Cras melius fore

Разбитые в мясо костяшки кровоточили на удивление долго, пачкая пол возле чужой двери. Микуни от никак не желающей стихать ярости нестерпимо хотелось оторвать кому-нибудь башку, и только один человек мог его остановить. Принять удар на себя, потушить непробиваемым спокойствием. Вот только время уже перевалило за полночь, а патлатая голова всё не спешила показаться, несмотря на неадекватно громкий стук. ДжиДжи был отстранённым и молчаливым, но невероятно проницательным человеком, на каждый вопрос имевшим своё мнение. Поначалу Микуни даже пробовал понять ход мыслей нового знакомого — тщетно. Со временем прекратились и попытки пробить панцирь скрытности, узнать что-то большее. В конце концов, что бы ни пришлось пережить ДжиДжи в прошлом, сейчас он хотел только спокойствия. И с этим приходилось мириться. — Прекрати стучать и уходи. — Дверь приоткрывается, и в коридор выскальзывает полоса искусственного света. Прищуренные глаза смотрят уставше и не особо гостеприимно, но Алисейну плевать на чужие желания. Сегодня он не вернётся домой, даже если ради этого придётся подпортить старому приятелю личико. — Нет. — Ладонь ловит холодную дверь, грубой силой вынуждая открыть проход шире. ДжиДжи боковым зрением замечает раны на светлой коже и неприязненно цыкает, не шелохнувшись. Микуни не сводит с него разгорячённого злостью, кричащего от угрозы взгляда, не собираясь принимать отказ. — Ты запачкаешь кровью пол. — Он выдерживает зрительный контакт ещё немного, но сдаётся и отступает, в очередной раз со вздохом признавая поражение. — Оттирать потом сам будешь. Они оба прекрасно знают, что ничего оттирать Алисейн не будет. Шнурки развязывает одним рывком, кроссовки небрежно сбрасывает мимо коридорного коврика и, влетев в ванную, суёт ладони под ледяную воду. Почти даже не щиплет, только и без того дубовые пальцы согнуть становится ещё сложнее. Вид собственной крови, с водой утекающей в слив, слегка охлаждает голову, ослабляя натянутые нити нервов. Микуни стряхивает капли с кистей в раковину, крутанув вентиль, и усаживается на диван в гостиной. Накапливать и не высвобождать злость, лишившись возможности активно двигаться, оказывается невообразимо трудно. Как много лжи Цуруги сумел преподнести ему за чистую монету? Как часто по возвращению домой после их встреч раздвигал ноги перед кем-то другим? И так ли много Алисейну удалось узнать о нём за целый год? Бессмысленные вопросы, ответы на которые знать совсем не хотелось, отчаянно громко кричали внутри черепной коробки. Таблетка от головной боли пришлась бы очень кстати. Цуруги Камия был призраком. Рассказывал больше, чем хотелось бы знать, но никогда не говорил по существу. Сидел в каком-то полуметре, живой и осязаемый, но странно отстранённый и сбегающий при виде протянутой руки. Флиртующий и намекающий, невероятно желанный, но закрывший своё сердце на замок. Простой, но сложный, раздражающий, но любимый. И теперь ставший призраком прошлого. ДжиДжи возвращается с найденной на кухне аптечкой и подобранным по пути недовольством. Садится рядом и осматривает сбитые костяшки бесконечно долго, крутя в руках любезно предоставленные кисти, пока, наконец, не стаскивает колпачок с какой-то обеззараживающей мази. Последнее, чего сейчас Микуни хочет — говорить об импульсивном насилии над многоэтажкой. И, конечно, об увиденном в той самой квартире на окраине одного неблагополучного района. — Избил железного человека? — Очень смешно. Прикосновение пальцев к ранам отзывается острой, но терпимой болью, прозрачное средство немного жжёт. Не так плохо, как могло бы быть. — Подрался со стеной. ДжиДжи насмешливо вскидывает бровь, отвлёкшись ненадолго, но возвращается к заклеиванию костяшек пластырями, решив не нарываться. Здравая мысль. — Из-за кого? Возникшее перед глазами тощее тело Цуруги, усыпанное следами близости и принадлежности, вновь поднимает в груди, голове и конечностях волну отчаянной злобы. Микуни отвергает его всем своим чёртовым существом, распадаясь на атомы от переизбытка чувств и невозможности дать им выход. Он отдёргивает горячечно руку, избегая тактильности, подрывается с дивана и принимается ходить лихорадочно от стены к стене, кусая ноготь большого пальца. Пытаясь найти себе место. Будь этот человек рядом, Алисейн бы без сомнений выдавил из него остатки гнилой, тусклой души, сжав в ладонях как следует шею. Завершив то, что начал тот треклятый мужик. Микуни хочет не встречать его никогда больше. Но хочет увидеть снова. И совершенно точно ненавидит быть влюблённым. — Из-за дворовой псины. В глазах ДжиДжи понимания слишком много, и это бесит только сильнее. Он не знает ровным счётом нихуя из того, через что Микуни проходит прямо сейчас, но безусловно считает свои догадки верными. Перебирает бусины слов, чтобы не спровоцировать взрыв, по привычке поджимает губы. Считает себя куда «взрослее» — смотреть тошно. — Ты проигнорировал мой совет, — тихий голос звучит совершенно спокойно, но Алисейн готов поклясться, что слышит в нём раздражение. Едва уловимое. — Сядь на место и дай мне закончить. — По-родительски терпеливо-недовольный взгляд сверлом вбуряется в светлый висок. Череп, впрочем, и без того вот-вот задымится. — Хуёвый был совет, раз проигнорировал. — Микуни срывается на рык, повернувшись к приятелю, и хочет высказать о нём всё, что накопилось за годы знакомства. Может быть, даже проехаться пару раз по смазливой морде. Но заставляет себя зажмуриться и сделать глубокий вдох, разжимая неспешно кулаки. Лишиться какой-никакой поддержки сейчас было бы совсем уж глупо. Диван неохотно прогибается под весом второго тела, стоически храня молчание. ДжиДжи удовлетворённо тянется за пластырем, игнорируя несдержанно шумное и явно недовольное дыхание гостя. — Хороший, раз ты сейчас здесь и в таком состоянии. — Алисейн жалеет о решении вновь вверить себя в знакомые давно руки, но признаёт правоту чужую скрепя сердце. Конечно, чёрт возьми, иначе и быть не могло. В конце концов, ДжиДжи знал Камию намного дольше. Цуруги подошёл к ним одним октябрьским вечером. Растрёпанный, подозрительно счастливый и одетый не по погоде. Всё в тех же старых кроссовках, подошва которых уже в то время отклеивалась в нескольких местах. Широко улыбаясь, он приветливо помахал ДжиДжи и сходу выплюнул горсть пустых условностей. Микуни не питал любви к лицемерию и фальшивому дружелюбию, и потому не торопился встревать в разговор. Надеялся остаться незамеченным, с ленивым любопытством изучая чужие повадки. Но странный человек всё-таки обратил на него внимание. — Камия Цуруги, приятно познакомиться. — Худая ладонь потянулась вперёд и остановилась на уровне солнечного сплетения в ожидании рукопожатия. Микуни недоверчиво вглядывался в дежурную улыбку и хитрый прищур светлых глаз, не торопясь отвечать. От вынужденно вежливого жеста его неожиданно спас ДжиДжи. — Не стоит запоминать это имя. Цуруги тогда убрал руку и звонко, заразительно рассмеялся: то ли от слов приятеля, то ли от озадаченного и хмурого выражения лица Микуни. А через несколько дней пришёл к воротам его университета. — Цуруги не плохой и не хороший, но рядом с ним ты будешь худшей версией себя. До тех пор, пока он не утащит тебя на дно вслед за собой. Микуни и без того знает. Понял ещё в первую встречу, и потому был так осторожен: боялся обжечься. А теперь жалко зализывает огромный ожог, грозящий обернуться шрамом на всю оставшуюся жизнь, пока Цуруги наверняка ищет новую игрушку. Только вот кому понравится такой кусок дерьма? — Всё. Больше не ввязывайся в драки с неодушевлёнными предметами. — крышка аптечки довольно клацает, сожрав пластыри и полупустой тюбик мази. ДжиДжи встаёт аккуратно и разминает ноющую спину под хруст позвонков. — Меня ждёт диплом, диван в твоём распоряжении. Будешь шуметь — уйдёшь к себе. Микуни кивает на автомате, сжимая ладонь в кулак и медленно разжимая. Кожа натягивается, провоцируя тупую боль в районе потрепанных костяшек, собирается складками. Какое-то время придётся поосторожнее обращаться с собственными руками. Он провожает взглядом уходящего ДжиДжи и идёт доставать из шкафа одеяло, желая вытеснить из памяти этот проклятый бесконечный день. Однако ворох мыслей и остатки адреналина дарят ему не менее бесконечную ночь.

***

Цуруги теряет счёт выкуренным сигаретам, стоя босиком на холодном бетоне балкона. Мокрые от слёз щеки промёрзли ещё час назад, внутри всё сжимается и переворачивается, вторя дрожащим мышцам. Он хочет стереть с себя грязь наждачкой, но тогда от него ничего не останется. Разбитые на мелкие осколки надежды и ожидания Микуни застряли не в том сердце. Высота и асфальт манили обещанием лёгкой смерти: физический конец казался куда более быстрым и безболезненным по сравнению с выворачивающим на изнанку падением в беспросветное и душераздирающее. Но вечность длиною в жизнь наедине с собственным сознанием — его расплата за причинённую боль. Справедливое наказание, которое Цуруги покорно примет, несмотря ни на что. Ещё и от себя добавит. Сигарета с треском сгорает на треть за одну затяжку, болью отзываясь в лёгких. Обманутый никотином мозг расслабляет мышцы, вынуждая сесть и прислониться спиной к стене, сжавшись в беспомощный жалкий комок. Он стряхивает пепел. Причиной всех его несчастий и объектом ненависти был он сам, а не Тоума, дерьмовый отец или злодейка жизнь. В конце концов, Камия лучше всех умел прощать и смиряться. Луну, кажется, кто-то нарочно выключил, предложив взамен холодную фальш уличных фонарей. В Цуруги тоже кто-то когда-то желание жить выключил и забыл включить обратно: точно так же, как и множество других функций. Может быть, он просто был бракованным с самого начала, но выбрасывать не стали — пожалели потраченных на создание усилий. Удобный маленький человек, не умеющий давать отпор и почти молчаливо сносящий избиения. Уходить с балкона не хочется — не отпускает ощущение, что это и есть его место. Поджав пальцы на ногах, докуривает сигарету и бросает окурок через перила. Старенький мобильный протяжно пиликает. Цуруги шмыгает носом и нехотя тянется к раскладушке: разговаривать с кем-то не было ни сил, ни желания. Над сообщением, вопреки ожиданиям, светится имя ДжиДжи. «Никогда не видел его настолько злым. Что ты сделал?» Он кусает губу и шмыгает снова. Ответ вроде «Куни-чан узнал, что я трахаюсь со своим опекуном» звучит слишком отвратительно и сложно. Потому и знает об этом только Юми. Точнее, знал только Юми. Цуруги тихо скулит, откидывает голову назад, стукаясь макушкой об стену, и поднимает телефон над лицом. Задубевшие пальцы двигаются словно в киселе: медленно и с трудом. «Ну, знаешь, у меня талант раздражать людей. Куни-чан у тебя?» Глупый ответ и глупый вопрос, от которого ничуть не станет легче. Но ДжиДжи, по крайней мере, сможет позаботиться о нём лучше, чем это когда-либо вышло бы у Камии. Тоуме уже исполнилось тридцать, и он никогда в заботе не нуждался, а о Цуруги за все двадцать лет никто ни разу не волновался. Отсутствие примера перед глазами? «Да. Избил стену и пытался выломать мне дверь». Цуруги думает, что было бы лучше, если бы избили его. Это было бы справедливо и не так болезненно: человеческое тело всяко мягче бетона. Мысль о том, что Микуни наверняка разбил себе костяшки, иглой вонзается в сердце. Иногда нестерпимо хотелось вернуться в детство: пускай и было невозможно обидно и страшно, зато мир казался проще. Ещё трепыхалась под рёбрами надежда на спасение и светлое будущее. Тогда из него ещё можно было слепить хорошего человека. «Я был бы признателен, если бы ты больше не искал с ним встречи. Рядом с тобой он опасен сам для себя. Ты должен меня понять». Камия закрывает глаза и выдыхает. Да. Он всегда должен понимать, входить в положение, смиряться и опускать руки. Такому, как он, нельзя иметь желаний, чувств, воли и отношений. Потому что он — всего лишь чья-то вещь, ограниченная в правах, и обязан знать своё место. Ему запрещено любить и быть любимым. И из-за его эгоистичной попытки нарушить запрет больше всех пострадал дорогой сердцу человек. Цуруги открывает глаза и смаргивает тяжёлые слёзы. «Хорошо». Он достаёт из кармана фигурку белого короля и осторожно целует корону. Ничего не будет хорошо.