Треугольники

Хесус не зовёт к себе Вову сам, слишком это всё далеко зашло, и если со своей стороны он уже всё решил, то что там делает Братишкин он не представляет. Без него рядом сдерживаться легче, во всяком случае пока.

***

— И это пиздец! Я так заебался, а эти шакалы меня нихуя не слушали. — жалуется Вова по звонку дискорда. Хесус выслушивает его, пока настраивает компьютер для совместного стрима. — И, короче, я сгорел и потом уже нихуя вообще не получалось. — продолжает Братишкин. — Хуй знает, что с этим делать. — Пробовал дыхательные упражнения? — спрашивает Хес, больше заинтересованный в своём экране. — Ну охуеть, Хес, я тебе о важных вещах, а тебе лишь бы поиздеваться. — Ты пиздец становишься агрессивным на любых соревнованиях и орёшь на всех, чему тут удивляться? — Сука. Зато ты само спокойствие, телефон свой разбил, все геймпады сломал, мышку в стену кидал. — Ну и чо? Могу себе позволить. — Долбаёб. Они не виделись в реале уже несколько дней, и Хесус начинает залипать на его голос и смех через звонок. Скучает, понимает он с запозданием и едва не произносит это вслух. — Ну ты там готов? — спрашивает Вова, вырывая резко из мыслей. — Готов. Хес так и видит, насколько будет тяжело сдерживаться, а увидятся они лишь на дне рождения Дрейка через два дня. Всё же им лучше было любить на расстоянии, тогда не нужно было волноваться о словах, ляпнуть что-то не то или сделать. А ещё так хотеть сорваться и приехать. Раньше Хес мог сказать, что угодно и не думать о том, что это правда. Проболтав весь вечер с Братишкиным Хесус чувствует себя одновременно так хорошо и плохо, что бесится до жути. И потому поездку он ждёт ещё больше, сгорает от нетерпения. И оттого ему ещё хуже, когда ещё в отеле Хес открывает стрим Дрейка и замечает тут же, что Вова приехал не один. Даже не посчитал нужным предупредить. И ехать хочется всё меньше, он тянет до последнего, примеряет по очереди одни и те же кофты и поправляет идеальную причёску. Едет, только потому что обещал, и это же день рождения, он не может просто не появится на нём. Хесус избегает Братишкина, всеми силами, хотя он постоянно где-то поблизости, лезет обниматься или просто стоит рядом и бесит. Вова болтает о какой-то ерунде, такой до жути весёлый, как будто ничего не происходит. Хес расслабляется только когда камеры выключаются, теперь можно показательно развернуться перед Вовой спиной и уйти, никто и не спросит, что этим двоим снова в башку взбрело. Хесус смотрит в большое окно, на редкие горящие окна соседних домов, его голова заполнена мыслями о новом доме, точнее он пытается думать об этом, потому что это куда важнее, чем разъедающая боль внутри. Но Братишкин снова оказывается рядом, не весёлый, как весь вечер, а тихий и серьёзный, стыдливо отводящий глаза. — Зачем ты меня преследуешь? — спрашивает Хес, вздыхая, и поворачивается к нему, вглядывается в его профиль. — Что тебе нужно? — Злишься? — просто спрашивает Вова, не сводя взгляд от вида за окном. — Нет, блять, так рад, что у тебя всё хорошо без меня. — Я… Хес, уедем вместе? — Какой же ты… И что думаешь я реально соглашусь? А может спросим разрешение у твоей девушки? Можешь ли ты остаться со мной? Братишкин резко поворачивается, подходит ближе и ловит в объятия. Хесус отвечает на поцелуй, хоть и не должен, но должен же Вова знать, что теряет, а его он именно теряет. Они теряют друг друга. Хес целует отчаянно, прижимает его к стеклу и слишком увлекается. Он поднимает голову к потолку и с трудом начинает снова дышать. — Я пытался, правда. — говорит Братишкин, зарываясь носом в складки его капюшона. — Мы так жёстко поругались, и я просто не смог. Когда кто-то начинает плакать, я становлюсь беспомощным. — Может мне тоже заплакать? — интересуется Хесус, упираясь лбом в его макушку. — Мне кажется, мы ещё недостаточно пьяны, чтобы снова плакать на пару. Хес ухмыляется и крепче прижимает его к себе, и так похуй, что кто-то может зайти в комнату. Они же всего лишь обнимаются сейчас, в этом же ничего такого нет? Хесус всё же отстраняет его от себя. — Я пойду, а ты лучше возвращайся к своей девушке, чтобы вы снова не поссорились. — Хес чмокает его в щёку. — Не говори так. — Как? — С ебучим пониманием, будто, блять, тебе плевать. — ворчит Вова и дёргает его за толстовку, поправляя её и не поднимая глаза. — Хочешь, чтобы я ставил тебя в такое же неудобное положение, как и ты меня? — спрашивает Хесус. — Я настолько ужасен? Хотя я знаю сам. И что мерзкий, и что поступаю нечестно, и что… Хес, мне страшно, и без тебя я не справлюсь. — Если ты хочешь высказаться, то я выслушаю, но не сегодня… Я очень ждал эту поездку, понимаешь? Хотел провести время с тобой, вдвоём, а не… В общем, сам должен допереть. Вова кивает, опустив голову, и не останавливает его, когда Хесус выскакивает из комнаты и спускается вниз прямиком до стола с алкоголем. Дальнейшие события Хес помнит смутно, помнит только виски, расстроенную Арину, Дрейка и собственное одиночество, которое тянуло его найти компанию. Никто поехать с ним не соглашался, но оставаться здесь ему было в разы хуже, чем быть одному. Какой градус алкоголя убил его контроль он не помнит, но в какой-то момент он уже просит Братишкина его не оставлять. И они сосутся на заднем такси, пока водитель на них шикает и грозится высадить на окраине Питера, но получив десятку затыкается тут же. — Блять, я пожалею об этом. Да я уже жалею. — шепчет Хес ему в губы, прижимаясь лбом к его лбу, гладит по щекам. — Сегодня особенный день. — хмыкает Братишкин, пытаясь пробраться под его толстовку, за что получает по рукам, чтобы не травмировал таксиста ещё больше. — Нихуя, просто я пиздец пьян. — Хочу скорее доехать, пока ты не протрезвел. — Сука. — бурчит Хесус, утыкаясь лбом в его плечо. Вова тихо смеётся, трётся об него щекой и обхватывает рукой за плечи, прижимая к себе ближе. Хес ненавидит то, что так ему куда лучше, чем порознь, и что потом станет ещё хуже, чем раньше. Что с каждым срывом Вова будет всё нужнее. Но сколько не пытался всё взвесить, решить насколько он готов быть кем-то на стороне, не получается, всё было бы куда проще не знай он её, не общайся совсем, только уже знает, уже стыдно в глаза посмотреть. Вова снова целует в шею, и все мысли сыпется, оседают тяжестью на сердце. До номера они добираются быстро, крепко сжимая ладони, и натыкаются в темноте на стены и мебель, раскидывая одежду по углам. Хес прижимает Вову к постели, не позволяет себя касаться, ловит каждый раз его руки и прижимает к покрывалу не расстеленной кровати, а сам скользит губами по его телу, вдыхает знакомый запах, облизывает языком и сводит с ума вслед за собой. — Хес! — стонет Братишкин, требовательно сжимает его плечо и подмахивает вверх, но Хесус всё обходит самое важное стороной. — Бля-ять! Хес хмыкает, обдавая резким порывом воздуха влажное от поцелуев бедро, нажимает ладонью сильнее ему на живот, не позволяя дёргаться, и поднимает голову. Вова, углядев его довольное лицо и скользнувший по губам язык, проглатывает свои возмущения и протяжно мычит, откидывая голову назад, сжимает крепко в кулаках покрывало, стягивая к себе края. Хесус дразнит, прекрасно понимая, как это действует, и делает это так горячо, что Братишкин вот-вот начнёт умолять, чего он и добивается. — Хочешь меня, Вов? — спрашивает Хесус, проводя кончиком пальца по его члену от головки до основания, прижившись щекой к краю живота, так близко, что, высунув язык, точно дотянется. — А ты как думаешь, придурок? — возмущается Братишкин, завороженный настолько, что ни двинуться, ни отвести взгляд не может. — Ты вот мне и скажи. — Хватит издеваться! — Вова сжимает его коленками, пытаясь перевернуть с бока на живот, ещё придерживаясь правила руками не трогать. — Так ты просто ответь. — предлагает Хесус, улыбаясь, снова трёт его член лишь пальцем, собирая выступающую смазку, и бесстыдно тянет в свой рот. Братишкин беззвучно хлопает ртом, и Хес приподнимается, нависает над его лицом и целует. Вова, не растерявшись, берёт себя в руки, а заодно его, и прижимает уже Хеса к кровати. — Если думал заставить меня, умолять себя трахнуть, то обломись, старый. — мстительно шепчет он на ухо, опаляя горячим дыханием покрасневшее ухо. — Да ты и не о таком начал бы умолять, мелочь, если бы я продолжил. — фыркает Хесус и дрожит, когда Вова кусается, совершенно не волнуясь о засосах, целуется и оставляет метки на груди, спускаясь вниз. — Вов! Блять! Решительности Братишкина хватает достаточно, чтобы резко обхватить его член губами и всосать его в рот. И если Хес хоть пытался в прошлый раз придерживаться хоть какой-то технике и темпу, то Вова просто сосёт, да так резво и жёстко, что Хесус зажимает себе рот руками, ёрзает и себя совершенно не контролирует. Узел в животе сжимается аж до боли, что в уголках глаз слёзы выступают, и он толкается вверх, увеличивая скорость. Вова хватается за его ягодицу, впиваясь в неё пальцами, и выкручивает ладонь на его члене, что становится последней каплей. Братишкин пытается откашляться, склонившись над краем кровати, тяжело дышит, вытирая лицо об плечо, и бросает на парня довольный взгляд. Хесус обессиленный, кажется красный до кончиков ушей, натягивает на лицо подушку и шепчет проклятия. Вова едва не начинает смеяться, приваливаясь к его плечу, трётся стояком об его бедро и медленно убирает подушку. — Хес? — Пошёл в жопу. — сразу говорит Хес, поворачивая голову, и чуть не кусает его за нос. — Я же могу и не отказаться, ты с этим поосторожнее. — хмыкает Братишкин, рассматривая его лицо и покрасневшие глаза, что становятся заметнее в занимающимся за окном рассвете. — Я сделал что-то не так? — Как будто ты делаешь что-то так. — Не пизди, ты так кончил и с таким… — остаток фразы глушится в чужой ладони, но Вовины глаза сверкают от смеха. — Долбаёб, я в ахуе. Вова снова толкается в его бедро, намекая, что ему тоже кое-что нужно. И Хесус просовывает ему под голову руку, поворачиваясь набок и прижимая его к себе, другую руку опускает между ними, сжимая чужой стояк, и на пробу медленно двигает кулаком вверх-вниз. Братишкин прижимается сильнее, впивается в его губы и закидывает на него ногу, двигается навстречу, но его хватает ненадолго, даже меньше, чем Хеса до этого. — Блять, мне недостаточно, я хочу ещё, хочу больше. — бормочет в прострации Вова, касаясь губами его щёки. Хес с ним полностью согласен, но лишь чмокает в лоб и закрывает глаза, крепко держась за него. Братишкин рассматривает его лицо, изучает, запоминает, не может оторвать взгляд, а потом и губы, расцеловывая всё до чего выходит дотянуться. На ночь не остаётся, но они с лихвой это возмещают, долго-долго прощаясь в коридоре, чуть не свалив нахуй шкаф и торшер. Хесус всё ещё раздетый, а Вова лишь в одной футболке, вместе они трутся у стены и то включают свет, то выключают Вовиной головой, и смеются от этого в поцелуи. В ванную Братишкин его не пускает с собой, потому что вещи они по номеру собирали не меньше получаса, двадцать девять минут из них проведя у той самой стены с выключателем и торшером. *** Начинается неделя пиздеца для Хесуса, время переехать и устроиться наконец в новом доме и одновременно с этим, запираться с Вовой в машине где-нибудь в глуши или в номере мотеля дрочить и целоваться. Убийственное сумасшествие, но Хес свыкается, Вова принадлежит ему какой-то частью своей жизни, лишь ему. Всё ещё не разобравшийся ни в себе, ни в своих отношениях, но, когда рот занят чужим языком или членом, говорить как-то нет необходимости, а уж думать и подавно. Хесус получает от Братишкина голосовые с какими-то напутствиями перед сном и упивается лишь этой хлипкой связью. Даже старается не слишком расстраиваться, что Братишкин снова пришёл не с ним на день рождения Каравая и сходу пытается заглушить его обиду алкоголем. Хес надеется, что он уже достаточно сильный, чтобы не уйти снова с Вовой с мероприятия, на котором присутствует его девушка. Поэтому тусуется с присутствующим здесь Мазелловым и парнями, с которыми успел подружиться, лишь бы не сорваться. Хесус уже делает пару шагов к выходу вслед за Ильёй, когда Братишкин хватает его за руку и смотрит так большими пьяными глазами. Хес вспоминает, конечно, весь вечер, напряжение, девушку Вовы, что ушла раньше с часу всего назад. Но этот взгляд, холодная ладонь и всяческая защита рушится. Он поворачивается, окликает парней, но руку Вовы не отпускает, к тому же переплетает их пальцы и заводит сцепленные руки за спину. — Сорри, я в этот раз пасс. — говорит Хес. — Что? Ты только что согласился. — Илья пьян, оттого не особо понимает, где он вообще. — У меня серьёзный разговор с Вовой. Может подъеду позже. Вова тем временем активно, но максимально незаметно пытается вырвать свою ладонь из его цепких пальцев, всеми силами не привлекая внимания. Он стоит чуть позади и прямо за Хесусом, выглядывая из-за его плеча, и на парней вообще старается не смотреть, лишь на это самое плечо, или куда-то вниз, или вовсе в сторону, потому взгляд у него бегает. — Давно пора. — смеётся Мазеллов и ему совершенно неинтересно, во всяком случае сейчас, узнать подробности. — Хули ты творишь? — шипит тихо Вова, наконец, освободив свою ладонь. — А ты? — с ухмылкой спрашивает Хесус, обернувшись через плечо. Братишкин дёргает недовольно скулами, скрипя зубами, снова хватает его за руку и идёт вперёд, таща его к выходу. Оказавшись в относительной темноте и пустоте ночной улицы, когда чужое такси уже повернуло за угол, берётся за обе его руки, подходит близко, тянется вверх, но всё же не прижимается, только всё равно непозволительно близко. — Прямо перед входом в заведение? Ебанутый? — возмущается Хесус. — Я только посмотреть. — отвечает Вова и правда смотрит, так пристально, жадно, будто тот исчезнет в любой момент, будто не видел его всю жизнь. Смотреть, лишь смотреть и не касаться, держаться за руки, делить вдохи. Нет, слишком опасно. Хесус отступает назад, не даёт Вове подойти снова. — Посмотрел? — интересуется Хес. — Недостаточно. — отвечает Братишкин и оглядывается. — Так, пойдём, я там скверик один охуенный видел. — И что мы там делать будем? — Отдохнём, развеемся, поболтаем. — Сомневаюсь, что мы хоть что-то из этого в состоянии сейчас делать. Братишкин хмыкает, через несколько минут они добираются до загадочного сквера. Редкие фонари, пышные кусты сирени, что ещё не успели опасть, создают подходящую скрытную атмосферу. И тогда Вова даёт себе волю и лезет целоваться. — Ну ты и еблан. — смеётся Хесус, отворачиваясь. — Ладно тебе, тут никого нет. — Зажиматься в кустах будем, чтобы муравьи жопу искусали? — Ну хочешь, я тебе её искусаю заранее? — предлагает Вова нетерпеливо, действительно утягивая его с дорожки, подальше в кусты и прижимается спиной к дереву. Хесус уже почти сдаётся, наклоняясь к нему, как под его ладонью в Вовином заднем кармане начинает звонить мобильник. Братишкин рычит, доставая его и сбрасывает звонок. — Сколько можно меня контролировать? — возмущается он, снова убирая телефон в карман. — Тебе определённо стало не хватать надзора, столько времени безвылазно дома сидел, а сейчас пропадаешь где-то. — улыбаясь, шепчет Хес, прижимаясь к его лбу и заглядывая в глаза. — Ну пиздец. — Только немного, ладно? И ты домой, я выпил дохуя и в стрипуху всё же поеду. — Эй! Охуел? — Не больше тебя. — ухмыляется Хесус и наклоняется, прижимаясь к его губам. Они привычно трутся друг об друга, но сейчас куда сильнее хочется целоваться. Братишкин прижимается к нему, греется в объятиях в резко наступивших холодах, утыкаясь носом в шею. — Мы так давно не оставались вместе дольше, чем на полчаса. — жалуется Вова. — Я теперь не то что с одним соседом живу, а аж с тремя, куда я их дену? Днём я сплю, и перед твоим стримом у нас совсем мало времени, ночью времени нет у тебя… — Да завали! Я и сам знаю. Хес треплет его по голове, зарываясь пальцами в его волосы, и чмокает в висок. — Тогда чего жалуешься? — Ты говорил, что выгонишь Жожо ради меня. — Да, чтобы сквад мог приехать на шашлыки ко мне и расслабиться. И ты тоже. Но ведь ты ради меня не можешь, даже… — Хесус замолкает на полуслове, обида вновь взыграла, как каждый раз, как он вспоминает, что для него не единственный. — Ладно, мне пора, тебе тоже. — Хес… — Вова крепче хватается за него и не отпускает. — Всё в порядке, я привык. — Ну, Хес… — Что? — спрашивает Хесус и перестаёт вырываться. — Я решил, я больше не буду тянуть. — заявляет Братишкин, поднимая голову. — Давно же мы перестали об этом говорить. Ну, удачи тебе. Вова выглядит обиженно, но больше не пытается его остановить. Хесус может и хотел ему поверить, но это лишь лишняя надежда, которая может убить его в конце концов. И он убеждается в этом ещё сильнее, когда приезжает на квартиру к Стинту, где они устраивают коллабу. Хоть Вова и приехал один, но на вопросы Нели он отвечает с улыбкой, что у них всё хорошо. Хес сосредотачивает своё внимание на Максе, дурачится вместе с ним, пытаясь что-то приготовить и без алкоголя близость с Вовой ему стало выдерживать совсем тяжело. Пора это прекратить, и если Братишкин на это не может решиться, то это сделает он. Чтобы у них всё действительно стало хорошо и правильно.

***

Вова впервые понимает так чётко, что дошёл до грани, что дальше уже лишь в пропасть, когда видит заплаканные красные глаза Хеса. Тот утирает редкие слезы салфеткой, касается лица осторожно, глаза у него такие же дорогие, как нос, потому он их не трёт, хотя очень хочется и шмыгает носом. — Хес? Как ты? — Вова готов извиняться всю ночь, жизнь, он так виноват, подходит вплотную и боится коснуться, поднятые руки так и застывают в воздухе. — Прости, блять, я такой мудак. — Что? — удивляется Хесус, его глаза всё ещё слезятся, оттого Братишкин прямо перед ним плывёт бесформенным пятном. — Я… Я думал только о себе, и мне за это так стыдно. Больше я такого не допущу, я изменю всё, сделаю как должен. — пламенно обещает Вова, цепляет за его запястья, тянется вверх на носочках и целует в мокрые щёки. — Вов, подожди, ты… О чём ты вообще? — Ну так… Больше так продолжатся не может, я не должен жить на два фронта. Обманывать, я не хочу больше причинять кому-то боль. Я всё прекращу, сделаю так, как должен был с самого начала. Хесус кажется понимает к чему всё идёт и умом понимает — это правильно, так и должно быть, но… Слезы на глаза наворачиваются настоящие, с настоящими чувствами, и последнее тепло, что в Вове в избытке, ему хочется впитать до того, как внутри него самого всё потухнет. Он ласково касается его щеки, гладит пальцами, греет кончики, а потом хватает его за затылок и впивается в губы, поцелуй выходит истерический, со слезами на глазах, с солёными привкусом и раздирающий грудную клетку, отдаётся болью во всём теле. А Вова податливый, прижимает к себе, притирается всем телом к нему, отвечает, так пламенно отвечает, что с каждой секундой тушить этот огонь будет всё больнее. — Я понимаю, Вов, я всё понял. — говорит Хесус, не говорит даже, а шепчет, отходя назад. Братишкин удивлённо вкидывает брови, потому что сам он ещё толком ничего не понял, нужно же придумать, как правильно всё объяснить, как вообще жить дальше. Так что Хес там понимает? Спросить он не успевает, потому что за хесовской спиной появляется Стинт, тоже зайдя в комнату. — Лёха, ты как тут? Прости, блять, я же пошутил. — говорит Макс, опуская руку на его плечо, и заглядывает в лицо. — Весь красный, нахуй, я случайно. — Ладно уж. — ворчит Хесус, ему сейчас не до этого, он пытается унять кошек в душе, слезы что бьют по глазам и быть сильным, как и положено. — А? — Вова совсем теряется, не понимает о чём они говорят, не знает, что случилось. — Он не сказал? Я ему в лицо луком тыкал, короче, ну и случайно прям в глаза попал. — отвечает Стинт, прекращая так внимательно лицо Хеса исследовать. — Так ты плакал от лука? — А от чего по-твоему? Придурок. — бурчит Хесус, отводя взгляд. — Почему ты не сказал? Я подумал… — Вова прикрывает лицо ладонью. — Блять, и наговорил всякого. — Ты мне и слова вставить не дал. И ты всё правильно сказал. — Хес утирает сопливый нос рукой. — Всё верно, так дальше нельзя. Это был последний, Вов. — Что? Последний? — У вас конфликт? — спрашивает, молча до этого наблюдавший, Максим. — Нет, мы наконец всё решили. — отвечает ему Хесус, напряжённо смотрит в Вовины глаза, в которых буквально плескается ужас. — Стой! — Братишкин тянет руку, но пальцы ловят лишь пустоту, он весь дрожит. — Хес! — Эй, да что с вами такое? — Стинт хватает Вову за руку, останавливая, не давая пойти следом. — Вы же не собираетесь драться? — Нет! Отпусти, блять, Макс! Вова вылетает из квартиры, как раз в момент, когда двери лифта закрываются, он возвращается, натягивает быстро обувь и бежит прям по лестнице, ни на какие вопросы не отвечает и никто больше не пытается его остановить. Братишкин вылетает из подъезда, оглядывается, но Хесуса нигде не видит. — Пиздец, старый, спидран устроил. — ворчит Вова, не верит, что тот так быстро убежал, даже представить его бегущим не может. — Хес! Не бросай меня, пожалуйста. Пожалуйста… Вернись ко мне… Я же люблю тебя, Хес. Хесус же из своего укрытия не выходит, лишь зажимает рот, чтобы и звуком себя не выдать, сдерживает всхлипы и в угол забивается ещё сильнее. И сидит там, пока так ничего и не дождавшись Братишкин не уходит, проходит совсем близко и уезжает на лифте. Хес сползает по стенке на пол, слёз в нём не осталось, а правильность решения давит, разрывает, нужно было это сделать раньше, чтобы боль сейчас хоть на крупицу меньше была. Он вздрагивает, когда в кармане начинает вибрировать телефон, достаёт его, пальцы дрожат, взгляд расплывается, но надпись на нём уже прочитана. «Братишкин» Хесус глубоко дышит, экран всё светится и не перестаёт это делать добрых десять минут, сменяясь звонком то на телефон, то в телеграм. Хес упрямо игнорирует, даже не сбрасывает, чтобы ему было так же больно смотреть, как Вове продолжать звонить. Когда эта пытка прекращается, Хесус вызывает такси и уезжает домой, прячется, но даже дома от этого не спрятаться. На вопросы домашних он тоже не отвечает, собирает вещи и уезжает в город, никому не говорит, где собирается остаться. Лишь бы никто не мог найти, хотя бы пока он не сможет сказать нет умоляющему лицу, сломаться под собственными желаниями, как это всегда происходит. Хесус возвращается в пустую квартиру, ещё две недели сможет здесь пробыть, а там, нужно придумать что-то. Стримить ещё как-то необходимо. Но сейчас он берёт выходной, валяется на голом матрасе и пялится в окно на соседнее холодное стеклянное здание. Вова так много раз говорил, что всё исправит, что верить ему больше нельзя, а Хес просто хочет спокойствия.