ноги. Или это болевой шок стёк. Волков не в курсе, а Разумовский совершенно не помогает разобраться. Эти двое лижутся, поочерёдно перехватывая инициативу, отступая и нападая, кусая, засасывая губы, не обращая внимания ни на охуевшего Птицу, ни на пряный привкус крови во рту.