Детективное агентство "Анна и её духи". Детский сборник.

Павел Михайлович Селезнёв в последнее время чувствовал себя настолько не в своей тарелке, что не знал, как вести себя дальше. Мир перевернулся, потерял очертания, размыл границы и стал настолько пугающим и отталкивающим, что выходить за порог стало почти невыносимо. Он каждый день заставлял себя это делать, чувствуя, что он автоматон на шарнирах, которые следует хорошенько смазать, иначе идти он не сможет. Всё, что было его опорой, пусть и иллюзорной — ведь нет на Земле ничего непреложного — разрушилось в один миг. Даже когда началась война, ему не было так страшно и пустынно на душе, как сейчас. У него и его шефа было Дело, которое заставляло двигаться вперёд. Дело грязное с виду, но благородное по сути: искать диверсантов и предателей, прячущихся под маской приличных людей. Перехватывать документы, предотвращать утечку информации, делать всё, чтобы Российская империя с союзниками победила. И первой ступенькой, гнилью рассыпавшейся под ногой, стала вакханалия, пышным цветом полыхающая на Родине. Творилось безумие, рушились исполинские глыбы прошлого, кровь лилась рекой и останавливаться не собиралась. Штольман мрачнел с каждым днём. Он предвидел такой вариант событий задолго до их начала, да, впрочем, и не он один. Слишком слабый курс власти, слишком много колебаний, от чего всё рассеивалось по всем направлениям. Это будет коллапс, взрыв и падение колосса. — Посмотрите, Павел Михайлович, — говорил его шеф, протягивая ему депешу или документ. — Посмотрите и полюбуйтесь! И то, что Селезнёв там читал, вызывало желание взяться за голову. Дело медленно и верно шло к катастрофе. И сделать ничего было нельзя. Яков наливал коньяк, который нынче был раритетом, и себе, и Павлу, и они медленно тянули его вечерами. Гастон, который за последние годы, превратился в сурового и малоразговорчивого человека — шутка ли, три года видеть собственных жену и дочь только на фотографиях, которые ему присылали из Лугано: тут любой превратится в неврастеника — присоединялся к ним вместе с Полем Мартеном. Воспитанник Штольмана переехал обратно в их особняк: семьи и душевного тепла остро не хватало, да и Анне так было спокойнее. Хоть как-то собрать под одной крышей тех, кто ей дорог. Поль, который нынче работал на износ, тоже частенько у них оставался. Ехать далеко, небезопасно, да и места полно. И вот, почти вся мужская домашняя братия — Алекс тоже по какой-то причине коньяк не жаловал — собиралась в кабинете Якова и пыталась свести на нет окружающее их нынче безумие. Павел коньяк терпеть не мог, но пил за компанию: в нынешнем мрачном, бесцветном и холодном мире это была капля янтаря, согревающая его изнутри. Да и чувство общности, которое связывало его с этой семьёй, никуда не делось. Он вообще думал, что давно сошёл бы с ума, если бы не они. Не будь их рядом, он бы никогда не смог пережить обрушение второй опоры, на которой стояло его мироздание. С родителями его всю жизнь связывали странные отношения. Он понял это, когда стал свидетелем того, какие горячие, нежные, искренние чувства царят в семье его шефа. Он задумался тогда над тем, как он жил и живёт, что им владеет и что заставляет его вести себя именно так, а не иначе. Они исцелили его. Исцелили, сделали лучше, научили принимать самого себя и окружающих, а главное — не бояться. Не бояться жить, ошибаться и чувствовать! Удивительные люди. Все до одного! Словом, его родители максимально отдалились от своих детей еще в детстве, но они всё равно — как для любого ребенка — оставались для Павла дорогими людьми, которые его вырастили и сформировали, поэтому когда его отец покинул службу в Испании, написав, что теперь работает на их правительство, это стало для Селезнёва потрясением. Опытный дипломат рвёт связи с государством, на благо которого трудился столько лет, и становится по сути его идеологическим противником — Павел не мог этого осознать. Это ведь…предательство! Отец написал, что той страны, которая была раньше, больше нет. Он не может ждать, когда всё рухнет. Он должен позаботиться о будущем. Если бы не Штольман, Павел Михайлович полез бы в петлю, ей-Богу. В посольстве все на него косились, шептали за спиной и едва ли не показывали пальцами. Сын предателя автоматически получал его славу. Яков, видя, что происходит, поговорил с помощником откровенно. «Вы, Павел, можете сейчас опустить руки и решить, что жизнь сыграла с вами дурную шутку, отобрав у вас шансы на что-то лучшее, чем то, что вы имеете сейчас. Вы презираемы многими окружающими людьми, у них появилась возможность вас унизить и посмеяться над вами. И вы без сомнения можете жалеть себя и уйти в сторону, а то и вовсе сделать глупость — решить, что и жизнь вам уже не мила! Вы — хороший специалист и хороший человек. Если вы сейчас смалодушничаете, то ваши таланты на благо Родины не послужат, она останется без поддержки. Даже такая малая толика, которую в общих рамках мироздания вы представляете, это винтик, который удерживает всю конструкцию. Убери его, другой, третий, и всё рухнет. Тяжело идти против всех! Тяжело смотреть в глаза, видеть недоверие, подозрение, презрение! Но вы служите не этим людям, вы служите России целиком. Вы не в ответе за своего отца! Вы отвечаете за самого себя! Вам и решать!» Сам Штольман вновь сжигал себя — Павел это видел каждый день — работая без устали, на пределе возможностей. Он видел, что всё движется к краху, но он не бросал тонущий корабль, а пытался своими скромными силами способствовать тому, чтобы он остался на плаву. Селезнёву стало стыдно. Испугался злых языков, а этот человек иногда терпел плевки в лицо от тех, кто и мизинца его не стоит. Неужели он такой трус, чтобы оставить свою Родину и своего шефа без помощи? Нет! И Павел, стиснув зубы, принялся с двойным усердием помогать Штольману. Разговоры в посольстве утихли, начальство молчало, видя результаты его службы, да и Яков постарался облегчить ситуацию. Павел научился неизменно улыбаться на завуалированные или прямые слова в свой адрес, и вскоре всё сошло на нет. Аня настояла, чтобы Павел тоже поселился у них. "Места много. Дом большой! И мне так спокойнее! Когда я знаю, что все рядом, мне не нужно думать, вернутся они утром домой или нет!» Селезнёв подумал и согласился. Он всё ещё не мог привыкнуть к тому, что Анна относится к нему с материнской теплотой — ей-Богу, от неё он видел больше любви, чем от своей матери за всю жизнь — и расстраивать её не хотел. Она и так переживала за всех, пусть хоть он не будет причиной её тревоги. — Держите, Павел Михайлович, — устало сказал Штольман, входя в кабинет и протягивая ему конверт. Селезнёв работал сегодня дома, а Яков уехал куда-то с утра и вернулся только под вечер. — Это нам на завтра. Будем искать звено между этими двумя. Надо успеть перехватить, пока не поздно. Павел кивнул. — Вам письмо пришло, Яков Платонович! — сказал он, кивком указав на стол. — От Лидии Яковлевны. Анна Викторовна с утра принесла, но без вас открывать не стала. Штольман вдруг улыбнулся, на секунду сбросив с себя дикое напряжение и десяток лет разом. Он скучал по младшей дочери безумно, но был рад, что она в безопасности. Это было важнее его чувств. Ей нынче исполнилось тринадцать, и поэтому Яков думал, что в письме он обнаружит прошение на трёх листах о возвращении домой и помощи близким. Дама она была упрямая и решительная, поэтому вот уже почти три года в каждом послании писала об этом. Взяв в руки конверт, Штольман обнаружил, что внутрь, скорее всего, вложена фотография. Сердце забилось сильнее. Всё-таки тяжело, когда дети растут без тебя! — Павел Михайлович, не будете ли вы столь любезны позвать мою жену сюда! — попросил Яков. Селезнёв вновь кивнул и вышел из кабинета, отправившись вниз, где половина первого этажа была отдана под импровизированный госпиталь, где Анна и Софья помогали раненым и больным, которым не могли найти места в обычной больнице. Трудились они тоже не покладая рук, что вызывало в душе Павла дикую смесь из гордости, уважения и сожаления о том, что женщинам тоже приходится выходить на передовую. В коридоре Селезнёв столкнулся с Алексом, который с типичным штольмановским упорством боролся с собственным телом и разрабатывал колено, которое не желало гнуться. Каждый шаг напоминал прогулку по битому стеклу, Алекс весь взмок и костыль его раздражал неимоверно, но видеть мать, прячущую заплаканное лицо, он больше не мог. Он сделает так, чтобы эта чёртова нога работала как надо! Сделает! И всё! Он не мог поступить иначе, но и маму огорчать он тоже не желал. Так что теперь это его долг — сделать из себя нормально функционирующего человека! Осложнялось всё тем, что рана над глазом заживать тоже не хотела, и повязку даже спустя такое время снять было нельзя. Глаз мужчина терять не хотел, поэтому, сцепив зубы, терпел промывания и перевязки. Надо, значит, надо! Павел сказал, что Штольман вернулся, и Алекс отправился к отцу в кабинет. Анна обнаружилась внизу. Селезнёву вдруг стало её необычайно жаль, потому что выглядела она усталой, почти измождённой. Узнав, что муж её вернулся, она просияла, и сквозь серое от ежедневной докторской службы лицо проступила на секунду молоденькая девушка, радующаяся приходу любимого человека. — Вы Софье помогите, Павел, — снимая халат и косынку, попросила Аня. — Там к ней жених привязался. — Кто? — изнутри немедленно поднялась волна ревности и жгучей ярости, хотя права выказывать её у него, разумеется, не было. Софья стала для него еще одним переворачивающим жизнь явлением. Но если предыдущие два оставили за собой пепел и жжение в груди, то эта девушка, напротив, сделала так, что мир перестал казаться местом скорби и лицемерия. Здесь, однако, была другая проблема. Павел не умел справляться со всем тем, что, как оказалось, умело бушевать внутри. Он давно уже перешел внутреннее отрицание и называл вещи своими именами. Павел Михайлович Селезнёв любил Софью Яковлевну Штольман. Что с этим делать, он не знал, поэтому молчал и бегал как дурак от неё по всему дому. — Да там один из пылких раненых проходу ей не даёт! — махнула рукой Анна. — Она сама справится, да у неё сегодня день выдался нелегкий. Павел немедленно преисполнился горячей неприязнью к человеку, который посмел своей наглой настойчивостью доставить Соне неудобства. С самым решительным видом он распахнул дверь в малую гостиную, которая нынче служила лазаретом. В этот момент Софья разносила вечерние лекарства больным, пытаясь не сорваться и не ответить отповедью на доставленного вчера легко раненого кавалера. Она уже мечтала о том, что вскоре присядет в первый раз за сегодняшний день, сняв с себя обувь. Разговаривать с поклонниками ей было недосуг. — Господин Маре, лягте! — в очередной раз проговорила девушка. Вдруг она с удивлением увидела, что мужчина последовательно бледнеет, зеленеет и краснеет, а после бочком пробирается к своей кровати. Обернувшись, Соня увидела за спиной Павла, смотрящего на Маре фирменным взглядом её отца, помноженном на такую пламенную ревность, что незадачливый пациент предпочёл ретироваться. Девушка улыбнулась, вздохнула с облегчением и направилась к мужчине. Его она была не в пример рада видеть. Софья прекрасно видела, что творится в душе у Павла, горячо отвечала ему взаимностью, но ждала, пока радужное переливчивое облако внутри него даст ему сказать, наконец, что он чувствует. — Пойдёмте, Павел Михайлович! — протянула Соня ему руку. Павел ладошку взял, сжал обеими руками и, напоследок недовольно посмотрев на Маре ещё раз, вывел девушку в коридор. Дойдя до третьего этажа, он вдруг понял, что рук они так и не разняли. Посмотрев на её пальцы, Павел вдруг понял, что только так — когда они говорили, пили чай, играли в шахматы, читали или как сейчас держались за руки — он чувствовал себя собой, на своём месте, правильно. Она была той, кто приводил всё вокруг в равновесие, делал мир лучше. Не дураком ли он был, теряя время? Оно слишком ценно. Дороже всего остального на Земле. — Софья Яковлевна, — сказал он, поднимая глаза, но не отпуская её руки, — вы не будете против, если я приглашу вас завтра на прогулку? Девушка склонила голову набок, разглядывая его. Радужный шар внутри обрёл форму и светил ярко и равномерно. Вот оно как! — С удовольствием, Павел Михайлович! — ответила она. Вечером, согрев рюмку с алкоголем в ладони и не замечая смеющихся взглядов Штольмана, который дураком не был и всё понял по лицам этих двоих, подумал, что коньяк в сущности не так уж и плох, когда пьётся в хорошей компании. Мир вокруг перестал быть серым, обрёл цельность и смысл. Так чего ему еще желать?