Детективное агентство "Анна и её духи". Самое первое дело.

Франсуа Баретт обнаружился у себя дома в совершенно непотребном состоянии. Мать его, открывшая дверь, сказала, что он такой с тех пор, как узнал, что Полетту изнасиловали. Пьёт не переставая. Она уж боится, что он и вовсе помрёт. — И что по этой непотребной девке убиваться? — яростно тёрла женщина пятно на тарелке полотенцем. — У неё в каждом доме на улице по такому оболтусу. И ведь ходит за ней как телок на веревочке! И смотрит ей в рот как дурной. Верит всему! Тьфу! И ведь что ни попросит она, всё делает! Не удивлюсь, что и убить может! Вот какую власть над ним взяла! Женщина остервенело принялась натирать песком медную кастрюлю, а Штольман крепко задумался. Мелькала у него одна мысль, которая прямо сейчас получила подтверждение. Надо бы Баретта допросить, но по завываниям, перемежающимся слезами, которые он слышал из дальней комнаты, было понятно, что, как Коробейников когда-то выразился, он «мама выговорить не в состоянии». Аня перехватила его взгляд и решительно поднялась с места. — Мадам Баретт, — сказала она, беря перчатки, — мы сейчас в аптеку, вернёмся минут через пятнадцать. Мы сделаем так, чтобы ваш сын пришёл в норму. Это будет неприятно, но действенно. Женщина растерянно моргала, но кивнула, уж больно уверенно выглядела эта красивая дама. — От вас мне нужен крепкий кофе, жирный бульон… У вас душ есть? — спросила Аня, остановившись. — Да, — растерянно сказала хозяйка дома. — Франсуа рукастый, все по дому делает. Вот, установил. — Вот и отлично! — натянула перчатки Аня. — Мы скоро будем. Вернулись они быстро. Штольман решительно воспротивился тому, чтобы она делала хоть что-то одна. Если Анна собирается иметь дело с последствиями залитого по самую макушку алкоголем тела, то и он это сделает. Контракт они вчера заключили, если она помнит. Аня помнила, но сказала, что он сам на это подписался. Она достала марганцовку из сумочки и принялась разводить её водой. Час спустя дрожащий от многократного холодного душа, чистый изнутри — слава марганцовке — и снаружи — слава прогрессу и водопроводу — выпивший пол кофейника крепкого кофе Франсуа Баретт был готов к разговору. Штольман, с отвращением поглядывая на мужчину, вытирал руки полотенцем. Ему хотелось в их горячую ванну. Смыть с себя сегодняшний день просто необходимо. — Вот был я следователем, — ворчливо проговорил Яков, — и жилось мне не в пример легче, чем частным сыщиком. Такими вещами заниматься мне не приходилось. Сунул подобного молодчика в холодную и горя не знаешь! А тут возись с ним, в чувство его приводи! Аня хмыкнула. Штольман сделал все, как надо, но его склонность к порядку и чистоте не могла не вступить в конфронтацию с Бареттом, который довел себя и своё жилище до такого состояния. Нужно будет ему сделать снова ванну вечером. По нему прямо-таки видно, что он об этом мечтает. Франсуа поставил на стол пустую чашку из-под кофе и трясущейся рукой вытер со лба стекающие капли. Он был одновременно благодарен этим странным людям, которые вывели его из состояния планомерного самоуничтожения, и отчаянно ненавидел их за это же. Он предпочёл бы не думать. И не чувствовать. — Вы хотели со мной поговорить, — сказал он и не узнал собственного голоса. Будто ворона каркала. Нет, надо заканчивать с выпивкой. — Да, — ответил Штольман, положив полотенце на стол и придирчиво осматривая свой сюртук. Он потерял всякое желание разговаривать с этим парнем мягко. — Мы знаем, что Полетта Клеман провела с вами весь вечер в тот день, когда она подала заявление об изнасиловании. Нам также известно, что она ушла от вас буквально за несколько минут до того, как это самое насилие было произведено. Так вот, не хотите ли вы сказать что-либо следствию до тех пор, пока оно не выдвинет собственные обвинения. — Обвинения? — переспросил Франсуа. Соображал он пока тяжело, ему казалось, что внутрь насыпали песка, и теперь он пересыпается из одного угла головы в другой. — Именно, — кивнул Яков, нашёл-таки изъян в своём внешнем виде и, поморщившись, достал носовой платок. Баретт внезапно затрясся так, что зубы стали стучать о зубы. Штольман перестал вытирать манжету и пристально посмотрел на мужчину. Слабоват. И в отношение женщин и, в принципе, по жизни. Ему, однако, это только на руку. — Это не я, — удалось, хоть и с трудом, выговорить Франсуа. — Она так сказала сделать. Не знал я, что так выйдет! Не знал, для чего она попросила! — Она попросила вас быть грубее, чем обычно? — тут же перехватил инициативу Штольман. Мать Баретта ахнула и прижала руки к лицу, неверяще смотря на сына. Вот змеюка подколодная! Куда Франсуа впутала! Аня только вскинула взгляд на Якова и принялась наблюдать за Бареттом. Как же это всё было мерзко! Мужчина искоса посмотрел на мать, но был вынужден продолжать, потому что этот худой мужик со странным взглядом не давал ему возможности молчать. И как только узнал? — Она сказала… — Франсуа встретился с голубыми глазами дамы, которая так невозмутимо заставила его прийти в себя, и покраснел. Отведя взгляд, он продолжил: — Она сказала, чтобы я сделал ей больно. Я…не хотел. Зачем это? Я никогда бы… Но она попросила. И я так и сделал. Аня смотрела вниз. Она переоценила свою готовность к откровениям такого толка. Ей было стыдно смотреть на этого человека, который не смог сказать «нет» женщине, которая имела над ним странную власть. Это было неприятное чувство. Она была уверена, что даже если бы ей взбрело в голову какое-нибудь безумие, Штольман не стал бы идти у неё на поводу, если бы считал, что это дурно, как бы он её ни любил. Поэтому ей было неловко смотреть на откровенную слабость, когда она знала о том, как выглядит сила. — Завтра с утра вы пойдёте в участок и скажете то же, что мне сейчас, — резко сказал Штольман, не дав Франсуа никакого выбора. — Я предупрежу комиссара. Невиновный в тюрьме по ложному обвинению. Это необходимо исправить! Он помог Ане одеться. Взял трость и шляпу. — И не заставляйте меня искать вас, — обернулся он на пороге. — Завтра в восемь утра жду вас в участке. Пропустив Аню вперёд, Яков захлопнул за ними дверь, оставив мать и сына Бареттов смотреть, как дребезжит ключ в замке.