Cras melius fore

Микуни, прислонившись спиной к каменному забору родной альма-матер, нервно стучит по чехлу смартфона. На экране красуются белым «Дворняга» и аккуратный маленький счётчик внизу, улавливающий бег секунд. Слишком медленный, черепаший бег. За промежутки тишины между длинными монотонными гудками его раз тридцать успела бы сбить машина. Он чертыхается, наверное, слишком громко, когда стандартный автоответчик что-то приветливо лепечет в ухо уже в третий раз. Цуруги ушёл месяц назад, вынудив Алисейна принять свои собственные чувства, оставив эфемерное тепло на губах да тревожные догадки о причинах слёз в глазах под конец коротенького свидания. Ушёл и не вернулся, практически испарился. Совершенно неожиданно и абсолютно бесследно. Микуни переводит взгляд на тротуар под ногами, отчаянно пытаясь отыскать в библиотеке памяти хоть одну зацепку. Они были знакомы всего ничего: какой-то жалкий год. Этого не хватило даже на искоренение неловкости в разговорах тет-а-тет, не говоря уже о том, чтобы достичь хотя бы пустякового доверия. Так почему же, блять, после месяца без встреч и единого слова его так нещадно размазало по асфальту от беспокойства и сраной тоски? Господи боже, ну неужели так сложно ответить на звонок? У Микуни в голове резко щёлкает. Взгляд возвращается к экрану, но на этот раз бешено мелькающий перед глазами калейдоскоп имён останавливается на другом, смутно знакомом контакте. Он колеблется с секунду и жмёт на иконку звонка. Секундомер под белым «Цукимицу» начинает отсчёт. Юмикагэ был для Цуруги кем-то вроде школьного друга, оставшимся рядом даже после выпуска. Наверное, единственным человеком, которому удалось подойти достаточно близко. Микуни уже не помнил, как получил его номер, но был уверен в одном: если Цукимицу не знает, где искать их общего знакомца, то никто не знает. — Кто это? — голос из динамика смартфона, прервавший тишину после второго гудка, звучит раздражённо и настороженно. Слава всем богам мира! Неужели ещё остались люди, умеющие использовать телефон по назначению? — Микуни Алисейн. Извини за внезапность. — Собеседник молчит несколько секунд, а потом, поняв, видимо, с кем говорит, выдыхает в трубку. — А-а, студентик. Чем обязан? — он ходит из стороны в сторону, желая пропустить формальности и ускорить тягучую грубоватую речь. Видимой причины для спешки и серьёзных опасений нет, но чаша с накапливаемым в течение трёх недель беспокойством внезапно разлетелась на мелкие куски. — Цуруги не берёт трубку. Не видел его уже месяц. Ты что-нибудь знаешь? — Микуни понимает, что ведёт себя сейчас как влюбленная малолетка. В его голове это определённо звучало лучше и сдержаннее, но сохранять самообладание, когда на душе и в мыслях полный раздрай, оказалось куда сложнее. — Этот дебил… Наверняка устроился на подработку с ебейшим графиком и пока не может найти время. — Юмикагэ, кажется, улавливает его напряжение и становится собраннее. Алисейн останавливается, закрывает глаза и делает глубокий вдох, чувствуя, как мрут практически все мысли о худшем исходе. Значит, ничего не случилось. Значит, его не бросили. Можно перевести дыхание. Однако… — Ты… — одна проблема всё ещё осталась. Он, правда, не уверен, хуже она или лучше страха потери, но грызёт не меньше. — знаешь его адрес? Нам надо поговорить. — точнее, ему надо увидеть хитрую усмешку, ощутить на себе взгляд, который видит насквозь, и даже почувствовать этот блядский запах сигарет. Микуни чертовски соскучился. Юмикагэ молчит. Молчит настолько долго, что приходится проверить, не сбросился ли вызов. Тяжело молчит, странно, даже не дышит в трубку. А когда, наконец, заговаривает, Микуни понимает, что вжал телефон в ухо слишком сильно. — Знаю. Но ты можешь увидеть там то, что тебе не понравится. Алисейн не сомневается ни секунды. В мире было не так много вещей, которые он не мог принять, и Цуруги не был склонен ни к одной из них. Иначе не было бы всех тех встреч, разговоров, поцелуев. Не было бы симптомов болезни, название которой Микуни давно известно. Он зажимает телефон между плечом и щекой, и достаёт из сумки клочок бумаги с ручкой. — Диктуй.

***

Широкая ладонь безжалостно вдавливает шею в матрац, перекрывая доступ к кислороду. Пальцы впиваются в светлую кожу с такой молчаливой яростью, что ему наверняка придётся прятать синяки от коллег как минимум неделю. По телу от резкого толчка пробегает электрический импульс, вспышкой удовольствия сверкая в голове. Лицо от удушья становится бордово-серым, глаза начинают слезиться, губы немеют и сознание медленно гаснет. Где-то на периферии мелькает желание продлить исступленную эйфорию. Тоума убирает с послушно подставленного горла руку и хватается обеими за бёдра, рывком подтаскивая воспитанника ближе. Цуруги кашляет и захлёбывается воздухом в попытке продышаться и выдержать напор несдержанной злобы. Зубы вгрызаются в подрагивающее плечо, кисло-сладко кусая до крови, и Камия невольно вскрикивает. Настолько пьяняще больно, что даже омерзительно приятно. Спина выгибается в болезненном изломе, подставляя грудь и ключицы под новые остервенелые укусы. Цуруги сжимает пальцами ног затёртую простынь, машинально подмахивая бёдрами, и ненавидит чувствовать себя жалким. Ненавидит трахаться в тошнотворном моральном состоянии. Ненавидит быть живой куклой. И хрипло стонет от обжигающего шлепка по внутренней стороне бедра. Тоума впивается ногтями в кожу над выпирающими костяшками таза, порывисто толкается пару раз и кончает. Позволяет Цуруги подрочить. Худые пальцы тут же касаются члена и за несколько грубых движений доводят до пика, взрывая звёзды под веками. Он дёргается неловко в сторону и расслабляется, нехотя открывая глаза. Черты лица Таиши смягчаются только после разрядки. Камия смотрит в холодные серые глаза и чувствует не вину или стыд, а тягучую нежную тоску. Всё кажется так по-глупому просто, искренне и очевидно. Так, будто их обоих ещё можно исправить. Но Тоума слезает с постели и молча уходит, бросив презерватив в мусорку. Цуруги грустно усмехается, вытаскивая из коробки на полу несколько салфеток: видимо, для них и правда больше нет дороги назад.

***

Микуни жмёт на кнопку звонка, трижды сверив номер квартиры. Сердце от волнения стучит в висках, поднимая ворох назойливых мыслей и страхов, но отступать поздно. Он уже оставил за спиной пару плохих районов, сломанный домофон и подозрительных прохожих. С первой встречи было ясно, что странный знакомый был далеко не богат, но одно дело — знать, а совсем другое — видеть своими глазами. Ему, выросшему в тепличных условиях, понять и принять тот факт, что в подобных местах живут реальные люди, оказалось довольно непросто. Это ли имел в виду Юмикагэ? Входная дверь со скрипом открывается, и Микуни чувствует, как что-то внутри него обрывается и падает. Под внимательным взглядом полуголого незнакомца тело отказывается двигаться. Высокий мужчина, стоя в одних только штанах, без смущения разглядывает гостя, зажимая между губ не подожжённую сигарету, и, кажется, не собирается прерывать молчание. Может быть, всё же не та квартира? — К Цуруги? — негромкий властный голос ласкает уши, всаживая нож прямо в сердце. Не ошибся. Но делать поспешные выводы рано: вдруг это просто знакомый? Микуни настороженно кивает. Незнакомец неторопливо отходит, пропуская внутрь и, когда внезапный гость разувается, ленивым взмахом руки показывает в сторону ближайшей комнаты. — Он там. Алисейн, проходя мимо него, вежливо кивает и бросает очередной хмурый взгляд. Мужчина щёлкает зажигалкой, подсвечивая кривой шрам под глазом, затягивается и тихо идёт следом, останавливаясь напротив открытой двери. Ему около тридцати — слишком юн, чтобы быть отцом двадцатилетнего, слишком не похож внешне для родственника. Микуни не хочет думать о худшем. Но от Цуруги в тот день воняло сигаретами. — Эй, кто…. — он замирает, шагнув в комнату, и напрочь забывает о том, что хотел сказать. Цуруги оборачивается, шлёпнув о кожу резинкой натянутых трусов. На выпирающих болезненно рёбрах тёмными пятнами рассыпались подсохшие корочки крови в форме укусов, вокруг шеи синеющим кольцом обвились следы пальцев. Микуни вглядывается в кровавые царапины над самым краем боксеров, в давно зажившие старые шрамы и до боли сжимает челюсти. Он не верит в то, что весь этот год был просто-напросто игрушкой. Не хочет верить. Но доказательство тому стоит прямо перед ним, растерянное и почему-то до смерти напуганное. — Куни-чан, я… — Цуруги ужасно хрипит, с трудом выговаривая слова, и очень хочет сказать что-то ещё, объяснить, пока не поздно, пока гость не сбежал. Но смотрит в коридор и поджимает губы, готовый от безысходности и отчаяния самостоятельно разорвать себя на части. Он тянется руками худыми к чужим запястьям, но получает хлёсткий удар по предплечьям и взгляд, полный презрения. Микуни чувствует себя преданным и отвергнутым самым жестоким образом. Осторожно подаренное, трепещущее от хрупкой любви сердце Камия безжалостно размазал по паркету. И получит в ответ то же самое. — Не прикасайся ко мне. Алисейн оставляет Цуруги, сжавшегося в один большой болезненный клубок оголённых нервов, стоящим на подгибающихся ногах у остывающей постели. Из последних сил сдерживая злость, поселившуюся в каждой клеточке тела, проходит мимо равнодушного незнакомца, впихивает ноги в кроссовки, пожалуй, чересчур агрессивно, и уходит из блядской квартиры с оглушительно громким хлопком двери. Холодный ноябрьский воздух бьёт в лицо злорадной пощёчиной. Микуни спешно заворачивает за угол и на выдохе впечатывает в стену сжатые в кулак костяшки. Сильный удар волной оглушающей боли проносится вверх по руке, вопреки ожиданиям облегчая ярость всего на сотую процента. Это несправедливо. Чертовски, сука, несправедливо. Цуруги всегда казался ветренным, но зерно незримой зрелости внушало уверенность в том, что этот человек ни за что не предаст. Горячая кровь медленной змеёй ползёт по предплечью. Предал. Микуни заносит руку для второго удара. И что за ебанутое количество ран, синяков и шрамов? Как можно так обращаться с тем, кого любишь, причинять столько боли? На этой псине же места живого не было — ещё и синяки от пальцев на шее. Эти ублюдки совсем больные? Он непонимающе бьёт холодный бетон второй раз и шипит от боли, но не собирается останавливаться. В этой истории ему, похоже, отведена роль жалкого недолюбовника. Посмешище. Он был конченым идиотом, опрометчиво влюбившимся в лживую шлюху.

***

Камия срывается с места сразу же после грохота входной двери, звоном повисшего в тишине. Спотыкается, падает коленями на непреклонно жёсткую плитку перед унитазом и сжимает судорожно пальцами керамический ободок. Крупная истерическая дрожь рвотными позывами отзывается в ноющем от удушья горле. Он пытается выблевать жгучую боль в сердце, стыд, вину и ненависть к себе. До желчи, до надрыва. Давится рвотой, жадно дышит, запутавшись тянет улыбку. В презрительном, разочарованном взгляде Микуни было слишком много Тоумы. Только отвращения, грусти и злости на порядок больше. Цуруги не сделал ничего плохого. Всё было так же, как и всегда: секс по необходимости, разбитые надежды, запах сигарет. Алисейна здесь никогда не должно было быть. Он не должен был видеть грязь, спрятанную за девятью печатями. Так почему? Разгорячённый лоб устало падает на белый ободок, глаза предательски щиплет. Если бы у Цуруги не украли голос, он мог бы рассказать, объяснить, оправдаться. Или, по крайней мере, выреветь остатки чувств после, срывая связки. Опустошённый желудок сводит коротким спазмом. Таиши подходит бесшумно сзади и, наклонившись, ставит рядом тошнотворно чистый стакан воды. Без жалости, сочувствия и извинений. Приторно вежливо и безлико. Нос предательски шмыгает, но голова остаётся неподвижной: встречаться с ним взглядом совсем не хочется. — Он не сможет стать для тебя хорошим хозяином. Цуруги едва различимо шепчет нетвёрдое «я знаю».