Cras melius fore

Он просыпается вечером и пару минут сонно вслушивается в тревожное безмолвие квартиры. Ни шагов, ни звона посуды, ни гула телевизора не слышно — Тоума, вероятно, ушёл. Цуруги вздыхает и соскребает себя с постели. Босые ноги, согретые за ночь, быстро мёрзнут на ледяном полу, затекшие мышцы требуют внимания. Жить и помогать в этом своему телу ему сейчас хочется в последнюю очередь, но удушающее отчаяние привычно уступает опустошённости, и весь его мир, полыхающий и разрушенный, обращается хрупким карточным домиком. Дырявым и тихим. Всё в порядке, пока его не трогают, пока можно обо всём этом не думать. Всё в порядке, пока Камия может улыбаться и не обращать внимания на нервно дрожащие кисти. В конце концов, Микуни скоро забудет о нём. Позлится и найдёт кого-нибудь ещё, чтобы потом, постарев и сидя рядом с любимой женой, на несколько секунд вспомнить о странном парнишке из лихой молодости. Это хороший, правильный исход. Хэппи энд, которого Алисейн достоин. На улыбку сил наскрести не получается. В грязном зеркале корочки крови, повторяющие форму зубов на рёбрах, бросаются в глаза. Цуруги оттягивает кожу вниз, игнорируя синяки, и решает, что признаков инфекции нет, а небольшая припухлость не стоит внимания. Повезло. Горлу фортуна улыбнулась скромнее — дискомфорт ощущался и без прикосновений. Камия открывает рот и говорит первое, что приходит в голову. Голос ещё не восстановился до конца, но звучит куда лучше вчерашнего. Боль в пояснице ощущается как-то привычно даже. Спрячет синяки на шее — сойдет за нормального. Он натягивает чёрную водолазку с высоким воротом, влезает в джинсы и прикидывает, как скоро его уволят за очередной прогул. В этот раз Цуруги не станет оправдываться и умолять. В этот раз настроение располагает нажраться и подохнуть под тяжестью метафоричного катка, вдавливающего в метафоричный асфальт. Холодильник на кухне приветствует тоскливой и безнадёжной пустотой, перекликаясь с иссохшим озером мыслей. Есть не хотелось категорически, но из приличия стоило бы закинуть в себя хоть что-нибудь взамен выблеванному накануне. Не повезло. Бледная рука захлопывает дверцу и тянется достать новую пачку из полупустого блока. Камия выходит из дома, наспех накинув старую куртку да сунув ноги в кроссовки, вырывается из бетонной коробки. Закуривает. От долгого сна, голода и никотина подташнивает. Цуруги сутулится, шаркая подошвами по тротуару, и понимает, что не будет никакого «долго и счастливо». Разве что бесконечная погоня за деньгами, жёсткий секс по необходимости и тщетный поиск чего-то, что поможет скрасить рутинную серость. Грустно и коротко, совсем не по-сказочному грязно. Стряхивает пепел. Кто-то где-то громко ругается. Возможно, у басовитого незнакомца сейчас тоже жизнь рушится. Хотя у Камии всё, в сущности, в порядке: просто вернулось к исходной точке, откатилось на год назад. До Микуни, до радости, до ожидания встреч. У него всё ещё есть семья, друг, работа и крыша над головой. Точно. Он тушит сигарету о мусорное ведро и шагает через порог продуктового, не имея ни гроша в кармане. А выходит оттуда с двумя украденными энергетическими батончиками и полным ощущением, что ниже падать уже некуда. Зато его желудок с голодухи не станет заниматься каннибализмом — хоть что-то относительно хорошее. Шорох упаковки напоминает о том, что идти Цуруги толком некуда: на работу нагрянуть под конец дня будет странно, а дожидаться Тоуму дома — и того страннее. В конце концов, им даже говорить не о чем, да и прийти опекун может только под утро. А может и вовсе не прийти. Приходится довериться ногам и интуитивному выбору маршрута, не обозначая конечную точку. Якобы полезный для здоровья снэк на языке обретает яркий вкус злаков. Закурить и запить водой сухость во рту от этого хочется только сильнее, но поддаётся Камия совершенно другому порыву. И через полчаса оказывается напротив престижного университета, в который ему никогда не попасть. Зато Микуни смог, справился, и теперь находится в одном шаге от уважаемой работы и более чем обеспеченной жизни. Общается с умными девочками и мальчиками, не очень приспособленными к реальной жизни и изнеженными родительским достатком, но обязательно обладающими многообещающим будущим. Перспективами. Мир смышлённого и правильного Алисейна диаметрально противоположен миру, в котором вынужден жить Цуруги. ДжиДжи был абсолютно прав — ничего хорошего из них не выйдет. Но попытаться связать концы неосторожно оборванной нити, которую они трепетно плели месяцами, хотелось слишком сильно. Хотелось так, как, чёрт побери, не хотелось никогда и ничего. Посмотреть в глаза, дотронуться до руки и, сбиваясь от волнения и рвущих горло эмоций, объяснить всё от начала и до конца, вымаливать прощения, пока не сядет голос. А потом, может быть, его простят, и всё снова станет как раньше. Перед глазами встаёт полное боли и отвращения лицо Микуни, воспоминание о котором вновь и вновь пожирало изнутри кусочки чего-то, напоминающего надежду. Камия дёргается и замирает, мысленно переживая падение с моста на бетонную плиту. Хлопок знаменует конец — столкновение. Алисейн не простит. Не станет даже слушать: несмотря на остроту ума, он с самого начала категорично делил на чёрное и белое, делал поспешные выводы, наотрез отказывался принимать какие-то вещи. Цуруги находил эти черты очаровательными, но, в конечном счёте, сам об них споткнулся. Хотя, скорее, с разбега впечатался лбом. Микуни можно понять: не каждый день обнаруживаешь человека, с которым вот-вот вступишь в отношения, оттраханным кем-то другим. И объяснения, как ни крути, сделают только хуже. Камия закрывает глаза и выдыхает. Паршиво. На что только надеялся? Снова отчаянно тянет разреветься. Достаёт из кармана куртки мобильник, подмечая одеревенелость замёрзших пальцев. Часы на экране блокировки показывают шесть вечера. Для него — утро, для большинства — конец рабочего дня. Уведомление о пропущенных звонках от начальства равнодушно удаляет, вдавливая затёртую красную кнопку. Недолго думая, находит в огромном списке контактов Юми и как-то стыдливо подмечает, что слишком давно не писал, не звонил, игнорировал попытки выйти на связь. После подобного кто угодно сбросил бы вызов, но Цукимицу, несмотря на всё дерьмо, всегда был понимающим другом. Слишком замечательным для такого человека, как Цуруги. Гудок. — Алло? — Приветик. — От собственного оптимистичного тона становится тошно. Они уже давно прошли этап вежливого притворства, но казаться живым — единственное, что Камия мог делать в благодарность за всё то хорошее, что получал от Юми. Совершенно безвозмездно, что бы тот ни говорил. — Я соскучился. Сходим выпить? Молчание. — Конечно, придурок. Кидай адрес, минут через сорок буду. Глаза предательски мокнут и в носу неприятно щиплет. Цуруги не сказал ему ни единого слова за полтора месяца, ни разу не попытался связаться. Но ради него, такого глупого и бедового неудачника, Цукимицу, единственный, кто никогда не поворачивался к нему спиной, готов без вопросов приехать, отложив все дела на потом. На маленький экран капнуло откуда-то сверху, и Камия подставил лицо накрапывающему дождю. Зашуршала упаковка второго батончика.

***

— Это ещё чё такое? Цуруги настраивался. По дороге до бара вспоминал все забавные ситуации, в которые попадал и свидетелями которых становился за последние два месяца, пытался окончательно подавить всё негативное и ядовитое внутри себя. Даже, пожалуй, преуспел, но первая же фраза слишком, чёрт бы его побрал, проницательного (или опытного?) друга, брошенная вместо приветствия, пошатнула с трудом обретённое равновесие. Юми с грохотом уселся на стул напротив, с ходу раздражённо вперился в ворот водолазки и нахмурился, демонстрируя фирменное недовольство. — Чё этот гандон опять сделал? Задушить хотел? Горло вспороть пытался? Цукимицу ненавидит Тоуму ровно настолько, насколько можно ненавидеть незнакомого человека, с которым пересекался лишь единожды. Злится до искр из глаз, грозится убить при случае, повышает голос. Камия и рад бы не поднимать лишний раз тему, но беспокойство прямолинейного друга не позволяет уйти от неприятного разговора. На столе оказываются два заранее заказанных стакана и бутылка высокоградусного, но довольно дешёвого. Цуруги переводит взгляд на стену и на несколько секунд оттягивает воротник вниз, обнажая синеющий отпечаток ладони. Отнекиваться и убеждать, что всё в порядке, давно перестал: долго и неэффективно. Юми не отстанет, пока не получит ответ на вопрос, а какие-то вещи проще показать, чем озвучить. Он наполняет отполированный стакан и прерывает гневную бранную тираду на полуслове. — Угостишь меня? Я сейчас на мели. — Тянет уголки губ вверх и поправляет водолазку, глядя на друга поверх стеклянных краёв. — Только сегодня. — Ворчание старо как мир. Если бы Камии давали монетку каждый раз, как ему это говорят, у него бы, во-первых, был килограммовый мешок монет, а, во-вторых, перед глазами была крышка гроба. Без доброты приятеля он бы давно загнулся от голода. — Тебя опять уволили? — Я просто слишком хорош для них. — Неудачную попытку обворожительно улыбнуться быстро прячет в стакане, за раз осушая наполовину. Выпитое обжигает горло и на корне языка горчит, но Цуруги давно умеет терпеть и не морщиться. Юми барабанит нервно пальцами по столу, не решаясь заговорить о чём-то. Камия догадывается о том, что именно беспокоит друга, и остаётся только ждать, кто начнёт резать по живому первым. После пятого стакана в не особо устойчивом к спиртному организме просыпается дезориентация и эйфория. Цукимицу обрывает затянувшийся рассказ о чём-то нелепом посреди фразы. — Микуни заходил к тебе? Цуруги вздыхает рвано, сбивчиво и то ли кивает, то ли роняет тяжёлую и феноменально лёгкую одновременно голову. Конечно, больше никто Алисейну растрепать этот адрес не мог — его попросту ни у кого нет. Обида тонкой иглой колет в районе лёгких, но отмахнуться от мыслей о предательстве не составляет труда. В конце концов, у всех поступков есть причины, и Цукимицу никогда не желал ему зла. — Да. — Юми поджимает губы и, кажется, по уткнувшемуся в стол взгляду всё прекрасно понимает. — Он пришёл после того, как Тоума-сан… — Палец, выводящий медитативно круги на плоскости, замирает. — Я не успел одеться. Застывшая улыбка мерзко подрагивает. Цуруги надеется, что подступающие к глазам слёзы исчезнут вместе со вставшим в горле горчащим комом, если не двигаться и не говорить лишний раз. Друг милосердно даёт время оклематься, переключаясь на подошедшую официантку с просьбой повторить и принести что-то ещё. Расслышать последнее не получается. — И что он сделал? — Цукимицу подбирается, становится предельно серьёзным, внимательно следит за мимикой и каждым движением Камии. — Сказал не прикасаться к нему, убежал, избил стену и остался ночевать у ДжиДжи. — Ведёт плечом и кисло усмехается. Не хочется ни думать, ни вглядываться в беспокойную муть влажных глаз напротив, ни вспоминать. Хочется нажраться, уткнуться лицом в стол и так и заснуть. Эти два дня — какая-то глупая ошибка. Одна большая лажа. Юми цыкает с непонятной эмоцией. Цуруги жмурится и допивает остатки спиртного в стакане, оглядывает зал в поиске официантки с новой бутылкой. Не находит, немного расстраивается. — Перебесится и прибежит обратно, куда денется. Он ведь в тебя, вроде, влюблён. — Цукимицу запивает неприязнь к любовной теме парой больших глотков и вновь принимается недовольно постукивать пальцами по дереву. Всё это дерьмо, происходящее с другом, заметно его раздражает, и собственное бессилие только подливает масла в огонь. Камия всё-таки ударяется лбом о твёрдую поверхность. Жалобно и обречённо скулит-стонет, поворачивает голову, прислоняясь щекой к липковатым разводам, и немигающе смотрит в стену. — Не перебесится и не прибежит именно потому, что влюблён. Это типа предательство, понимаешь? В молчании становится различим шум посуды на небольшой кухне за баром. Официантка приносит-таки бутылку, и Цуруги, мгновенно распрямившись, тянется налить себе ещё. Рядом со стаканом обнаруживает тарелку свежей жареной картошки, и сладковатый запах напоминает о тупой боли в пустом желудке. Первый кусок отправляется в рот, принося с собой осознание: надеяться на энергетические батончики было очень глупо. — Расскажи ему всё. Тишина оглушительно громко трещит рвущейся тряпкой. Камия поднимает, наконец, взгляд на друга и ощущает сбивающую с ног волну неприязни, смешанной с раздражением. Если бы Юми не рассказал, они вдвоём сейчас могли бы напиваться по куда более приятному поводу. Всё становилось хуже каждый раз, когда раскрывались тайны. От этого никому не станет легче. — Это ничего не изменит. Куни-чан наверняка даже видеть меня не захочет. — Шмыгает носом и, заранее жалея о следующих словах, стыдливо отводит взгляд. Держать это в себе становится невыносимо. — Ты не должен был ему говорить. Я бы рассказал обо всём сам, когда пришло время. Закусывает губу и, не найдя чем занять руки, хватается за стакан. Машинально делает глоток. Подмечает, что бар плывёт и кружится, подмечает помрачневшего Цукимицу и неестественно, резко клюёт головой. — Не обманывай себя, бухой дебил. Ты бы ни за что ему не сказал. — Юми раздражённо выдыхает и слегка нагибается над столом, меняя манеру речи на более медленную и чёткую. С пьяными всё равно что с детьми. — Ты бы молчал до последнего, потому что боишься его потерять, и всё могло бы быть ещё хуже. Сегодня — простой обман, завтра — измена. К щекам липнет позорная краска. Друг абсолютно прав. Камия прячет лицо в ладонях и кивает, пытаясь придумать, куда себя в этой жизни деть так, чтобы всем, наконец, стало хорошо. Но, так и не найдя ответа в каше шумных хмельных мыслей, опускает руки. — Вчера он смотрел на меня так же, как смотрит Тоума-сан. Взгляд, пытаясь зацепиться за что-то, хаотично блуждает по столу. А, встретившись с другим, обеспокоенным, замирает. Цуруги не может остановить дрожь в голосе, не может замолчать. Цуруги может только изо всех сил сдерживать истерику и стирать рукавами позорные слёзы. — Юми-чан, я не хотел ломать его.

***

Он путается в собственных ногах едва ли не на каждом шагу, то и дело опасно наклоняется и заваливается на чужое плечо. Цукимицу, чуть более трезвый, едва успевает ловить друга, раз за разом предотвращая столкновения с бездушным асфальтом. Когда они вышли из бара, в Камии что-то щёлкнуло. В один миг он абсолютно перестал контролировать себя: заливистый смех над глупыми пьяными шутками быстро и незаметно сменяли рыдания. Цуруги было плохо, но алкоголь не давал надолго сконцентрироваться даже не страданиях, и выглядело всё это как-то особенно болезненно. — Прости, что не звонил и не писал. И, ну, за все пропущенные. Тоума-сан поколотил меня разок, на работе было тяжко и… Он подвисает на несколько секунд, но отмахивается от своих же слов вместо того, чтобы продолжить. Оправдания — всего лишь оправдания. Глупо улыбается. — Прости. — На идиотов не обижаются. В поле зрения оказывается нужная подъездная дверь, и Юми поджимает губы: Цуруги выглядел особенно дерьмово, когда снова и снова повторял, что ему очень нужно быть дома, когда порывался идти один. Цукимицу решил, что, раз уж от опекуна друга уберечь невозможно, то хотя бы от лестниц, грабителей и асфальта он его защитит. Камия хватается за обжигающе холодную металлическую ручку и чуть не врезается лицом в слишком резко приблизившуюся плоскость. Потирает нос, моргает невпопад. — Мы же ещё встретимся? А в глазах столько несмелой надежды, что, кажется, вот-вот заплачет снова. — Тупые у тебя вопросы. Конечно. Цуруги улыбается по-детски радостно и, махнув рукой на прощанье, вваливается в лифт. Играет в гляделки с мигающей лампочкой под потолком. Несколько минут возится с замочной скважиной. Спотыкается о порог квартиры. — Ты опоздал. Цуруги шумно выдыхает, и в голове не остаётся ни единой мысли.