В серебре

Если польются слёзы, я пущу их по изнанке щёк. Джонатан Сафран Фоер «Жутко громко и запредельно близко»

*** 2186

— У вулканцев есть эмоции, есть чувства. Им ведомы любовь и ненависть, радость и восхищение, разочарование и печаль. И мы не подавляем их, не боремся с ними, не отрицаем их. Мы учимся жить так, чтобы они не мешали нам делать логичный выбор и совершать рациональные поступки. Мы не позволяем эмоциям сокрушить нас, — говорил Сареку приёмный отец, когда тот, будучи маленьким мальчиком, давился непролитыми слезами после смерти Кната — новорождённого сехлата, который появился на свет слишком слабым и не выжил, несмотря на все усилия сотрудников питомника. Теперь Сареку было двадцать три года, он стал взрослым и уже сам являлся одним из облечённых ответственностью работников питомника городка Тиэкр. Через его руки за последние несколько месяцев прошло немало животных, часть из которых не удалось спасти. Некоторые, как Кнат, рождались слишком рано и не могли выжить вне материнской утробы, несмотря на самые современные способы выхаживания; некоторые получали несовместимые с жизнью раны в противостояниях с дикими ле-матьями, шныряющими в окружающей городок безбрежной пустыне. Однажды Сареку в руки попал молодой самец, раненый выстрелом из дезинтегратора. Поговаривали, что сын высокопоставленного ромуланского чиновника порой развлекался, гоняя по пустыне на ховеркаре и отстреливая диких зверей ради своего удовольствия. Сарек посчитал подобное развлечение нелогичным и совершенно аморальным, хотя на последнее его заявление Спок лишь приподнял бровь и предпочёл не отвечать. Поэтому Сарек умел совладать с отрицательными эмоциями, основными из которых были разочарование и сожаление, медитируя и аккуратно располагая их на опрятных полочках своего разума после тщательного изучения и принятия. Гораздо сложнее ему давалось управление положительными эмоциями, такими как счастье, эйфория, восхищение, нежность и любовь. У него не выходило разложить их по местам, чётко отделить друг от друга, дать им нейтральные определения, описать, оценить и взвесить. Они врывались в его разум буйством красок, светом звёзд, переливами серебряных полей и тихим звоном колокольчиков, смешиваясь в хаотичный вихрь, который невозможно было привести хоть в какое-то подобие порядка. Иногда случалось, что Сарек замирал посреди какой-нибудь рутинной, совершенно обычной работы, с болезненно бьющимся в боку сердцем, а в его разуме открывался тот каменный ларец, куда он безуспешно пытался впихнуть все эти нелогичные неистовые чувства, уже даже не пытаясь в них разобраться. В такие мгновения он ощущал весёлое удивление по узам — по этим странным, необъяснимым узам, которые он разделял с приёмным отцом. К двадцатилетию Сарек успел многократно и тщательно проанализировать свой разум и те связи, которые там были. Благодаря эйдетической памяти он помнил узы, которыми был связан с погибшими родителями, с кузенами и другими родственниками. Все эти связи были разорваны много лет назад, когда он остался совсем один, маленький и слабый, словно преждевременно родившийся сехлат, лишённый необходимых для выживания физических и духовных сил. Тогда в его жизни появился Спок. И разум Сарека моментально узнал его, потянулся к нему и утолил им свою мучительную жажду, впитав ту жизненную энергию, ту ментальную поддержку, то утешение и ту нежность, которые, казалось, были утрачены навсегда. Но чем же были те ни на что не похожие узы? В них была странная близость, словно ещё непознанная, неизведанная, несвоевременная. В десять лет Сарек решился задать приёмному отцу вопрос о столь неожиданно и при этом естественно образовавшейся между ними связи, но тут же был оглушён и отброшен прочь внезапно возведёнными щитами и странной болью, мелькнувшей в мудрых, тёплых глазах Спока. Поэтому больше он не затрагивал эту тему. Он не спрашивал ни про узы, ни про раскинувшиеся на бесплодной пустыне серебристые поля, ни про звон колокольчиков, который словно волшебный ключ отпирал каменный ларец с яркими эмоциями в его разуме.

*** 2200

Пустыня Тал-Харн казалась бесконечной. Чтобы пересечь её на современном быстром транспортном средстве, требовалось от полутора до трёх стандартных суток и лишь при условии, что в пути не случится песчаных бурь и не встретится каких-то других непредвиденных помех. Она была одной из самых широких и безжалостных пустынь как в регионе С’Лара, так и на всём Вулкане. Суметь выжить там было не менее сложным испытанием, чем пройти кахс-ван в Вулканской Кузнице; ни один здравомыслящий индивидуум не ходил туда среди дня, когда обжигающее солнце раскаляло весь мир под собой практически добела. Ни один здравомыслящий индивидуум. Но каждые семь лет, несмотря на полуденный зной и вопреки полночной прохладе, жар разума и тела заставлял вулканцев идти туда, где среди грубых песков и побитых ветрами скал бескрайние просторы стремились к горизонту. В один из таких особо жарких дней, когда солнце посылало последние закатные лучи красным пескам пустыни, Сарек стоял на сухой земле рядом с Т’Линн — молодой вулканкой, которая держалась с ним холодно и отстранённо, хотя была такой живой и сильной, и прекрасной. Т’Линн смотрела вдаль, в том же направлении, что и Сарек, но видела лишь бескрайние грубые пески, иссушенную почву и бесплодные, крошащиеся скалы там, где Сарек видел прекрасные прохладные поля серебристого ковыля, мягко колышущегося под лёгкими порывами ветра. Ему было тридцать пять, и он горел. Он горел, но узы между ним и Т’Линн, заключённые в семилетнем возрасте, оставались жёсткими, неподатливыми, шершавыми. Они не переливались тёплым блеском и не отзывались звоном колокольчиков. Узы между ними молчали. Сарек помнил церемонию помолвки, когда в крошечном храме затерянного в пустынях городка Тиэкр прохладные руки целителя коснулись его разума и протянули тонкую прозрачную нить к сознанию маленькой девочки с упрямо нахмуренными бровями. Они стояли на коленях друг перед другом. Сарек периодически оглядывался в поисках знакомой худощавой, сгорбленной от прожитых лет фигуры приёмного отца в жажде увидеть его тёплый, наполненный любовью и принятием взгляд, а когда вновь всматривался в прохладные слегка лиловые глаза своей наречённой, что-то глубоко внутри него сжималось от этого холода, от чуждости, от страха. И нить, протянутая между ними, царапала и колола его разум, словно игла кактуса, запутавшаяся в одежде. — Я ответила на твой зов, Сарек, — ровным голосом произнесла Т’Линн, — но осознаю и вижу своими глазами, что ты не нуждаешься во мне. Сарек склонил голову, серебристые сполохи волновались под его ногами. — Прошу прощения, Т’Линн, — так же ровно сказал он, — но наши узы, очевидно, нежизнеспособны, — и уже мягче добавил: — Так бывает. Т’Линн понимающе кивнула, окинув быстрым взглядом его горящие зелёным румянцем щёки, его подрагивающие ладони. — Я собираюсь пересечь Тал-Харн, — уверенным и чётким жестом она указала в сторону горизонта, туда, где из-за барханов вот-вот должна была взойти Т’Кут. — Там есть община тех, кто принимает свои эмоции и отвергает этот бессмысленный пацифизм в отношении наших оккупантов. Я вижу, что моя логика не может следовать пути Сурака, поэтому хочу присоединиться к ним. Сарек вздрогнул. — Не осуждай меня, Сарек, — сказала Т’Линн чуть более поспешно, чем это было приемлемо в вулканском обществе. — Я знаю твоего… отца. Он чувствует. Он испытывает эмоции. Он такой же, как и те, кто принял свою суть. Он свободен. — Мой… Спок всегда был последователем учения Сурака, ещё более убеждённым приверженцем пути логики, чем любой другой известный мне вулканец. Губы Т’Лин совершили неловкое, дёрганное движение. Это была не совсем ухмылка, но что-то очень близкое. Она училась улыбаться. — Как скажешь, Сарек, — взгляд искоса, а затем: — Ты справишься? Ты найдёшь себе пару, которая утолит жар в твоей крови? Тишина повисла между ними, изредка прерываемая шорохом песка и гудением пустынного ветра между скал. — Я… приложу все усилия, чтобы преодолеть это испытание с достоинством, — ответил Сарек. Вулканцы не лгут, и он решил не лгать, хотя бы самому себе. Т’Линн кивнула и подняла руку в жесте таал. — Живи долго и процветай, Сарек. И прощай. Сарек поднял свою дрожащую ладонь в ответ, с трудом расправил пальцы: — Процветания и долгой жизни, Т’Линн. Когда он возвращался к тихому дому, уже залитому светом россыпей звёзд, он шёл на тихий звон колокольчиков по тропинке среди серебристых полей. Каждый шаг давался с трудом, сердце в боку заходилось в ускоренном ритме, перед глазами стоял горячий красный туман, дыхание было поверхностным и затруднённым, словно лёгкие не могли развернуться во всю силу, по телу пробегала неконтролируемая дрожь… Последние шаги к крыльцу он делал, собрав в кулак всю свою волю. В доме было темно и пусто. Он опустился на ступеньки, обхватил себя руками, пытаясь заставить тело послушно замереть, но казалось, что ни тело, ни разум ему не подчинялись. Сарек уткнулся лбом в колени и попытался отрегулировать дыхание. Он потерял счёт времени, приступы дрожи вызывали боль в перенапряжённых мышцах. Знакомые руки обхватили его плечи крепкой хваткой. — Что случилось, Сарек? Где Т’Линн? Сарек с трудом приподнял голову, облизал пересохшие губы. Перед глазами всё расплывалось, все ориентиры были потеряны, все границы были разрушены, все рамки были сломаны. В отсутствии смысла появился смысл. — Она… — прохрипел он, — ушла, — вдох, выдох, — мы… не подходим друг другу. Тёплый сухой палец коснулся артерии на его шее, и сердце затрепетало ещё неистовее, ещё громче. По телу пробежала волна боли, наслаждения и ужаса. — Спок… Я горю, — прошептал он, пытаясь поймать родное лицо расфокусированным взглядом. — Не дай… мне сгореть. Звон колокольчиков заглушил все остальные звуки, кожа болела настолько, что Сареку хотелось содрать её железной щёткой. Но зрение прояснилось, и он смотрел прямо в любимые тёплые глаза такого необычного карего цвета, и в них были серебристые волны ковыля и принятие, и любовь.

*** 2234

Теперь же он сидел у стола при тусклом свете, чувствуя себя отстранённым, онемевшим, неживым. Всё было как всегда: за окном виднелись очертания Т’Кут, звёздные узоры мерцали на чёрном небе, вдаль убегала пустыня, не знающая ни конца, ни края, ни жалости. Сарек хотел было заметить, что ночи уже стали прохладнее, но подняв взгляд от нетронутой тарелки, осознал, что перед ним чужие лица, а не то одно — родное, знакомое, единственное — которое он привык видеть годами. Он сжал губы. Незваные гости — эти странно нелогичные люди — совершали чересчур много резких и лишних движений. У них была нелепая мимика и нервные улыбки. Они постоянно переговаривались и пытались втянуть его в свои бессмысленные разговоры. У мужчины, который представился коммандером Джорджем Кирком, были удивительного цвета глаза — голубые и яркие, как оперение ласточки вильки. Этот человек вёл себя шумно, раскованно, порой даже нагло. Сначала он избыточно извинялся, пытался что-то сделать, постоянно мешался под ногами. Потом, после одного тихого, но резкого замечания Сарека, надул губы и отошёл в сторону. Лишь тогда Сарек смог дышать. Этого человека было слишком много, его эмоции ошеломляли, сбивали с толку. Женщина, его спутница, была тихой и молчаливой. Она была ненавязчивой, удивительным образом не создавала помех и большую часть времени, потребовавшегося целителю из Тиэкра, чтобы приехать и забрать катру Спока, провела в растерянности и ступоре. Логично было предположить, что она всё ещё была потрясена произошедшим в пустыне. За ужином лейтенант Аманда Грейсон ковырялась в своей тарелке с тем же безразличием, что и Сарек, а на вопросы и замечания своего командира отвечала тихо и кратко. — Завтра за вами прибудет транспорт, на котором вас доставят в ШиКахр, — наконец сказал Сарек, решив, что трапезу можно завершить, и тем самым избавиться от нежеланной компании. — Ваш корабль, полагаю, также будет транспортирован туда, однако для этого необходимо будет получить санкцию ромуланских чиновников. Лицо Джорджа Кирка приобрело впечатляющий светло-красный оттенок, и Сареку стало интересно: может ли такая реакция объясняться отсутствием определённых пигментов в его светлой коже? Не настолько светлой, как у вулканца, разумеется, но… — Так вы окончательно смирились с тем, что они держат вас на коротком поводке? Неужели вас это устраивает? Неужели вы не будете сражаться за свободу? Сарек едва сдержал вздох. Его контроль был недостаточным. Мучительная боль в груди возобновилась с новой силой. — Вулканцы — пацифисты, коммандер, если Вы вдруг позабыли. Мы выбрали путь без кровопролития, — ответил он тихо и краем глаза заметил, как Аманда Грейсон подала своему товарищу какой-то знак. Её попытка предотвратить спор, если такова была её цель, оказалась безуспешной. — Ромуланцы прижимают вас к ногтю почти сто лет! Вы так же сильны, как они! Вы умны, вы, чёрт вас побери, телепаты! — Джордж захлебнулся яростью и перевёл дыхание. — Вы трусы! — наконец воскликнул он и ударил кулаком по столу. Сареку пришлось задействовать весь свой контроль, чтобы не вздрогнуть. Он не привык к подобной демонстрации эмоций. — Простите, — тихо сказал человек, хотя было очевидно, что он не раскаивается в своих словах. Просить прощения в таком случае было нелогично, но очевидно, вполне свойственно людям. Сарек встал и по очереди кивнул обоим нежданным гостям. — У меня сегодня был насыщенный событиями день, а завтра мне необходимо рано уйти на работу. Я нуждаюсь в медитации. Прошу меня извинить. Люди склонили головы и учтиво промолчали. Сарек вышел на крыльцо дома и сделал глубокий вдох. Тяжесть одиночества внезапно опустилась на его плечи. Всю свою жизнь, сколько он себя помнил, в его разуме нежным перезвоном колокольчиков пела связь с тем, кто сегодня покинул его навсегда. Сарек опустился на ступеньки и закрыл глаза. Какое-то время он скользил от одной стадии медитативного транса к другой, но так и не смог достичь желанного ядра покоя. Его смятенный разум, лишённый теплоты и сияния, и звона, был пустым, тёмным, тихим. Этой ночью медитация не имела смысла. За спиной раздались лёгкие шаги. — Я Вас не потревожу? — произнёс женский голос, ласковый, исполненный сочувствия. Сарек напрягся, но качнул головой. Аманда Грейсон опустилась на ступеньку рядом с ним, на расстоянии около полуметра. Очевидно, она имела представление о нормах поведения рядом с вулканцами. — Вы… — нерешительно начала она и поковыряла ногтем деревянную поверхность. Люди были совершенно неспособны сидеть спокойно и не ёрзать. Сарек почувствовал лёгкое раздражение. — Вы сказали, что утром идёте на работу. Где Вы работаете, если этот вопрос будет уместен? Сарек глубоко вздохнул и поднял лицо вверх, к лучам звёзд. — Я работаю в питомнике, где разводят сехлатов. Это представители местной пустынной фауны — животные, отличающиеся высоким интеллектом и необыкновенной преданностью. У девяноста двух процентов вулканских детей имеются домашние питомцы-сехлаты, которые становятся их спутниками и товарищами в подвижных играх. Он слегка повернулся к своей собеседнице, посчитав, что такое проявление культурных человеческих норм, о которых был наслышан от своего приёмного отца, будет целесообразным. Про себя он продолжал удивляться тому, как Спок умудрился прожить долгие годы среди настолько нелогичных существ. Аманда смотрела на него с лёгкой улыбкой. Сарек уставился на изгиб розовых губ, будучи не в состоянии смотреть ей в глаза. При мысли о том, чтобы встретить её взгляд, сердце необъяснимо ускорило темп. — Как интересно, — сказала она. — А я всегда мечтала стать учительницей, но… — она вздохнула с показной легкомысленностью и продолжила. — Мои достижения в ксенолингвистике привели меня в Звёздный флот. Сарек приподнял бровь в реакции на подобную смену карьеры. — Кстати, — Аманда одарила его лукавой улыбкой, — Вы прекрасно владеете Стандартом Федерации. Полагаю, у Вас был хороший учитель. Он резко опустил голову вниз, на сложенные на коленях руки. Крышка каменного ларца с эмоциями в его разуме дрогнула, но не сдвинулась с места. — Да, — ответил он просто. — Самый лучший. Аманда ничего не сказала в ответ. Несколько минут они сидели рядом в уютном, дружелюбном молчании, глядя вдаль и думая каждый о своём. Мучительная боль в груди Сарека отступала, в то время как он глубоко дышал и рассеянно следил за переливами полей ковыля среди пыльных красных песков и одиноких уродливых скал а затем постепенно начал снова погружаться в медитативное состояние. На этот раз процесс проходил гораздо легче. Не то чтобы он забыл о присутствии рядом этой человеческой женщины, нет. Но её пребывание здесь, сначала воспринимавшееся как чужеродный элемент, каким-то образом стало частью пейзажа, частью общей картины его, Сарека, мира. Внезапно Аманда вздрогнула и подняла руку, приставив её ко лбу козырьком. Это резкое движение выбросило Сарека из благодатного забвения в реальность, вернув туда, где самое близкое на свете существо покинуло его навсегда, унеся с собой свет, краски, звуки. А он остался один и был вынужден нянчиться с парой нелогичных, шумных и эмоционально некультурных людей. Искоса он наблюдал, как Аманда хмурила лоб и легонько шевелила губами, словно удивляясь чему-то. Затем она бросила в его сторону нерешительный взгляд и одарила странной робкой улыбкой. — Простите, пожалуйста, мою навязчивость и неуёмное любопытство, но скажите, что это? Вон там? — лёгким жестом тонкой руки она указала на пустыню. Сарек посмотрел в обозначенном направлении и слегка приподнял бровь. — «Вон там» находится много чего, лейтенант Грейсон. Она нервно усмехнулась и встала на ноги. Сарек поднялся почти одновременно с ней. Аманда совершила инстинктивное движение, в котором читалась попытка схватить его за руку, но затем словно осознала свои действия и отказалась от них. Она лишь смущённо пожала плечами и сделала три шага вперёд. На фоне пустыни в лучах заходящего солнца, хрупкий силуэт женщины казался резким, контрастным, осязаемым. Словно крепкая тонкая бечёвка, способная удержать рвущийся в небо воздушный змей. — Вон там, смотрите, — она снова махнула рукой на убегающую к горизонту пустыню. — Эти серебряные переливы среди песка… Это же не вода, верно? Это пустынный мираж? Я вижу то, чего не существует на самом деле? Аманда тихо рассмеялась, недоверчиво покачав головой, и повернулась к нему. — Мне вспомнилась одна старая легенда о серебряных полях, — мечтательно сказала она, — но Вы сочли бы её нелогичной. И тогда он впервые нашёл в себе силы заглянуть ей в глаза. В тёплые карие глаза — такие знакомые глаза на незнакомом лице — в них простирались поля ковыля. И в этом серебре ему хотелось раствориться.

*** 2258

Весь предыдущий вечер Сарек чувствовал напряжение между бровей — непреодолимое, инстинктивное желание нахмуриться, с которым он боролся, но вполне закономерно терпел досадное поражение. И даже мягкий ласковый звон колокольчиков по узам с Амандой был неспособен его утешить. Сперва — по поручению Звёздного флота и по старой дружбе с его женой — заявился этот нелогичный землянин — сын другого нелогичного землянина — такой же светловолосый и голубоглазый, как и его отец. И так же, как его отец, принялся высказывать резкие оценочные суждения, которые Сарек уже слышал однажды — четверть века тому назад. Затем домой вернулся Спок — его мальчик, его гордость — и весь вечер смотрел в рот этому человеку, который символизировал собой опасность, риск и полное отсутствие логики. Когда сын выразил желание сопровождать человека в коммуну отступников, Сарек с трудом подавил резкие слова и посмотрел на жену, пытаясь заручиться её поддержкой. Но в её улыбке, тёплой и мягкой, как закатное вулканское небо, он увидел решимость. Решимость отпустить. — Тебе не кажется, — осторожно сказал он, когда молодые люди ушли осматривать ховербайк, — что этот парень, Джеймс, окажет на Спока плохое влияние? Все эти разговоры о Звёздном флоте… Спок — вулканец, его место здесь, а не где-то в чуждом ему мире, среди непонятных и нелогичных существ. Он и так постоянно бредит исследованиями космоса, но мы прекрасно знаем, что Звёздный флот — это военная организация, а путь военных действий — это не вулканский путь. В то же время, недавно воссозданная Вулканская Академия Наук может предоставить ему… Во время всей этой тирады Аманда мягко качала головой, а потом решилась его прервать. — Нелогичных существ? — она прищурила глаза и рассмеялась. Сарек сжал губы, раскаиваясь в своих словах. Но по узам он чувствовал лишь весёлое удивление и ласковое сочувствие. — Спок — ребёнок двух миров, — продолжала она, — он в такой же степени человек, как и вулканец. Ты просто не даёшь ему возможность быть тем, кем он сам хочет. Не даёшь ему свободы понять кем он является, — Аманда подняла руку, останавливая попытку Сарека возразить. — Нет, подожди. Ты не имеешь права утверждать, что люди в чём-то хуже вулканцев. Мы можем быть физически слабее и менее выносливыми, не такими энциклопедически умными и логичными. Но кто сказал, что эмпатия, гибкость, приспособляемость и самоотверженность — это недостатки? Двадцать четыре года назад, когда я впервые ступила на эти красные пески, я подумала, что нет места во вселенной ужаснее: мне было тяжело двигаться, я истекала потом и задыхалась, а ещё на меня скалил зубы жуткий монстр. Но потом я встретила тебя и увидела, ощутила, услышала нечто прекрасное. И где я теперь? — она с улыбкой приподняла брови в имитации излюбленного её мужем и сыном выражения. — Это был мой выбор. Я человек, и я выбрала Вулкан и тебя. Сарек отвёл взгляд от нежного лица, покрытого румянцем неистовой веры в произнесённые слова, и опустил глаза на свои сжатые кулаки. Он услышал лёгкий шорох одежд, когда Аманда опустилась рядом с ним на колени, положив маленькую ладонь на его напряжённую руку, и ощущение от этого было сладостным, как прикосновение серебряных травинок ковыля. — Отпусти его. Пусть он найдёт свой путь, как его нашли ты и я. Сарек накрыл второй рукой её ладонь, расслабил пальцы. — Мой… приёмный отец придерживался вулканских традиций в воспитании: я был помолвлен, согласно обычаю, в возрасте семи лет, а в восемь прошёл кахс-ван. Он был истинным вулканцем, хотя умел улыбаться, — Сарек посмотрел жене в глаза, — почти как ты. И лишь много лет спустя я узнал, что его собственный опыт как подобной договорной помолвки, так и ритуала взросления был плачевным и едва не привёл к катастрофе. Я… воспитывал сына вместе с тобой, учитывая твои пожелания и поддаваясь своим страхам. Спок не был обручён в детстве, и я не позволил ему проходить кахс-ван, помня собственный страх и рассказы своего… приёмного отца. Но он сам захотел пройти ритуал, и мы едва его не потеряли. Они оба на мгновение замерли, вернувшись в памяти к тем событиям. Сарек сглотнул и продолжил: — Я всегда ставил его благополучие во главу всего, согласившись с тем, что многие вулканские ритуалы архаичны. Но опасаюсь, что предоставив сыну полную свободу, я позволю ему утратить связь с родной планетой, потерять ориентиры и свернуть с вулканского пути. Это нелогично, но я… испытал бы разочарование и боль, если бы это случилось. — Какой бы путь он ни избрал, он навсегда останется твоим сыном, — мягко сказала Аманда, и узы между ними звенели колокольчиками, и этот звон помогал ему в борьбе с нелогичными страхами. Той ночью Сарек почти не спал. Он сидел на ступеньках дома, под светом звёзд, и медитировал, охраняя сонный покой жены, впитывая его и находя в нём опору; и улавливая по родительской связи яркие слепки эмоций Спока, которые просачивались сквозь ослабевшие во время сна щиты. А когда на следующий день его юный сын сел на ховеркар позади своего нелогичного светловолосого спутника и оглянулся на родительский дом, в его тёплых карих глазах Сарек увидел, как по серебряным полям ковыля пробежала волна.