лимб

Когда Олег изматывался до чёртиков, ему не снились кошмары. Ему не снились вообще никакие сны. Отчасти поэтому он каждый грёбанный день пытался перегнуть палку. Укладывал в нокаут боксеров-любителей, малых пацанов ещё, хотя это совсем не требовалось. В конце концов, мышечная память у него доведена до автоматизма. Ему стало чуть легче жить, когда в крови снова заиграл тестостерон. Жалеть себя стал поменьше. Один минус — теперь регулярно просыпался со стояком. Первые пару раз он просто думал о съеденных паразитами лицах трупов под Раккой. Или как исламисты на улицах насиловали, а после расстреливали женщин, детей. Было бы только чему удивляться. В какой-то момент он сдался. Олег закусывал смятый край футболки, нервно надрачивал и старался думать о хорошем. О ебливом бесячем Вадике. Ебливом бесячем Вадике со слишком острыми зубами, у которого, блять, вообще никогда не закрывался рот. Приходилось затыкать подручными средствами. Не помогало. Мысли все равно увиливали к—. Олег старался думать о Марии: о её светлых волосах и шведском акценте. О том, как она царапала ему спину и сжималась вокруг него. Он уже начинал, мать его, выходить из себя. Ни одно лицо или тело, ничьи руки не могли отвести его голову в эту сучью минуту от Сергея, ёбаного, Разумовского. Сергея, ёбаного, Разумовского, который его почти убил. Но члену же, блять, не прикажешь. Волк думает, как Разумовский на своих таблетках был совсем ахуевшим, перманентно возбуждённым, но не мог кончить под Олегом два чёртовых часа, заходясь в громких вздохах, уже на пределе сил. В этот момент он хотел сказать армии спасибо за выдержку. Да было бы за что. Тут никакой выдержки не хватает. Как Разумовский прижимал его руками к ледяному кафелю в ванной общаги, в три часа ночи, в ебучем январе, быстро и грязно отсасывая, заливаясь слезами и давясь, когда пытался брать в горло. Эти его проклятые рыжие патлы, которые Олег раз за разом наматывал на кулак, получая в ответ довольный скулёж. Оргазм обваливается ударом под дых. Рефери объявляет: «Волков проебал». Нокдаун заметно затянулся. Олег думает: «Я тебя, сука, своими голыми руками убью». На следующий день они едут на стрельбище. Девяносто вторая беретта ложится в руку как влитая, хорошая, знакомая чуть ли не с детства. Почти ласково. Только мажет он, как зелёный курсант. Блять. Правая рука не слушается от слова совсем. Ключица ноет, плечевые мышцы ноют, тремор берет, как у взаправдашнего алкаша. Как у деда с Паркинсоном. Волков рычит, когда косит с двадцати пяти метров так, что не попадает даже в мишень, от злости стреляет в воздух. Слава пытается подбодрить и хлопает по плечу. Надо ли сказать, что это бесит еще сильнее; да не, вряд ли, Слава без слов понял сам и отдёрнул ладонь. Патроны кончились. Они поехали домой. Олег берёт на себя большую часть бытовых обязанностей, готовит, драит полы, занимается стиркой. Порядочная домохозяйка, бля. С навыками профессионального убийцы. Слава уезжает теперь чаще, появляется в доме пару раз в месяц. Волк берёт его машину и гоняет на полигон каждые два дня. Становится лучше, но легче — нет. Хорошо — тоже. По телеку он видит репортаж ЕвроНьюс про der russische Teufel, «русского дьявола», Il diavolo russo, который заколол очередную партию своих сокамерников, чем заслужил перевод из строгача в особого. Олега стошнило обедом, как только он выключил репортаж. Запах рвоты на первом этаже держался ещё два дня. Он звонит Славе: — У тебя нет человека в Вене прямо сейчас? Нужно забрать пару моих документов. Слава мычит что-то в ответ, на фоне глухо слышатся выстрелы. — Я поищу. Пиши адрес.