Детективное агентство "Анна и её духи". Самое первое дело.

— Ну, вот! Теперь твой кашель точно скоро пройдёт! — приговаривала Аня, натирая спину Штольмана настойкой, которую она купила в аптеке. После ванны она заставила его стать у камина и принялась намазывать его какой-то спиртовой гадостью — по ощущениям Якова — активно разгоняя кровь. Штольман был рад, что успел прихватить с собой полотенце и повязать его вокруг бёдер. Аня в ипостаси доктора была сосредоточена и не обращала на его наготу никакого внимания. А вот он сам очень даже активно реагировал на прикосновения её рук. И ведь только что…вышли из ванной. Он не ожидал такого от собственного тела. Ну что же, следовало дожить до сорока с небольшим, чтобы узнать о самом себе что-то новое. Закончив со спиной, Аня вновь взяла бутылочку из тёмного стекла и встала перед Яковом. Она не успела налить растирку на ладонь. Каждый раз, когда она видела его без рубашки и не хотела его потрогать при этом — ха-ха, вспомни, когда это было! — она замирала, глядя на созвездия шрамов на его торсе. Вот и сейчас она вновь рассматривала отметины, которыми наградила его неласковая к нему жизнь. Под левой ключицей — след от выстрела Разумовского. Укус горечи и разочарования, который обернулся и для него, и для неё новой жизнью. Тонкая полоска на левом бицепсе. Анна не знала, откуда она у Штольмана, но хотела узнать. Яков не любил делиться подробностями, особенно такого плана, но она сможет его разговорить. Рваная кривая, перечёркивающая рёбра справа. Она вспомнила свой сон, тогда, в декабре, и поняла, откуда он взялся. По своему медицинскому опыту Аня могла сказать, что заживают такие ранения долго и плохо. Края расходятся, и каждое движение приносит боль. Будто ему и без того её было мало. Россыпь разнокалиберных точек, полосок и звёздочек слева на животе. Их не было тогда, она точно помнила. Они появились за те пять лет, пока он отсутствовал. Как и те, которые на лопатке справа. Аня не хотела сейчас об этом думать. Не могла. Вдруг её взгляд остановился на небольшом выпуклом шраме от пули чуть выше печени. Кровь отхлынула от лица, ей показалось, что воздуха не хватает. Штольман вскинул руки и поддержал её. — Аня, ты что? — взволнованно спросил он, вглядываясь в её побелевшее лицо. Она дотронулась до шрама слегка дрожащими пальцами. Яков вздрогнул. Он понял, о чём она думает. — Я ничего не могла сделать, — проговорила Аня, не дав Штольману возможности что-то сказать. — Я тогда была такая…мёртвая, что мама наплевала на всё и, поняв, что пустырником не обойдёшься, вливала в меня лауданум каждый день. Мне было всё равно, кто я и где, что происходит вокруг. Я вставала, ходила, даже ела, кажется, но что именно тогда было, я сказать не могу. Это после я всё осознала и…ужаснулась. Но было уже поздно. Всё…произошло уже. — Прости меня, — в очередной раз сказал Штольман. Ему, видно, придётся извиняться долго, возможно, и всей жизни не хватит, чтобы дать ей равновесие, уверенность и восстановить доверие между ними. Маловерие, его собственные страхи и зыбкая почва под ногами привели к тому, что Анна оказалась глубоко раненой и несчастной. — Я должен был сразу тебе рассказать обо всём. Я просто не ожи… На его губы опустились тонкие пальцы, резко пахнущие чем-то сосново-смоляным. — Я знаю! — улыбнулась Аня. — Я просто хотела, чтобы и ты знал, что я не остановила всё это безумие, не от того, что желала тебе смерти, а от того, что была мертва сама. Он кивнул, не зная, что сказать. «Привет от супруги» дался им очень тяжело. Головокружительный кульбит с ног на голову, землетрясение, гром в раю — вот, что представляли собой слова доктора Ланге. Аня решительно улыбнулась, стряхивая затонские горести и возвращаясь к парижским будням. Она налила полную ладонь растирки и принялась интенсивно водить рукой по груди Якова. Закончив, Анна заставила его надеть тёплый халат и сесть у камина. — Я пахну, как вся аптека разом, — недовольно сказал Штольман, принюхиваясь. — Ничего подобного, — отрицательно покачала головой Аня и наклонилась, чтобы точно проверить. — Я люблю такой запах. Ты как мой шкафчик с лекарствами! — Всю жизнь мечтал пахнуть, как больничная мебель, — съязвил Яков, принимая из рук Анны чашку чая с лимоном. Она решила, что добивать его сразу лёгочным сбором не будет и введёт его постепенно. Она уже написала матери и попросила выслать липовый цвет, а пока придётся довольствоваться малым, больно уж пациент попался привередливый. Аня села рядом. Ей вдруг показалось, что они так сидят не второй раз в жизни, а много-много дней подряд. Камин потрескивал прогорающими поленьями, было тепло и тихо. Яков пил чай, думая о том, что Затонск и Петербург всё больше размываются, становясь действительно прошлым. Теперь на передний план выходил Париж, который стал их настоящим и будущим. Не всегда безоблачным, если вспомнить о деле. Мысли перестали расслабленно летать в голове, а побежали быстрее, стремясь распределить по полочкам то, что удалось узнать сегодня. Штольман не хотел этого, желая оставить неприятное на утро. Сейчас было слишком хорошо и покойно. Его мечтам на этот раз не суждено было сбыться. Аня вдруг дёрнулась в кресле, расплескав чай на новый ковёр. Это могло значить только одно — у них посетитель с того света. — Кто там, Анечка? — ласковое имя вылетело беспрепятственно, будто он всю жизнь называл Анну Викторовну Миронову так по-родному. Она улыбнулась. К Яше оно подходило идеально. — Женщина, очень симпатичная. И в углу еще один мужчина, — ответила она. Дух женщины подлетел ближе и сказал: — Всё повторяется. Я не одна, нас много. Всё из-за нелюбви. Запомни! Из-за нелюбви внутри и снаружи. Мужчина прошелестел издали: — Я не любил её. Не мог. И не хотел. За то и поплатился. И я не один такой. Призраки исчезли. Аня задумчиво смотрела на то место, где они испарились. Всё было из-за нелюбви. И это было печально.