Детективное агентство "Анна и её духи". Детский сборник.

На Алекса Штольмана впервые в жизни накатило вселенское отчаяние. Всякое случалось, но такое — когда бьют со всех сторон и не дают подняться — было непривычно. Месяц назад Германия объявила войну России, а через два дня — Франции. Начался вселенский хаос, маскирующийся под мобилизацию, и разгромные статьи в прессе, вопящие о скорой победе. Алекс поначалу ничего не понимал, кроме того, что случилось страшное и нужно готовиться к худшему. Но он видел по лицу отца, что дело приобретает и вовсе плачевный оборот. Штольман примерно неделю ходил мрачный как туча, собирал информацию, а потом резко начал действовать. Бабушка и дедушка Алекса приехали в Париж через два дня после звонка Якова. Мария Тимофеевна была растеряна — поместье в Бордо, к которому они прикипели душой, пришлось оставить. Она сжимала руку мужа и с тревогой смотрела на толпы людей, собирающихся на улицах и устраивающих митинги. Она не видела самой войны, но и её предвестники пугали. Виктор Иванович внимательно выслушал зятя и согласился с тем, что они едут к Петру Ивановичу и Ирме. Швейцария оставалась нейтральной и, не будучи ни на одной из сторон, скорее всего избежит вторжения. Пришлось спешно собираться, потому что поезда стали ходить с перебоями. Германия наступала на Бельгию, которая очень быстро сдавала позиции. На Северный вокзал начали поступать эшелоны с беженцами. С Мироновыми в Швейцарию отправилась Лидочка, которая сопротивлялась изо всех сил, говоря, что её ничего не пугает, что она не оставит родных, что это несправедливо и всё в таком духе. Ей было одиннадцать, ей казалось, что она все знает о жизни и может решать за себя сама. В первый раз в жизни Штольману пришлось проявить отцовскую волю в полной мере и подавить её детскую. Даже зная, что он вновь поступил бы так же и был прав, Яков не мог избежать укусов совести, которые периодически напоминали ему о том, что он был суров с собственным ребенком. Уехала в Лугано и Марта, которая три месяца назад родила Гастону девочку, названную Катрин в честь бабушки, которая воспитывала саму Марту. Новому члену семьи радовались все. Новоиспеченная мать не знала усталости или иных забот. К её услугам было множество рук, готовых делать всё, чтобы им с дочерью было хорошо. Счастливее всех, разумеется, был сам отец. Процесс рождения он запомнил плохо. Единственное, что осталось в памяти — выматывающее нервы ожидание, руку Штольмана на плече и безумную радость, когда ему вручили ребенка. Он не чаял души в своих девочках, наконец понимая Якова, который говорил, что быть отцом дочери — это ни с чем не сравнимый опыт. Гастон старался теперь проводить дома больше времени, наблюдая, как растёт Катрин и хорошеет приобретшая совершенное женское очарования Марта. И вот теперь они обе, рыдая, сели в поезд и уехали неизвестно на сколько в далёкую Швейцарию. Гастон превратился в замкнутого и нервного полицейского, работающего чуть ли не круглые сутки. Он не осознавал до этого момента, как важно было постоянное присутствие жены и дочери рядом с ним. И вновь он стал лучше понимать Якова. Единственное, что его утешало, это то, что его семья в безопасности. Софья и Алекс наотрез отказались уезжать. Алекс был уже вправе решать сам, и он не мог оставаться в тепле и уюте, пока гибнут ребята одного с ним возраста. Не имел морального права. Он впервые понял, что человек действительно понимает, насколько он силён, только тогда, когда с него спрашивают свыше. Он мог уехать с родными? Мог. Он мог провести всю войну, сколько бы она не длилась, в относительной безопасности? Мог. Станет ли он это делать? Нет. Не сможет смотреть другим в глаза, а главное — самому себе. Поэтому он поедет на фронт и будет защищать тех, кто не мог этого сделать и остался здесь. Какая разница, что он будет во французской армии. Он будет атаковать германскую махину, пусть и с этой стороны! Зло, оно зло и есть — с ним надо бороться при любом раскладе. Софья сказала, что она останется и будет помогать родителям. Что бы ни приключилось! На все попытки Штольмана и Анны уговорить старших детей уехать в Лугано, они отвечали, что они не поедут, ведь они сами остаются! И если Лидочку можно было запихать в поезд и отправить к родным насильно, то с Соней этот номер уже не прошёл бы. Она нашла бы способ вернуться домой, и Яков предпочёл видеть дочь перед глазами, а не думать, что именно она предпринимает, чтобы вновь оказаться на пороге их особняка. Теперь она ходила с Анной в больницу, записавшись добровольной сиделкой. А вот с Алексом возникли проблемы. Аня понимала причины его поступка, знала, что её сын не мог решить по-другому, но принять его решения не умела. Не умела именно по-матерински. Отпустить своего улыбчивого мальчика — пусть ему восемнадцать, он всё равно еще мальчик — так похожего на Штольмана, туда, где он мог лишиться жизни, она не могла. Не могла, и всё. Поэтому вечерами, возвратясь с работы, Анна начинала плакать и ничего не могла с этим поделать. Алекс сходил с ума, у него сердце разрывалось, но он не мог переменить своего решения. Успокоить маму умел только отец. Он единственный, кто его понимал. Понимал и принимал, но и в его глазах Алекс видел страх, волнение и тоску. «Я — твой отец, Алекс! — устало сказал он ему как-то. - Поверь мне, я всё понимаю. Как отец я желал бы, чтобы ты остался здесь и был в безопасности. Как человек, который служит своему Отечеству, я сам поступил бы так же на твоём месте. Как мужчина я не мог бы остаться в стороне, зная, что я могу что-то сделать. Поэтому я понимаю. И прошу только об одном, не лезь на рожон. Береги себя и постарайся вернуться невредимым». И вот Алекс сидел в небольшой кофейне на улице Винегерье и пытался задушить угрызения совести. Он ушел из дома, потому что не мог больше видеть горестного лица матери. Он сбежал сюда, чтобы посидеть в одиночестве и понять, правильно ли он выбрал. Стоит ли его верность долгу страданий его мамы. На дворе стояло 30 августа 1914 года. Через три дня он уедет на фронт, и всё изменится. Он смутно представлял, что ждёт его впереди. Алекс часто разговаривал с дедушкой о его службе и был уверен лишь в одном — он не был одним из тех восторженных идиотов, которые вопили о подвигах и славе. Он думал о боли, страхе, смерти и потерях. Он не знал, готов ли он к этому, но отступать он не собирался. Странный звук привлёк его внимание. Будто на опыте на уроке физики кто-то запустил мотор на полную мощность. Что это? Алекс завертел головой, пытаясь определить, откуда идёт шум. — Это самолёт! — вдруг сказал господин за соседним столиком и вскочил на ноги. Алекс тоже поднялся, пока не понимая, что происходит, и устремился к выходу вместе с остальными посетителями. Выйти они не успели. Раздался противный писк, взрыв и страшный грохот. Земля под ногами содрогнулась. Столики опрокинулись, стены задрожали. Стекло в витринах истерически дребезжало, но не выпало, что было совершенно удивительно. Сквозь звон в ушах Алекс выбрался наружу, чтобы обнаружить, что в конце улицы полыхает пожар возле взрывшего землю снаряда. Люди вопили и бежали со всех ног от места взрыва. Позже выяснится, что немецкие самолёты скинули в этот день на Париж три бомбы. Два других взрыва останутся без жертв, а на улице Винегерье убьёт пожилую женщину и ранит трёх человек. Пока Алекс в отупении смотрел на полыхающее вдали пламя. Так вот ты какое, уродливое и мерзкое лицо войны! Не щадишь никого, ни старых, ни малых. Не берешь в расчёт пол и возраст. Не гнушаешься убивать сразу десятками и сотнями. Алекс теперь совершенно точно уверился в своём решении. Он всё сделает, чтобы такого больше не было! Вдруг он похолодел. На соседней улице находился магазин Таис. Взрыв прозвучал совсем рядом с ней! Сердце заколотилось, руки похолодели, ноги подкашивались. Юноша бросился вперёд, сталкиваясь с людьми, которые смотрели на него, как на сумасшедшего — он бежал не от места падения бомбы, а к нему. Только бы с ней ничего не случилось! Только бы всё было хорошо! Когда Таис узнала, что он уходит на войну, она прекратила с ним всякое общение. Сначала Алекс не мог осознать почему, а потом, когда без её лица, тонких пальцев на клавишах фортепьяно, долгих вечерних разговоров и задумчивой улыбки рядом, на него навалилась дикая тоска, он вдруг понял. Понял и застыл, не зная, что делать дальше. Теперь всё было поздно. Он уходит, времени нет. Уверенности у него самого нет ни в чём. Что он мог ей сказать? Что он мог ей предложить? У него уже нет даже самого себя. И он позорно и трусливо бежал. Она права. Лучше закрыться, не видеться, не говорить, чтобы не было больнее, чтобы не так ныло сердце. Становилось только хуже, но он упрямо заставлял себя оставаться на месте, а не бежать к ней, упасть на колени, всё ей сказать и, возможно, сделать несчастной потом. Но душа и разум действовали независимо от его убеждений. Даже сейчас он выбрал эту кофейню, которая была расположена рядом с тем местом, где Таис сейчас находилась. От его дома это не ближний свет, а вот гляди ж ты — он здесь! Завернув за угол, Алекс пробежал ещё немного и остановился как вкопанный, увидев растерянную, перепачканную с головы до ног Таис с ведром в руках, смотрящую на полыхающие остатки своей лавки. Боже мой! Алекс не отрывал взгляда от худенькой спины девушки, на которой отчётливо просвечивали сквозь шёлк платья косточки позвоночника. Юноша вдруг отчаянно покраснел. Его мучило желание подойти к ней, утешить, закрыть от того, что рухнуло на неё в один миг по воле того, кто выпустил бомбу из самолёта, и одновременно прижать к себе и поцеловать самый верхний выступающий позвонок. «Ну ты и подлец, Штольман! — отругал он сам себя. - Думаешь совсем не о том в такой момент!» Таис вдруг отбросила ведро и разрыдалась. Она плакала громко, по-женски, с всхлипываниями и подвываниями, чтобы становилось еще горше и скорбелось от души. Алекс не выдержал и бросился к ней, поворачивая к себе и прижимая сильней. Девушка в изумлении посмотрела на него, окончательно поняла, что это именно он перед ней, и разревелась еще громче. Юноша, чувствуя запах гари и мелко дрожащую под его руками спину, говорил быстро и почти бессвязно, желая её успокоить. — Ш-ш-ш-ш, — шептал он, поглаживая её по плечам. — Больно терять дело твоей жизни, я понимаю. Мне очень жаль, что так вышло! Но главное, что ты не пострадала! Ты жива, всё хорошо! А лавку мы восстановим, ты не волнуйся! У меня есть деньги, я еще заработаю. Он продолжал и продолжал говорить, не чувствуя, что она уже затихла и внимательно прислушивается к тому, о чём он говорит. Таис вдруг дёрнулась в его руках, и секунду спустя Алекс встретился с горящими почти чёрными глазами, ярко выделяющимися на перепачканном сажей лице. — Ты думаешь, я из-за глупой лавки? — завопила Таис, не отпуская его взгляд. — Да плевать мне на неё с высокой колокольни! Я как представила, что ты каждый день там будешь в таком ужасе, я дышать не могла! Ты не можешь по-другому, я поняла! Ну, а как же мы? Мы будем тут…думать. Я не смогу! Понимаешь? Глаза её снова стали наполняться слезами, губы кривились, а пальцы больно впились в его плечи. Алекс окончательно понял, что он полный дурак, болван и кретин. Ведь говорил ему отец, что терять время нельзя! Что это самая дорогая валюта в мире! Что и две секунды без любимого человека — мука смертная! А он? Две недели! Две недели псу под хвост! Теперь у них только два дня! И некого винить в этом, кроме себя! Алекс не знал, что он будет делать дальше, но он точно знал, что он сделает прямо сейчас. Притянув к себе Таис, он прижался к её губам, еще пару секунд чувствуя жар от горящего магазина, запах дыма и изумление двух зевак неподалёку. Потом она ответила, и всё стало не важно. Остались только её горячее дыхание, тяжёлая волна волос, тонкая талия под его ладонью и ощущение того, что мир вращается вокруг него с сумасшедшей скоростью, вышибая воздух из лёгких и не давая дышать. У него было стойкое впечатление, что два оставшиеся дня он простоит тут, не разрывая поцелуя. И гори оно всё огнём…