Детективное агентство "Анна и её духи". Детский сборник.

В особняке на улице Мишеля Саля второй день кряду бушевала буря, завывал ураган, и сверкали молнии. Штольман и его старшая дочь сошлись в битве характеров, выявили явное сходство и упёрлись лбами, не желая в данном конкретном случае идти на компромисс. Все остальные члены семьи предпочитали в такие моменты слиться с окружающей обстановкой и сделать вид, что их тут и нет. — Соня, ты туда не пойдёшь и точка! — пытаясь дышать спокойнее, твёрдо сказал Яков. Они вновь вернулись на исходную точку, снова не найдя возможностей для мирного урегулирования спора. На этот раз очередной приступ непримиримости застал их в его кабинете. Павел Михайлович стал невольным свидетелем этого эмоционального буйства, и хотя он уже привык к экспрессии в доме этих людей, в этот раз прятался за прошением для посольства, которое он составлял за своим столом. Прятаться получалось плохо. Тоненький бумажный листик сметало негодованием, упрямством, возмущением и ропотом, идущими от отца и дочери. Павла чувствительно задевало и потряхивало. — Почему? — кипятилась Софья. — Вот почему? Полгода назад, делая проект для выпускного экзамена по химии, который освещал особенности винокурного дела и еще нескольких крупных промышленных объектов под Парижем, она выяснила, что на одной из фабрик по производству тканей содержание вредных для дыхания веществ в разы превышает допустимую норму. Рабочие болели, умирали, а при близком рассмотрении оказалось, что и платят им катастрофически мало. Профсоюз, с председателем которого познакомилась Соня, давно не был доволен подобными условиями и теперь устраивал забастовку и митинг против руководителя фабрики. Софья, горящая праведным негодованием, желала тоже участвовать в этом митинге и поддержать угнетенных рабочих. Штольман, зная, что творится на подобного рода мероприятиях, был категорически против. — Потому что там не место хрупкой молоденькой девушке, пусть и такой ловкой как ты! — отрезал Яков. — Снесут и не заметят! А если еще и полиция подключится, то вообще неизвестно, чем это кончится! Одно дело помогать финансово, юридически и по-человечески, в конце концов, а совсем другое — лезть в эту мясорубку! Он явственно увидел, как в глазах его дочери зажглись два факела, которые сейчас полыхнут адским пламенем. Его помощник, почувствовавший что-то подобное, активнее застрочил пером, желая, чтобы вместо конторки его сейчас загораживала стенка окопа. Он зря подал признаки жизни, потому что взгляд Софьи немедленно переместился на него. — Ну, хоть вы ему скажите, Павел Михайлович! — топнула ногой девушка. Селезнев замер. О, нет! Он не мог сказать ничего своему шефу, потому что считал его правым и был целиком на его стороне. Но и Соне он не хотел возражать, потому что она и так была распалена до предела. Спас его Штольман. — Не вмешивай сюда Павла Михайловича! Он тебе возразить не сможет, поэтому оставь его в покое! — взмахнул рукой Яков, окончательно выходя из себя. Селезнёв заморгал, пытаясь понять, что он имел в виду. Штольман мог бы сейчас списать всё на Анины гены. Она тоже так же отстаивала своё право вмешиваться в расследования и лезть в опасные мероприятия в молодости, да и Соня была просто как две капли воды похожа на мать, поэтому у него было некое дежавю, будто он на двадцать лет назад вернулся и спорит с женой в его затонском кабинете. Но Аня никогда так не поджимала губы. И не смотрела, чуть прищурив глаза. И не теребила яростно манжет на своём платье. Яков столкнулся с самим собой, с собственным нравом, заключённым в женскую ипостась, да еще с худшей версией себя — не обточенной годами и опытом, а пылающей юношеским максимализмом и идеализмом. Н-да, характерец у вас, господин Штольман, так себе! Видя, что поддержки ей не дождаться, Софья чуть ли не зарычала, топнула ногой и выбежала из кабинета, от души хлопнув дверью. Штольман вздохнул, глядя на разлетевшиеся от такого пыла бумаги. Ну что ты будешь с ней делать? — Павел Михайлович, — попросил он, поднимая листы с пола. — Вы не могли бы пойти за ней и присмотреть? Селезнёв, вставший с места, уставился на шефа, пытаясь понять, что он от него хочет. — Моя дочь сейчас обязательно отправится на фабрику, чтобы как-нибудь иначе помочь работающим там людям, коль уж я не разрешил ей идти на митинг, и может ввязаться в какое-нибудь опасное мероприятие. Я могу за ней пойти, но это лишь сильнее её разозлит. Я для неё сейчас душитель свободы, сатрап и тиран. А вот вас она так не воспринимает. И мне будет спокойнее. Павел кивнул и спустился вниз, обнаружив кипевшую как чайник на печке Софью в холле. Она яростно натягивала кружевную перчатку на руку. Перчатка не надевалась, и это еще сильнее выводило её из себя. — Вы пришли отговаривать меня ехать на фабрику? — обвиняюще спросила девушка, прищурившись посмотрев на мужчину. — Нет, — покачал головой Павел, — я поеду туда с вами. Соня замерла и подозрительно уставилась на Селезнёва. — Вас отец попросил? — наконец задала она вопрос. — Нет, — соврал Павел, понимая, что в ином случае, она разозлится только сильнее, но коря себя за это. — Не умеете вы врать, Павел Михайлович! — покачала головой Софья, одолев наконец перчатку. — Поедемте! Селезнёв, довольный, что лгать ей больше не придётся, открыл перед ней дверь. Они приехали на фабрику, где управляющий, который при виде Софьи начинал краснеть и заикаться, схватился за голову. Эта упрямая дамочка ему всю плешь проела. Да не будет хозяин повышать зарплату и ставить фильтры, как ни пытайся! Он не совсем уж бесчеловечный, как место своё получил, старался что-то исправить, да где там! Не полезет он к нему больше, тот и так злой из-за профсоюза и забастовки. Всё ей объяснил несколько раз, так что ей надо? Всё равно сюда как на работу ходит. Он пытался от неё бегать, скрываясь в залах, но она и там его находила и заводила старую песню. А сейчас и молодчика какого-то с собой притащила. Вон как на него смотрит. Не дай Бог что ей сказать — сожрёт и не поморщится! — Последний раз вам говорю! — простонал управляющий, три раза проклявший тот день, когда эта миловидная девица с волчьей хваткой впервые решительно переступила порог его кабинета. Знал бы он тогда, что за этим последует, забаррикадировал бы дверь и притворился мертвым. — Господин Арли не послушает меня! Единственный шанс что-то сделать в данном случае - пригрозить ему законом. Но никаких доказательств у вас нет, поэтому и этот вариант невозможен. Он не смотрел на Соню в этот момент, поэтому не видел, как загорелись её глаза при этих словах. Неожиданно для управляющего Софья улыбнулась ему и, распрощавшись, покинула его кабинет. Это было чудо, за которое мужчина не знал, кого благодарить. Соня в этот момент схватила Павла Михайловича за руку и сказала: — Идёмте, у меня есть план! Девушка потащила и так не сопротивляющегося ей Селезнёва в удаленный кабинет, который она заприметила еще неделю назад. Там находилась канцелярия, в которой Соня однажды нашла прячущегося от неё управляющего. Там работал молоденький секретарь, который заливался краской каждый раз, как мадемуазель Штольман появлялась в его угодьях. Решительно распахнув дверь, Софья улыбнулась секретарю так, что тот прирос к полу и открыл рот от потрясения, а Павел вспыхнул так, что был удивлен, как из ушей его не вылетают клубы дыма. Что еще за молодчик такой, которому она так улыбается? Прав был Штольман, ой, прав — надо сидеть дома и по фабрикам не расхаживать! Контингент тут очень подозрительный. Увидев, что местный делопроизводитель растекся по полу, улыбаясь как идиот и чуть ли слюни не пуская, Павел решил, что, возможно, мужчины прошлого были не так уж и неправы, когда не давали женщинам прав и свобод. Его сейчас преследовало навязчивое желание положить Софью Яковлевну на плечо, утащить домой и запереть на семь замков. И врезать при этом этому слащавому писарю. Десять минут спустя крайне довольная Соня и взбешенный Павел стояли у ворот фабрики. Девушка положила в сумочку бумаги, которые размякший секретарь безропотно ей отдал. Если бы она не только улыбнулась ему, а пожала, например, руку, он бы открыл сейф и выдал ей зарплатные деньги, вот как на духу, но Софье это было не нужно. Она получила документы, которые помогут ей начать войну против владельца фабрики. Да и Павел, пожалуй, прожёг бы дырку в несчастном юноше. Застегнув замочек сумочки, Соня победно посмотрела на Павла и улыбнулась. — Папа был прав, — постановила она, поразив Селезнёва до глубины души. — Он всегда говорил, что силой тут ничего не сделаешь! Что митинги ни к чему не приведут! Тут нужно действовать по правилам, через закон. И он абсолютно прав! Нужно срочно ехать домой и сказать об этом папе! Я не пойду на митинг. Там мне делать нечего! Я приготовила совершенно другое оружие против социальной несправедливости и тирании. — Какое же? — с любопытством спросил Павел, радуясь тому, что она пришла в доброе расположение духа, и в семье будет восстановлен мир. — Лучший адвокат на свете, имея то, что мы с вами сегодня добыли, подаст иск против владельца этой фабрики! — щёлкнула пальцами девушка. — Пока рабочие бастуют, он несет потери. Тут еще суд. Ему придётся пойти на уступки! Поедемте домой! Так и случилось. Виктор Иванович устроил господину Арли сладкую жизнь, разгромив его защитников в пух и прах. Гастон поддержал профсоюз, позволив рабочим продержаться до конца забастовки. Справедливость торжествовала. На фабрике установили фильтры, а зарплаты, хоть и незначительно, но повысили. Соня была довольна, что все так вышло. Штольман был доволен, что дочь не участвует в митингах. А Павел был рад, что ей больше нечего делать на фабрике и с тем секретарём она не видится. Господин Арли категорически не выносил даже упоминания имени Софьи Штольман. Она невероятно выводила его из себя. Он желал бы никогда не сталкиваться с этой ужасной девушкой, которая не могла примириться с несправедливостью, но это было невозможно. Всё уже произошло, и изменить ничего было нельзя.