Ошибки прошлого

Олег впечатывает Серёжу лопатками в захлопнувшуюся дверь спальни, перехватывает за запястья и прижимает кисти к лакированной древесине над головой, горячо выдыхая в губы, с трудом наводя резкость, глядя в глаза так пьяно, что от этого взгляда ведёт. — Пустил, — хрипло шепчет Разумовский, моментально высвобождает руки и лихо меняется с Олегом местами. Волков морщится и улыбается. Выдох из лёгких вышибает. Серёжа осторожно нависает, стараясь не соприкасаться, не прижиматься грудью к груди, чтобы не причинять боли. — Мне отпиздить тебя хочется, — выдыхает Разумовский в губы, прижимаясь лбом ко лбу и прикрывая глаза, притираясь кончиком носа к носу. Тактильного контакта не хватает до дрожи — как в грёбаные семнадцать, как в долбанной общаге, как… Всегда! Хочется ближе, теснее, вплотную, грудью к груди, огладить бока, пересчитать подушечками пальцев рёбра, скользнуть ладонями по спине, вплавиться, вжаться, втереться — так, чтобы места воздуху не оставалось, чтобы мешалось сердцебиение и дыхание, чтобы… — БДСМ, родной? — усмехается Олег, обнимает и рвёт его к себе, прижимая грудью к груди. Волной жара накрывает с головой. Олег ненормально горячий в самом хреновом понимании этого выражения, но Серому жарко по другой причине. Возбуждение бьёт ключом — преимущественно разводным, и всё по голове, вырубая здравомыслие к херам. — Нет, — Серый честно старается возмутиться, но голос сдаёт. — Просто пиздить, — сухие потрескавшиеся губы Волкова завораживают настолько, что взгляд не отвести. — Пока кровью ссаться не начнёшь, а потом пиздить за то, что начал, — бля, бля, да лучше бы он вообще молчал — звучит ни грамма не вселяюще ужас, голос сдаёт. Серый инстинктивно облизывается и колоссальным усилием воли заставляет себя поднять взгляд выше. Сердце — как птичка в клетке. Серёге жарко. — Я обожаю тебя, — Олег хрипло смеётся, оглаживая его спину сквозь ткань рубашки. — Выходи за меня. Ещё раз. — Я пиздецки злюсь, Волче, — шипеть не получается, Олег скользит ладонями по спине, по пояснице, сминает ягодицы, заставляя прижаться и отереться — и это здорово отвлекает. Полотенце с тихим шорохом оседает к ногам. Серёжа не понимает, в какой момент под лопатками оказывается расписная стена. Птица, посмеиваясь, сидит на кровати среди смятых простыней и жрёт попкорн из ведра, наблюдая за ними. Горелой карамелью воняет на всю хату. Разумовский оглаживает затылок Волкова, сминает под ладонью шею и с улыбкой выдыхает: — Я тебя задавлю. И через секунду впечатывает Олега спиной в стену так, что вышибает из лёгких воздух. Волков морщится, ржёт и кашляет, улыбаясь, утыкаясь лбом в плечо Разумовского. — Я не в восторге от асфиксии, родной, — шепчет он, понимая, что на Сером слишком много шмоток, и решает это немедленно исправить. — А я — от твоего упрямства, — Сергей вклинивает колено между ног и вжимается бедром в пах. Олег выдыхает, оттягивает ворот рубашки, на миг прикусывает плечо, сминает под ладонями задницу Серёги и отирается, выпутывая его из пёстрой тряпки. — Меня так только в пиздилках тягали, — улыбается Волков; рубашка с шорохом оседает у ног. — Я не собираюсь тебя пиздить, — хриплым полушёпотом заверяет Серый, — даже если мне очень хочется, — делает над собой усилие и отступает на полшага, заглядывая в почти чёрные глаза Олега. — Дай раны обработать, — голос, на удивление, не подводит. — Царапины, — усмехается Волк; Серёжа просто смотрит, по-птичьи склоняя голову набок и скрещивая руки на груди, и Олег сдаётся. — И царапины тоже. Живо в постель. Ноги вытянуть. Руки… — Серый прищуривается, прикидывая, стоит ли доверять этим загребущим лапам, и хрипло выдыхает: — Руки в стороны! И только попробуй мне помешать! Волков лыбится дурниной, и даже не пытается скрыть стояк, плавно покачивающийся при ходьбе. Прихрамывая, чуть морщится от болезненно ноющих ран, но глаза его при этом лучатся такой нежностью и желанием, что Серый невольно краснеет, поджимая губу. — Сел! — по-деловому окинув израненное тело взглядом, Разумовский оценивает степень повреждений и решает начать с колена. — Колени разведи. И это… Прикройся хоть, вечно голодный. — Это я! Это я голодный! — моментально оживляется Птиц, отодвигаясь на край постели и закидывая в рот очередную горсть попкорна, всем своим видом показывая, что душа требует хлеба и зрелищ. Олег устраивается удобнее и послушно разводит колени в стороны, явно не собираясь прикрывать стояк, и буквально плавит Серого потемневшим звериным взглядом. Птице впору делать ставки, потому как воздух вокруг искрит. Совершенно непонятно, что произойдёт в следующую секунду. Волков замирает, как хищник перед прыжком, выжидает, наблюдая за раскрасневшимся Серым, пока позволяя тому вести. А Серёжа хмурится, грызёт губы, ставит на край кровати аптечку, полностью игнорируя чёртов стояк, и бухается на пол между ног Волкова. В шортах становится неудобно. Хочется поёрзать. А ещё — огладить бёдра Олега с внутренней стороны. Серый выдыхает и честно старается переключиться. Рана и правда пугающая. Серёга сглатывает колючий ком в горле, бережно оглаживает голень и не может удержаться: склоняется над разорванным коленом, нежно прикасаясь губами к коже — там, где края раны уже не кровоточат. — Серый… — ошарашенно хрипит Олег и забывает, как дышать. От невесомых касаний губ Разумовского его словно током прошибает. Он уже тянется к Сергею, порываясь зарыться в шёлке медных прядок, но не смеет — вовремя тормозит себя, зажимая простынь в кулак, чтобы не сорваться. Серый открывает хлоргексидин, промывает рану, вертится на полу, прикидывая, насколько всё паршиво, пропитывает салфетку мазью, делает глубокий вдох, скашивает взгляд и видит, как Волков улыбается. — Будет неприятно, — предупреждает Серёжа, шлёпает салфетку на рану и надёжно фиксирует хирургическим пластырем — торопливо, неосторожно, пока не передумал, пока салфетка не свалилась. Олег улыбается и молчит о том, что доктор из Серёги — как из Волкова балерина. Просто тепло внутри. И так знакомо. Серый проходится подушечками пальцев по краям пластыря и, склоняясь, скашивает взгляд, целуя кожу рядом. — Ну вот! Больше дыры нет, Леж, — тепло дыхания приятно щекочет. Волкова буквально размывает нежностью. Перехватив тёмный, отчего-то болезненный взгляд Серого, он подаётся вперёд как раз в тот момент, когда Разумовский прислоняется щекой к бедру. Член Волкова мажет по лицу Серого. Вздрагивают оба: один от невысказанного, но такого явного желания, другой — от того, что намеревается сделать. И в следующее мгновение Олег всхлипывает, до треска сминая атлас простыни в кулаках. Серёжа, продолжая сверлить его теперь уже другим, захмелевшим, поплывшим взглядом, мягко обнимает головку губами, забирает целиком, потом выпускает, медленно очерчивая языком, и с глухим урчанием насаживается горлом до основания, срывая с губ Волкова протяжный стон. Серый не торопится, наглаживает ствол губами, проходится мягкими прикосновениями от основания к головке, забирает её в рот, вкруговую полирует языком и со стоном пропускает глубже, позволяя поймать вибрацию гладких горячих стенок на глухом стоне. Олег стискивает зубы, коротко выдыхает и, наблюдая за Серёгой, плавится. Запустить пальцы в волосы хочется до дрожи. Серёжа почти выпускает стояк изо рта, скользнув плотным кольцом губ по стволу, и обжимает головку, наглаживая. Хочет заправить за ухо прядь волос, не находит знакомый локон, разочарованно стонет и насаживается на член, пропуская головку в горло. И сглатывает вокруг неё. Ещё и ещё. А в следующую секунду перехватывает Волкова за запястье, припечатывает его ладонь к своему затылку, оглаживает бёдра с внутренней стороны, с нажимом проходясь ладонями по коже, заставляя раздвинуть ноги шире, и осторожно сжимает в горсти мошонку, оттягивая и поглаживая подушечками пальцев. Тормоза у Олега выгорают за секунды. Здесь и сейчас. Мир сжимается до них двоих и ослепляет своей яркостью, оглушает силой эмоций. Где-то рядом рокочет Птиц, скользя ладонями по спине, осыпая жалящими поцелуями покрывшуюся испариной кожу, и Олег улыбается — конечно, в этом шальном мире их трое. Запрокидывая голову, Волков подаётся навстречу, вынуждая Серого взять ещё глубже, и на миг притягивает за затылок, дурея от сдавленного всхлипа. Не удерживает — ласково поглаживает мерно двигающуюся голову, и почти скулит, когда Серёжа сглатывает ещё раз. Птица склоняется, улыбаясь, прикрывает сверкающие жёлтые глаза, накрывает подбородок Олега ладонью, заставляя сильнее запрокинуть голову, и не целует — буквально трахает рот языком, слизывая короткий глухой стон, прикусывая губы, переплетая пальцы Олега в волосах Серёжи со своими. Волкова потряхивает от возбуждения и подскочившей температуры. Пернатый коротко касается губ Олега губами, одним хищным плавным движением стекает на пол, оттягивает Серёгу за пряди волос, заставляя с влажным звуком выпустить головку изо рта, и целует в губы, медленно вылизывая рот, постанывая, накрывая ладонью член и сжимая сквозь ткань шортов. Волк наблюдает за ними и дуреет, понимая, что кончить можно только от этого, но демон прекрасно чувствует не только Сергея. Разрывает поцелуй, позволяя Серому глотнуть воздуха, похабно лыбится, склоняется над членом Олега, тянет Серёжу к себе, губами прижимая головку к его губам, и целует, наглаживая ладонью ствол, пока Серый оттягивает мошонку. Олег задушенно коротко всхлипывает, прокусывает губу, сминая под пальцами до треска блядский атлас простыни, и кончает, выгибаясь дугой. Серёжа с глухим урчанием забирает головку в рот, очерчивая языком, надавливая под ней. Птица засасывает кожу у основания члена и оглаживает ствол, обвивая длинным раздвоенным языком. Волков в полубреду накрывает обе рыжеволосые головы ладонями и со стоном откидывается назад, силясь отдышаться. Куда там! Эти двое явно собираются продолжить. Серый, огладив припухшими губами ещё подрагивающий ствол, мурлыча, осыпает короткими поцелуями низ живота, прикусывает кожу, оставляя на ней отметины от зубов, мажет языком по напряжённому прессу до пупка и, скосив на Олега штормовой взгляд, толкается в ямку языком. Птиц в это время оставляет цепочку ярких засосов на внутренней поверхности бедёр Волкова, вынуждая его бесстыдно раскинуть ноги ещё шире. Пользуется возможностью и позой, сдирает с Серого шорты вместе с плавками и любуется открывшимся видом. Олег хватает раскалённый воздух губами, тщетно стараясь протолкнуть его в лёгкие. Обжигает ощущениями. Плавит и размазывает. И до одури хочется больше. Ближе. И Волков позволяет себе не думать, доверяясь Серёге и Птице целиком — каждой клеткой своего тела, заведённого до предела, каждым вздохом и ударом беснующегося сердца. Олегу жарко. Пьяно ведёт. Дыхалки не хватает настолько, что башка кружится, будто кто до бешеной скорости раскручивает скрипучую старую карусель. Он падает на лопатки, раздвигая ноги шире, и протяжно стонет под прикосновениями Серёжи. Тут же тушуется, осознавая, что сделал, прячет лицо в сгибе локтя и грызёт губы, потому что позорище, позорище, блядь, ну как так можно, ну… Серёгу перемыкает. Он так и застывает, невесомо, едва касаясь кожи губами, обжигает дыханием пресс и скашивает взгляд вверх. Сергею. Хочется. Ещё. Звук непривычный, будоражащий и завораживающий, моментально отзывающийся горячей пульсацией в паху. Птица улыбается и скользит выше, зацеловывая шрамы на коже, оглаживая подушечками пальцев, целуя когда-то переломанные рёбра слева. Сережа целует справа. Очерчивает подушечками пальцев кубики пресса и грудные мышцы, оставляет богровеющие пятна засов на шрамах, тут же зацеловывает — как прощения просит — и снова, снова… У Олега кружится башка. Волков тает. Буквально плавится под россыпью их касаний, под обжигающими, издевательски медленными поцелуями, под нежными прикосновениями пальцев. — Олежа, Леженька, родной… — жарко шепчет Серёжа, зацеловывая пульсирующие пятна ожогов и старые шрамы, — любимый, хороший мой, единственный… — Мальчик мой, — выдыхает Птица между касаниями губ, — такой одуряюще красивый, такой соблазнительный и сексуальный, такой желанный… Волкова кидает в жар. — Люблю… Как же я люблю тебя! — Сергей перехватывает руку Олега, заставляя убрать от лица, переплетает пальцы и, заглядывая в глаза, улыбается. — Перестань, — с трудом произносит Волков, и звучит это так беспомощно, что делается пиздецки стыдно. К щекам с новой силой приливает жар. В горле ком. Сердце лупит, как дурное. Серёжа улыбается и, склоняясь, тягуче, медленно, непривычно нежно целует, лаская губы губами, оглаживая рот языком. Олег почти задыхается, выгибается, теряя контроль над собственным телом, пытается выпутаться из цепкой хватки, но Серый не позволяет высвободиться — тихо шипит, опускаясь поцелуями от запястья к изгибу локтя. — Тшшш, мой хороший… — ласкает улыбкой, а после засасывает покрывшуюся ознобом мурашек кожу до яркой отметины. Волков стонет, на рваном выдохе прокусывая губу, выгибаясь на грёбаной скользкой простыне, и подаётся навстречу, когда Птиц укладывает его ноги себе на плечи. Олега оглушает. Размазывает. Где-то далеко ещё теплится мысль, что то, что творят эти двое — неправильно, что это он — Волков — любит Серого до беспамятства, и это Серому должен достаться весь этот шквал эмоций, но… Стоит Птице влажно мазнуть языком от мошонки вниз, скользнув по расселине меж ягодиц, и засосать кожу прямо у края сжавшейся дырки, как Волков отпускает все мысли разом, а вместе с ними и стыд, сладко, почти порнушно всхлипывая. И тут же заливается румянцем, чувствуя, что краснеет, и от этого краснеет ещё больше. Высвобождает руку, стараясь спрятать лицо в сгибе локтя снова, но Серёжа не позволяет. Разумовского эти звуки приводят в дикий восторг. Он тащится от румянца на щеках Олега, потому что вообще, кажется, никогда таким Волкова не видел, и впитывает, впитывает каждую эмоцию, запоминая. Перехватывает запястья, держит крепко, смотрит потемневшими глазами с непривычно разлившимися зрачками и с обдолбанной улыбкой шепчет: — Ты не Волк, ты страус, — склоняется и целует пылающие щёки, хаотично зацеловывает порозовевшую кожу, касается губами переносицы, висков, скул, линии челюсти, целует под кадыком и выдыхает: — Какой же ты одуренно красивый, Олежа, Леженька, родной мой, хороший… Олег не может вдохнуть. Его накрывает чем-то совершенно незнакомым, почти размазывая. Он не знает, куда себя деть, поглаживает коротко стриженый затылок Сергея ладонью, перебирает пряди волос, скользит по шее и плечам, выгибается, подставляясь под поцелуи. Зато Птиц отлично знает, куда себя деть. Подпихивает под поясницу подушку, наглаживает бёдра Волкова, кружит острым раздвоенным языком по подрагиваюшим сжатым мышцам и, ломая сопротивление, толкается внутрь, вылизывая вкруговую, засасывая края узкой сжимающейся дырки, медленно трахая языком, скользя глубже с каждым новым касанием. Олега выгибает на ёбаной скользкой простыне. Он стонет, запрокидывая голову, скрещивая щиколотки на лопатках пернатого, запускает пальцы в его волосы и притягивает ближе, заставляя толкнуться глубже. Птица охотно подчиняется, гладит ладонями по бёдрам, гладит языком изнутри, протяжно стонет, кружит по тугим горячим стенкам и, скользнув глубже, делает что-то такое, от чего Олег выгибается в беззвучно крике, распахивает глаза, хватает ртом раскалённый воздух и моментально покрывается испариной. Серёга восторженно сцеловывает стон с приоткрытых губ Олега, оглаживает плечи и шепчет меж короткими выдохами: — Боже-Волков-Волк-Волче-ты-прекрасен! — частит, сверкая тёмными сапфировыми пьяными глазами, зацеловывая шрамы на груди, буквально ползая по Олегу. — Ты-даже-не-знаешь-как-ты-прекрасен-Марс-Геркулес… — Не матюкайся, — Волков рвёт его к себе за шею и вгрызается в губы — единственный способ заткнуть Разумовского в порыве романтически-поэтического восторга, лишённого всякой логики и здравого смысла. Птиц с влажным звуком отрывается от дрожащей задницы, и скашивает на лижущуюся парочку горящий янтарный взгляд, а после обвивает языком мошонку и чуть оттягивает, вынуждая Волкова податься навстречу и выгнуться сильнее. Его хриплый рычащий стон проглатывает Серый, целуя так, будто хочет высосать из Олега последние остатки самоконтроля. Пернатый откатывается, прочерчивает пальцами полоску вдоль позвоночника Серёжи, мажет языком по шее под линией роста волос, и Серёга с неохотой отрывается от губ Олега, переводя на Птицу пьяный поплывший взгляд. Демон улыбается, ловя такой же поплывший взгляд нихера не соображающего Олега, суёт в ладонь Разумовского тюбик смазки и кивает, оглаживая бедро. Серёжа спускается цепочкой поцелуев от линии челюсти вниз по шее Олега, по груди и прессу к низу живота, зацеловывает внутреннюю поверхность бёдер, упирает относительно не пострадавшую ногу щиколоткой в своё плечо, заставляя Волкова выгнуться, выдавливает смазку на пальцы и чертит прохладную полоску до мошонки. Возвращается к припухшим горячим мышцам, легко надавливает, проникая подушечками пальцев в растянутую дырку, и наглаживает вкруговую, пока Птица, склоняясь над стояком, со стоном берёт в рот. Олег всхлипывает и скулит, ёрзая на блядской скользкой простыне — будь она, сука, неладна! — ловит себя на этом позорном звуке, прикусывает казанки, но нихера это не помогает. Заткнуться не получается. Серёжа так правильно сгибает пальцы внутри, а Птица берёт так глубоко, обжимая ствол плотным кольцом губ, что по постели Волкова почти размазывает. Он непривычно громко стонет, выгибаясь дугой, рывком притягивает Серого к себе за плечо и сбивчиво шепчет в ухо — быстро, заполошно, пока не передумал, пока возбуждение — как анестезия, а желанием оглушает: — Хватит, бля. Хватит этого балета. Выеби меня уже! — Уверен? — Серый снова сгибает пальцы, и Волков позорно скулит, подаваясь навстречу, стараясь насадиться до упора. Мало. Нечестно мало. Обидно недостаточно. Хочется больше, глубже, теснее. Хочется сжаться вокруг ствола, оглаживая тугими стенками. Хочется всего Серёжу себе, и, облизывая сохнущие от сбитого дыхания губы, Олег честно в этом признается: — Хочу тебя — всего, целиком, полностью, Серый, — с трудом выдыхает он, толкаясь в рот Птицы, оставляя на лопатках пернатого розовеющие отметины от пальцев. Серый заведён до предела. Серый пожирает своего Волкова пьяным взглядом и сгибает пальцы сильнее, балдея от того, как Олег дрожит и сжимается, как выгибается. А если представить, что он так же вокруг ствола и… Серёже становится жарко, хотя, казалось бы, жарче уже некуда. Сергей нависает над Олегом, заглядывая в тёмные, почти чёрные от разлившихся зрачков глаза, подхватывает под бёдра и притягивает ближе. Отирается о припухшую, блестящую от смазки, пульсирующую дырку, притирается членом меж ягодиц. Заглянув Птице в глаза в момент, когда из его рта выскальзывает набухшая потемневшая головка, встречая в них одобрение, Разумовский щедро льёт смазку на стояк и медленно оглаживает его ладонью. Серёга с пернатым не договариваются — они чувствуют друг друга на особом уровне, и когда Серый, скользнув по расселине, толкается в тесную горячую задницу Олега, Птиц с хриплым стоном снова берёт в рот, позволяя головке скользнуть в горло, лаская ствол гладкими вибрирующими стенками. Серёже пиздецки жарко и хочется упасть на грудь, потому что дрожь волной накатывает. Или у Волкова охуеть, какая температура, или он просто охеренно горячий. И это так… Серый никогда не думал, что так бывает. Испарина катится по позвоночнику и вискам. Олег стонет, дрожа и сжимаясь вокруг ствола, наглаживая горячими стенками, пульсируя и выгибаясь. Рвано выдыхает, прокусывая губу, тянет Серого на себя, сминая ягодицу, заставляя толкнуться глубже, и Серёга поддается, толкаясь до упора. Волков распахивает глаза и орёт. Бьёт ладонью по простыне, как в грёбаной борьбе при болевом захвате, только сейчас иначе — сейчас кайфом, нереальным наслаждением и сладкой тянущей болью оглушает настолько, что он бессвязно что-то бормочет, ёрзает, стараясь поймать максимум — одновременно и толкнуться в горло, и насадиться пульсирующей задницей на стояк. А ещё… Ещё Волкову хочется вылизать мелькающую перед его лицом задницу пернатого, но эта мысль ускользает, когда Серый плавно выскальзывает, оставляя внутри только головку, с восторгом наблюдая, как пульсируют растянутые вокруг неё мышцы, и мощным движением бёдер снова загоняет член до шлепка. Замирают все: Серый — позволяя Олегу привыкнуть к распирающей сладкой боли; Птиц — сглатывая вокруг пульсирующего в горле члена; Волков — кончая так ярко, как наверное, никогда раньше. Пернатый одобрительно урчит, медленно снимаясь с подрагивающего стояка, и собирает губами терпкие вязкие капли. Серый выскальзывает почти полностью, пережимая член у основания, и завороженно смотрит на счастливого, сыто облизывающегося Птицу, на разметавшегося Волкова, рвущего простыни, кусающего губы, пульсирующего и сжимающего, выгибающегося дугой и горячечно выкрикивающего их имена, срывающего голос до хриплого шёпота. Серый смотрит, делает три глубоких вдоха, дожидаясь, пока Олега хоть немного отпустит, вспоминает таблицу Менделеева, мысленно решает десяток задач, чтобы хоть как-то отвлечься, чтобы не сорваться следом, и начинает двигаться, запуская Олега на третий круг запредельного кайфа. Волкову так остро и ярко, так жарко и много, так охуительно правильно, что хочется скулить, и теперь он себе в этом не отказывает. На каждое движение отзывается коротким хриплым стоном, выгибаясь, сминая под пальцами чёртову скользкую простыню, сводя лопатки. Слишком остро и много. Слишком ярко. И что-то слишком не так со смазкой. Возбуждение обжигающей волной снова разливается по телу и стекает в пах. Птица, скользнув за спину к Серёже, отирается, прижимает его лопатками к груди, улыбается из-за плеча и подмигивает Олегу. И Волков позволяет мыслям не собираться в кучу, позволяет себе не думать, когда Серёжа, почти выскальзывая, вскрикивает и снова толкается до упора, упираясь ладонями в смятую простыню, нависая над Олегом и дрожа. Испарина крупными бисеринами проступает на его висках, и Олег притягивает Разумовского к себе, слизывая солоноватые капли, сцеловывая с лица, целуя Серого в губы. Серёжа стонет в поцелуй, толкается глубже и горячо отвечает, терзая губы. Выскальзывает почти полностью, и Птица с глухим рокотом оглаживает ствол его члена скользкой от смазки ладонью, запускает подушечки пальцев в горячую пульсирующую задницу Олега, растягивая ноющие мышцы, оттягивая сжимающиеся припухшие края. Волкова выгибает до хруста. Он глухо всхлипывает, запрокидывая голову и распахивая глаза, и Серый моментально вгрызается в сухие искусанные губы, вылизывает рот, зацеловывает линию челюсти, кусает в плечо. Олег снова выгибается на влажных простынях и беззвучно орёт. Слишком ярко, остро и глубоко, слишком правильно — будто Серый вместе с Птицей в башку к нему забрались и узнали, как надо. Птица улыбается, вгрызаясь в загривок Серёги, толкается глубже, сминая его бёдра, и Серёжа стонет, всхлипывая в поцелуй, дрожа всем телом, и толкается до упора. Олег слизывает этот всхлип с губ, тоже дрожа и сжимаясь вокруг стояка, оглаживая ствол пульсирующими горячими мышцами. Пернатый зажимает член Волкова под ладонью, проходится по всей длине, сжимает головку в кулаке, подушечкой большого пальца надавливая под ней, и Волкова вышвыривает за грань, размазывая оглушительным оргазмом. Он не слышит треска простыни под пальцами, не слышит собственного хриплого крика и протяжного стона Серёжи, не слышит рокота Птицы. Он не слышит нихера, на какие-то мгновения оказываясь отрезанным от реальности. Мысли лениво сползаются в кучу. С ними медленно возвращается способность анализировать происходящее и ощущать собственное тело. Вместе со сладкой посторгазмной негой приходит и боль в расхеряченном колене, и жжение на предплечьях и груди. Дыхание выровнять не получается. Сердцебиение глушит. Жопа ноет и пульсирует. Пить хочется неимоверно. А ещё курить. От нехватки никотина аж башка кружится. Серёжа, полупьяно улыбаясь, валяется слева, закинув ногу на Олега. Сердцебиение оглушает. Птица, отражая его улыбку и позу, лежит справа. — Ты живой, Волче? — спрашивает Серёжа, мягко целуя его во влажный висок. — Пить хочу, — честно признаётся Олег. — И сигарету. — Всё, что угодно, — мурлычет Разумовский, но с кровати сползает с явной неохотой. — Всё, что угодно? — усмехается искусанными губами Волков. — Давай купим нормальное человеческое постельное. У меня по этому жопа скользит. — Давай покажем тебя травматологу, — улыбаясь, в тон хрипит Сергей, накидывая чёрно-красный шёлковый халат. — Давайте перекурим и повторим! — вклинивается Птиц. — Вопрос снят, — хрипло смеётся Волков, пряча лицо в сгибе локтя.