лимб

Волков садится в черную легковушку с белым салоном, Слава за рулём машет в приветствии и говорит: — Выглядишь лучше. — Чувствую себя тоже. Они едут в молчании. За окном сменяются одинаковые пейзажи трасс, полей и мелких населенных пунктов. Указатели на города смешиваются друг с другом, Олег плохо представляет конечную. Они останавливаются, судя по надписям, в пригороде Байройта. Клёны шуршат листвой, шпарит солнце, ветер жаркий и удушающий. Июнь пришёл слишком быстро, практически застав собой врасплох. Дом из темного кирпича стоит особняком от остальных построений, на самой окраине улицы. Брусчатка с выбоинами путается под ногами. — Я тут живу большую часть времени. Ну, когда беру паузу. Когда надоедает бегать от Интерпола и ЦРУ. Олег проводит рукой по горячему металлу забора. — Неплохо устроился. Он кое-как привыкает к человеческой жизни, четыре месяца в больнице не могли не отпечататься в голове. Ему странно принимать решения. Ему странно выбирать за себя. Иметь личное пространство. Слава выделил ему небольшую комнату с вентилятором на потолке и старыми жёлтыми обоями. Олег думает, что в школьное время Серому нравилась символика у Достоевского. Он говорил, что Питер действительно жёлтый: бедный, больной, увечный. Однокашники бесились, училки хвалили и ахали. Только что-то пошло не так. В первую ночь он совсем не может спать. Казалось бы, приходилось и хуже: на голой земле в грёбанной пустыне, в ржавом грузовом корабле китайцев. В общаге, где за стенкой пол ночи ебались соседи. Даже в больнице было хуже. Никакая выебистая койка не сделает так, чтобы у тебя перестали отниматься ноги. Он вспоминает, как круто было снять одним выстрелом босса мафии в Коста-Рике. Как на пару с Драконом траванули члена королевской семьи в Монако. Даже грязный язык Джесс теперь отдавался с какой-то теплотой. Ёбаный Разумовский. Вечно, блять, всё упирается в тебя *** Иногда Слава уезжает на неделю-другую. В июле воздух такой до одурения горячий, что просто плавится и льётся Волку расплавленным золотом в глотку. Ближе к вечеру начинают ныть ожоги и шрамы от пуль. Значит, скоро начнутся грозы. Перед отъездом Слава наводит Олега на один боксерский зал. Олег пропадает там почти на весь день. На алкоголь у него уже не хватает крови. Запах мускуса и горького пота кажется ему самым знакомым и родным на свете, звуки ударов о груши и тела звучат для него настоящей музыкой. Он чувствует себя на своём месте, даже если это никогда не будет так. У таких, как он, дома нет. Но иногда приятно прикинуться. Он молотит грушу в тяжелых перчатках, прыгает на полусогнутых, давится, кашляет, задыхается, взмокший весь, заряженный, но не отступает. Дорвался наконец-то. Ликует волчья душа. К возвращению Славы его выносливость ощутимо повышается. — Файт? Волков гонял товарища по всем двум этажам дома, пытался зажать в каждом углу, отбиваясь и атакуя чем нельзя и можно, но никогда не бил по-настоящему, останавливался в сантиметре. Слава тоже. В конце концов, это просто милая дружеская игра. А из глаз всё равно искры сыпались, как у больного ублюдка с адреналиновой зависимостью. Хотя почему как. Олег был рад быть кем-то похожим на себя снова. Даже если это было животное с психопатическими наклонностями. Особенно если. Однажды Слава вручил ему тонкую стопку бумаг. — Инсайды от доктора, который друга твоего лечил. Этого мало, но пришлось напрячься. Слава молчал, пока Олег, едва двигаясь, бегал глазами по листам. Было страшно узнать, но не узнать оказалось бы ещё страшнее. — Знаешь, если захочешь прибить его, я помогу. Волк был бы искренне за, он был в ярости. В клокочущей, распирающей, праведной. Но к его удивлению, на прибить это всё ещё никак не тянуло. Даже при условии, что он фантазировал. В красках растягивал момент. Сворачивал шею руками, вскрывал ножом. Пытался представить, как с этим жить дальше. Удовольствия от простреленной больной башки почему-то было мало. Это злило его только больше. Но от такой помощи отказываться грех. — Спасибо, Слав. Я у тебя в долгу. Который никогда не смогу вернуть.