лимб

На третий день Волк ощутимо нервничает. У него начинается ломка. «Дворец. Мы будем жить во дворце.» Щёлк «Пойдем прогуляемся?» Щёлк «Спишь? Можно я с тобой лягу?» Память — его новый лучший друг, а здравый смысл — противник. С воспоминаний слетает блок, и они кроют Олега. У него в ушах гремит пульс, он согнулся на койке пополам, схватившись за голову. Мышцы ноют. Его всем телом трясёт. «Красивая татуировка.» Щёлк «Не бойся, я не сломаюсь.» Олег начинает задыхаться, он тянет себя за волосы, чтобы вернуться назад в реальность. Ему до одури стыдно. Он хочет выстрелить себе в висок. «Ты мне нужен.» Щёлк «Прости, Олег, но правила есть правила.» Блять, как можно быть таким идиотом. Я же знал, я всё знал. Мозг Волкова плавится в лихорадке, мысли роятся шершневым ульем, ему кажется, он слетает с катушек, он сходит с ума, он сходит с ума, он сходит с ума. Ему кажется, что у него под кожей завелись личинки. Волк дерёт предплечья ногтями, ощущения не становятся слабее, кожа краснеет полосами царапин, но не поддается. Паника сдавливает его горло, и он хочет вскрыть себя. Он на ощупь находит в тумбе лезвие ножа, руки дрожат, но он делает первый надрез, его тело кидает то в холод, то в жар. Кровь заливает постель, Олег продолжает полосить свои руки, мир остаётся на периферии белым шумом. «— Не уходи. — Не уйду.» Медсестра что-то кричит санитарам, они берут Олега за плечи, и нож выпадает из его рук. Он чувствует холодную иглу в своем бедре, когда в дверном проеме показывается Слава. Олег шепчет: — Не надо было меня спасать. *** Ночью Олег приходит в сознание. Во рту сухо и горько, тело болит по периметру. Глаза раскрыть совсем тяжело, их режет, в ушах рябит. Олег медленно моргает. В палате тускло горит одна лампа, освещая Славу, неудобно устроившегося на стуле возле его кровати. — С возвращением, — Слава склоняется к краю и продолжает, — понимаешь, что я говорю? Олег кивает. Ни в тоне, ни в виде его товарища больше нет жалости или тупого восхищения, которыми он так выводил из себя Олега, наоборот: брови его нахмурены, губы сжаты в ожидании. — Тогда слушай меня внимательно, Волков. Хватит себя жалеть. Он выдерживает паузу и смотрит Волку прямо в глаза. Олег тяжело сглатывает. — Я не буду спрашивать у тебя, что это было, — он указывает на перебинтованные олеговы предплечья, — да и ты все равно не скажешь, ты же такой сильный, всё в себе держишь. Только ты что-то заигрался в обиженного. Тебе, конечно, последние полгода не сладко было, но это что, в первый раз? Ты забыл, как тебе в Азазе спалило ноги, что ты не мог ходить нормально два месяца? Как ты на тот свет отъезжал трижды, и это я еще про текущую ситуацию молчу. Мне хирург твой чуть голову не свернул, когда узнал, что этот ножик твой, — Слава покрутил лезвием прямо перед лицом Олега, — я принес. Но знаешь что? Если хочешь себя убить, то пожалуйста, у тебя сегодня все шансы. Медсёстры к тебе до завтра не придут, я лично попросил. Только без соплей теперь, вскрывай уже горло, чтобы точно не откачали. Он кладет нож на кровать Волкова и поворачивается к выходу, но в последний момент оборачивается и добавляет: — Я был лучшего о тебе мнения, Олег. Звенящая тишина бьёт по ушам. Олег понимает, насколько же Слава прав.