Треугольники

Хесус смотрит в потолок и прокручивает в голове последние слова Братишкина. — Ебучий гандон. — ругается Хес и ищет что бы такого бросить в стену, но под рукой нихуя нет. Ему будто проблем мало было, Вова ему никогда такого раньше не говорил, они вообще о таком не говорили. Никак свои чувства не называли, а уж отношения, даже не отношения, а сплошное безумие. Он приезжает домой лишь на стримы, до тошноты не хочется оставаться в одном доме с другими людьми. И всю ночь он сидит на диване в зале с еле работающим на телефоне интернетом и просто хочет сдохнуть. Потом прилетает письмо, оповещающее о бане и это настолько хуёво, что даже смешно. Жизнь лицом в собственное бессилие тыкает, смотри мол, что ты с ней сделал, ничего у тебя не осталось. Когда банится инста Хес уже никаких эмоций не испытывает, собственно он уже в одних трусах на пустом матрасе, куда уж хуже, удалите наконец из жизни, чтобы все эти люди строчащие сообщения забыли о нём. Одиночество гложет, а слова Вовы, что засели так глубоко, даже не в голове, в сердце, греют, по-настоящему греют, с чем не справляется регулировка температуры в апартаментах. И он скучает, как последний идиот, хочет рядом лишь одного единственного человека. Братишкин каждый раз возвращался к нему, приходил по сути первым, и может для него его же слова что-то значат? Хесус проклинает себя, но тянется за телефоном. Он поймёт сразу как Вова справляется, так же ли ему плохо или у него по-прежнему всё хорошо с ней? Хес хочет забить этот последний гвоздь в крышку гроба. А уж чьего разберётся по ходу дела. *** Братишкин перестаёт звонить, почти сразу, если ему не отвечают, то и не ответят, а, продолжая, он добьётся лишь своей же блокировки. Потому он смотрит лишь на то, как рушится всё вокруг. Чего он этим добился? До чего довёл свою жизнь? Наверное, она похожа сейчас на его комнату, на перевернутую вверх дном квартиру, раскрытые шкафы, разбросанная повсюду одежда, какие-то вещи, только крики затихли. И что? Доволен ли он тем, как сломал всё? Что в его жизни больше ничего нет, что вот он совершенно один потонувший в своей же лжи, сидит посреди развороченной постели и сжимает трубку дрожащими пальцами. Вова хотел бы звонить, долбиться в двери, но ничем хорошим это не кончится, потому что уже кончилось плохо. И пока он в ужасе, мир двигается со своей привычной скоростью. Таким мудаком он себя ещё не чувствовал, все недели бесконечной ругани с девушкой, сна на диване и отчаянья висят такой мрачной тучей, что неравен час молнией шандарахнет, прям по темечку. А может и нужно бы. Ему без Хеса плохо, так хуёво, что выть охота, и он порой реально воет, оттягивая волосы. Ну, что за придурок? Хесусу там должно быть пиздец как хуёво, и никто не знает где он, и судя по всему совершенно один. Вова порывался доехать, теперь его уж ничего не держит, теперь только страшно, Хес принял решение и ушёл. Ему хватило на это мужества, может у Вовы найдётся тоже хоть немного, чтобы сдержаться хоть неделю, хоть до завтра. Но Хесуса забанили и ему нужна помощь ещё больше, хоть кто-то, чтобы не один. И Братишкин хочет быть рядом, потому что это нужно сейчас особенно. Останавливает лишь то, что Хесу без Вовы, наверное, гораздо лучше, чем с ним. Вова чуть не роняет телефон от неожиданности, когда тот начинает звонить, и отвечает на вызов, не успев подумать. — Да? — даже голос звучит как у перепуганного ребёнка. — Вов, как ты? — спрашивает Хесус. — Блять, лучше скажи, как ты? Ты в порядке? Где ты вообще? Хес, я так скучаю. — Тихо. — Хес невольно улыбается, что через телефонную трубку на его счастье нельзя увидеть. — Я… Дома, не знаю насколько я в порядке. Поговори со мной. — Ты уже знаешь подробности? — Да, это ерунда, можешь не париться, просто попытка жизни меня добить. — Ты один? — осторожно спрашивает Братишкин и хватается за свою коленку, прислушиваясь, будто пытаясь услышать на фоне оры каких-нибудь людей. — Один. — Хочешь, я приеду? — Не хочу. — Это значит — пиздец как, но всё равно не приезжай? — грустно ухмыльнувшись уточняет Вова. — Да. — А у меня, знаешь, бардак в квартире, и я даже не знаю с чего начать его убирать, мне кажется, что проще всё сжечь. — Принести тебе спички? — Принеси, Хес. Хесус молчит, и Вова пугается, что перегнул, что просто выпросить встречу в его ситуации не получится, да и нельзя. — Я знаю, что я сам загнал нас в угол. — говорит Братишкин. — И ты просто устал от меня. И вряд ли снова поверишь… — Я не хочу это сейчас обсуждать. — Но это же важно, разве нет? Или мы будем вести себя будто этого месяца не было? — По-моему прекрасно работает. — Правда? — Конечно нет. — Хесус фыркает в трубку и пытается её положить, но даже от уха оторвать не может. — Скажи, что ты там хоть и один, но не в депрессии какой-нибудь, что с тобой хотя бы физически всё нормально. Пожалуйста, Хес, я волнуюсь пиздец. — Вова стискивает в кулаке одеяло и поднимает глаза к потолку. — Я живой… Мне нужно время, но я быстро отойду, снова вольюсь в поток. И… Ты мне сейчас очень помог, Вов. — Я рад. Я так хотел тебе позвонить или приехать, только ты же упрямый гандон, ещё больше бы злился на меня. — Я не злюсь. Нам лучше порознь, хоть это сложно, но это правильно. — Правильно, Хес? Правда? — спрашивает Братишкин, ему вдруг смешно до слёз, только он не смеётся, а горло сжимается, и слова приходится выдавливать с силой. — Пусть будет правильно, но только что это за правильно такое? Ты знаешь? — Не знаю. Вова кивает, забывая, что на него никто не смотрит, и так не хочет прекращать звонок, нужно что-то ещё сказать, чтобы подольше послушать его голос. — Не пропадай, мы сможем разобраться вместе. — говорит Вова. — Хоть что-то мы должны сохранить. Пусть даже я всё и проебал. — Конечно, я в порядке. Ну, относительно. Братишкин правда рад, и теперь он знает, что сам не в порядке, совсем, не догадывался даже насколько всё плохо. Вроде преувеличивал и понимал, что преувеличивает, но сейчас больно так сильно, что дышать тяжело.

***

Хесус постепенно возвращается, домой, к стримам, почти не выглядя подозрительно со своими выходными, часть которых была незапланированная. Всё чаще Хес с кем-то контактирует, одному дома снова ужасно тяжело, поэтому жизнь делится на три части: стримы, друзья и сон. Братишкин пытается общаться на стримах, всё выдумывает повод поболтать, но лично не приезжает, хотя бывает на стримах и коллабах даже выездных, на одни они не попадают. Хес всё так же скучает по нему, думает, волнуется, тот только ещё сниться не начинает, а в мыслях постоянно. Хочется начать с начала, но запустить бульдозер по их жизням снова нельзя. А об изменившимся образе жизни Вовы Хесус узнаёт совершенно случайно, понимает из разговора с Нелей. И если Хесу одному быть нужно, когда совсем плохо, то Братишкин же в одиночестве совсем расклеивается, и он об этом знает. — Вов, почему ты не сказал? — спрашивает сходу Хесус, едва тот трубку поднимает. — М? О чём? — Вова звучит пьяно и воспринимает слова с явным усилием. — Блять, что ты дурака сразу строишь? Так из-за моего одиночество парился, а сам что? Я один всю свою жизнь, а ты, Вова, нет. Ты… — Хес, я знаю, что часто прошу тебя о чём-то, что ты типа взрослый, старый даже, но за мной не нужно постоянно таскаться как за маленьким. Я в говне, но я в этом виноват сам и сам же с этим разберусь. — И что? Справляешься или только спиваешься? — Не лезь не в своё дело. — Оно моё, потому что ты мне важен. И я тебе помогу. — Блять. Да, Хес, мне хуёво, и мне хуёво не из-за неё, а из-за тебя. Потому что я… — Вова на том конце срывает голос и замолкает, пытаясь прийти в себя. — Любишь меня? Я слышал. — Хесус закусывает губу и утопает в кресле сильнее. — Ах, слышал? И тебе похуй? — Нет. Мне совсем не похуй и тогда не было. — Но ты не вышел, проигнорировал и не ответил. А ведь я звонил. — И что бы тогда было? Случилось бы чудо? Вот скажи, ты сам расстался с ней? — Нет. Не совсем. — Как же я хорошо тебя знаю. Но ты ведь не трус, так почему? — Потому что это сложно и непонятно. То, что я хочу быть с тобой, ты принимаешь это спокойно? То есть… Я знаю, что это, наверное, глупо, но это не так просто. — Понимаю. Но я знаю, чего я хочу и остальное мне неважно. Но тебе важно, мнение людей, статус и куча всяких устоев, которые тебе важнее любви. — Не важнее. Сука! Ты ведь пиздишь! Нихуя тебе не похуй, ты трясёшься над мнением людей куда сильнее меня. — Братишкин начинает злиться, ему хочется психануть, ведь Хес так делал, не оставлял выбора. Хесус и не спорит, только светить своими отношениями он не собирается, поэтому это лишь между ними. А между ними что-то дико странное, и такого, с Хесом во всяком случае, раньше не случалось. — Я не хочу ссориться. Давай закончим на этом? — предлагает Хес. — Ну, ты хотя бы набрал, чтобы проверить не сдох ли я. — хмыкает Братишкин. — Ты сам сказал, что хочешь сохранить что-то. Я хочу сохранить наше общение, хотя бы иногда что-то обсуждать вместе. — А я хочу большего. Но сейчас и этого достаточно. — Начни снова стримить, Вов. — Ты и это заметил? Всего день пропустил. — Я о тебе всё замечаю. Вова смеётся, и Хесус закрывает глаза, слушая его смех. Им друг без друга никак, но они завершают звонок и снова остаются лишь на расстоянии. Надолго их не хватает. Судьба распоряжается так, что они снова пересекаются, приходя в гости к Стасу. Впрочем, если признаться себе, они хвастаются за эту возможность, как только она подворачивается. Но каких стоит усилий вести себя нормально. Братишкин ловит себя на том, что ещё немного и потечёт, куда-то под стол, лужей на пол. Ебашит. И они знают всё друг о друге, и от этого только хуже, слишком хорошо изучены все движения, взгляды, язык тела. Когда Вова подходит так близко, наклоняется к самому уху, Хесус вжимается в спинку дивана. — Подвезти тебя домой? — спрашивает тихо Братишкин. — Поедешь в такую залупонь? — хихикает Хес. Вова улыбочку с лица теряет и вот-вот разразиться возмущениями о недогадливости оппонента, но Хесус встаёт и тянет его прощаться со всеми. — Вов, ещё слишком светло, и мы во дворе. — напоминает Хес, когда Вова тянется к нему с водительского кресла. — Блять. — шепчет Братишкин, но тянуться не прекращает и всё же урывает себе быстрый поцелуй. Хесус успевает вдохнуть его запах с волос и смотрит так много, как может, сейчас ему ничего не мешает. Насколько же они зависимы друг от друга? — Вова, я тобой очарован. — говорит Хес и смеётся, словно пьян ни капли не выпив. — Ну, сука, старый! Я за рулём. — Вова хочет поддать газу, но у них нет конечного маршрута, и он ощущает себя таким нестабильным, что точно врежется и придётся ждать снова момента наедине. — Нет, серьёзно, вижу тебя, в голове вертолёты носятся, шумят, я думать не могу. — Пиздец. Хесус улыбается, на секунду закрывая глаза, а открыв видит протянутую к нему ладонь. — Хватайся. — просит Братишкин и, когда Хес осторожно накрывает своей ладонью его, сплетает их пальцы и кладёт сцепленные руки на свою коленку. — Помнишь ты говорил про правильно? — теперь он звучит совсем серьёзно и смотрит внимательно на дорогу, только сжимает ладонь сильнее. — Вот моё правильно. Ты уже разобрался какое оно у тебя? Хес опускает взгляд, в голове такая пустота, но он чувствует тепло, Вовино тепло в ладони, и хватается за него. Они тянутся друг к другу с такой силой, что законы притяжения отдыхают. И Хесус не может отпустить, просто не может, если бы и хотел. — Я люблю тебя, Хес. — говорит Вова и бросает на него взгляд, и улыбается, заметив в каком шоке сейчас Хесус от его признания. Кажется, сердце будет сжиматься от этого каждый раз. Хес резко втягивает носом воздух, раздувая лёгкие, щёки пылают. — Держись за руль двумя руками. — просит Хесус охрипшим в миг голосом. Братишкин закусывает щёку изнутри, хмурится, но цепляется и второй рукой за руль. — Знаешь, как ни странно парни мне в любви признаются почему-то чаще, чем девушки. — хмыкает Хес, свою ладонь он далеко не убирает, опускает её ему на бедро, сжимает коленку и медленно ведёт вверх. — Но ты, Вов, другой, тебе я не могу так же в шутку ответить. — Я и не шучу. — шепчет Вова и ещё сильнее сжимает руки на руле. — Я знаю… Я от тебя без ума, реально, просто хочу смотреть на тебя сто часов и целовать. Любовь ли это, я не знаю, безумие уж точно. — Хес… — Братишкин уже задыхается, не понимает, ему хочется развести коленки в стороны или наоборот зажать ими чужую наглую ладонь. Хесус откидывается на спинку своего кресла, его пальцы проезжаются по внутренней стороне Вовиного бедра, нажимая сильно на нежную чувствительную кожу через штаны, и ладонь бесстыдно накрывает пах. — Сука. — шипит Вова, дёргаясь. — Какая же ты сука, старый. — Охуел так разговаривать с человеком, который буквально твои яйца в руке держит? — интересуется Хесус и легонько проходится средним пальцем по ширинке. — Блять. — Какой ты стал немногословный. — А если я въеду куда-нибудь? — Потому я просто положил туда ладонь и ничего большего, или даже такое тебе не выдержать? Он уже стоит. Братишкин резко сворачивает на подземную парковку первого попавшегося тц, заезжает в дальний угол подальше от камер и людей, самое неудобное место занимает для похода по магазинам. Хесус от таких неожиданных поворотов руку свою убирает, и вроде глупо это всё, ненормально, но он не сопротивляется. — Нас всё ещё могут увидеть. — предупреждает Хес на всякий случай. — Похуй, не увидят. — отвечает Вова, отстёгивает свой ремень безопасности и, забравшись коленкой на сидение, вжимает Хеса в угол, но поцелуй вовсе не то, чего он так хочет. — Вов? Ты с ума сошёл? — Да. — Братишкин присасывается к его шее и тянет за толстовку, отчего ремень начинает давить на обнажившийся живот, а Вовины руки наглейшим образом скользят по нему. Вова и сам опускается вниз, ремень ему мешает, и с тихими матюками он его отстёгивает, целует тазобедренные косточки и резко оттягивает штаны вместе с бельём. Хесус съезжает ниже, дёргается, но Вова крепко хватает за ноги, а лицом утыкается ему в пах и это конечная. — Блять. — стонет Хес, здравых мыслей всё меньше, он опускает ладонь на лохматый затылок, но решить толкнуть или оттолкнуть не может, подвисает. — Сука, ёбнутый. — Я быстро. — отвечает Братишкин и проходится языком по всей длине члена. — Понимаю, что сам начал, но не ожидал, что ты так легко поддашься на провокацию. Вова недовольно мычит в ответ, пуская вибрации по его члену, которым уже занял рот. Хесус плавно двигается навстречу, откидывает голову, тут же в машине душно становится, невозможно. Он проводит рукой по Вовиной спине и нажимает на поясницу. — Опусти ногу на пол, а то слишком торчишь, сейчас жопой на сигналку нажмёшь. — бормочет Хес. — Блять. — Братишкин отстраняется, всё же садясь вполоборота. — Сам ты жопа, помолчать никак? Хесус рассматривает его лицо, покрасневшие губы, касается их пальцами. Вова фыркает, притягивая его голову за затылок, целует настойчиво и двигает кулаком по его влажному члену, самодовольно сцеловывая стоны, а потом снова опускается вниз, продолжая прерванное занятие. Хес и не пытается сопротивляться, он тоже чертовски скучал и с удовольствием не отпускал бы его до самого утра, но место отвратительное, гонит по венам волны адреналина и на ощущениях сконцентрироваться сложно. Он концентрируется на Вове, его движениях, теплоте, горячих прикосновениях. Вова иначе двигается, не как в прошлый раз, более нежно, хоть и берёт куда меньше, ещё и мурчит, одной рукой под кофтой шерудит, другой по члену. Хесус всё же нажимает на его затылок, немного ускоряя, хоть и получает по рукам. Дышать тяжело, а стоны Хес решает не сдерживать, смущает ими Вову, заодно зарываясь пальцами в его волосы, ёрзает и срывается. Братишкин едва успевает зажать головку его члена ладонью, и кончает тот в неё, а не в его рот. Они оба тяжело дышат, несколько секунд в себя приходят, потом уже Вова салфетки достаёт, красное лицо прячет и вообще пытается почти что сбежать. — Вов? — Да хуйня это всё, старый. — отвечает Братишкин щёлкая какие-то кнопки на приборной панели, всё, лишь бы не смотреть на него. — Вот же заладил, мелочь. Заводи. — Хес хлопает его по плечу и задерживает на нём ладонь, зависает, гладя пальцами шею. — А я мало завёл? — Машину свою заводи и поехали. — Куда? — На квартиру, в сити. — отвечает Хесус и убирает руки, решая больше не мешать ему вести машину. — Ты ещё там? — удивляется Вова. — Некая хуйня случилась, и снять её пришлось ещё на месяц. — То есть ты проебался? — Ну типа. Вова хмыкает и щипает его за щёку. — Дурак ты, Хес. Хесус ловит его руку за запястье и быстро чмокает в ладонь, после чего возвращает её на руль. — А ещё милашка. — добавляет Вова и смеётся, когда Хесус воздухом давится и смущённо отворачивается.

***

В квартиру они влетают, не в обнимку, но с взаимным нетерпением. Вова озирается удивлённо. — Тут будто кого-то убили или ограбили. — сообщает он, разглядывая бардак, разбросанные по углам вещи и коробки. — Вов, так похуй. — отвечает Хесус, прижимаясь к его спине, забирается руками под его толстовку и целует в шею. Братишкин на это улыбается, откидывает голову на его плечо и притирается ещё ближе, специально ёрзает задницей по его паху. Хес провокации не выдерживает и резко прижимает Вову к стене лицом, ещё активнее скользит ладонью по его животу, по груди, другую руку опускает на заметно выпирающий из штанов стояк. — Блять, Хес, мы до кровати дойдём? — спрашивает Братишкин, упирается лбом и руками в стену, выгибается соблазнительно и стонет сжатыми губами. — Нам хватает иногда и этого. — напоминает Хесус и оттягивает зубами мочку его уха. — Не, так не пойдёт. — Ты так дрожишь. Уверен, что тебе ещё нужно что-то большее? Вова рычит, разворачивается быстро и виснет на его шее, чуть не роняет Хеса, впиваясь в его губы, и млеет, растворяясь в объятиях. Его ведёт, Хесус кончил совсем недавно, и в этой ситуации Вова в невыгодном положении, переёбывает невозможно, горячо, даже жарко. — Хес… Хесус, не разрывая объятия, тащит его в комнату и валит на кровать. — Нихуя, а где всё? — удивляется Братишкин, заметив, что на постели нет ничего, только голый матрас. — А нет. — Хес садится на нём сверху и стягивает с себя кофту, скидывая её на пол. Вова пожирает его взглядом секунду, обхватывает руками и прижимает к постели уже сам, расцеловывает грудную клетку, почти кусается, касается ладонями поясницы, ведёт вниз и запускает в штаны, принимаясь стягивать их с бельём вместе. Хесус гладит его по голове, очаровывается этой его страстью, в которой он всё равно выглядит так мило и ласкается. — Вов? — М? — Братишкин отрывается от его живота и хлопает глазами в ожидании. Хес хочет сказать что-нибудь нежное, вроде признания в любви или какой он красивый, какая у него улыбка, как по-дурацки выглядит его лицо. Вместо этого он тянется вперёд и стаскивает с него толстовку. Они снова целуются, им недостаточно друг друга до безумия и достаточно уже похоже никогда не будет. — Мне тебя мало, Вов, всегда. — шепчет Хесус ему на ухо. Братишкин тыкается ему в щёку сначала носом, потом губами, целует в шею. — Тогда может?.. — он хватает его под коленками и толкается в его голую задницу, ухмыляется и выгибает бровь. — Во всём себе выгоду ищешь? — фыркает Хес, едва не согласившись. — Ладно, я же не настаиваю. Я просто хотел бы с тобой… Ну… Хесус отворачивается и закусывает припухшую губу. Вова успокаивающе гладит его по груди, улыбается, быстро чмокает в губы и стягивает с себя трусы, сразу же опускаясь на него сверху. — А в прихожей с удовольствием об мою задницу тёрся. — хмыкает Братишкин, обхватывая их члены вместе. — Так то об твою, там хоть есть обо что тереться. — бормочет Хес, цепляется за его плечи и ёрзает. — Да? — И не думай проверять! Долбаёб, блять. Но Братишкин всё же пытается проверить, снова хватает его за ноги, и горячий влажный член проезжается у Хеса между ягодиц. Парни напряжённо смотрят друг на друга, даже в шутку они такого не делали, а после того раза к теме не возвращались. Хесус чувствует, как его щёки краснеют, а Вова тем временем плавно двигает тазом, не сводя с него взгляда. — Нет, Вов. — шепчет Хес, хоть и обхватывает его за поясницу ногами, прижимаясь теснее. — Даже не думай. Братишкин взглядом обжигает, поцелуем затыкает и трётся членом об его задницу, помогая себе рукой. — Сука! — шипит Хесус и дёргается настойчивее. — Еблан? Ты собрался его запихивать без растяжки? Смерти моей хочешь? — Ну… Пальцы как-то в жопу пихать. — А да? А член, значит, нормально? Без смазки, блять, без подготовки? — Я и не собирался. — оправдывается Вова, укладывая голову ему на грудь. — Попизди. — ворчит Хесус, зарываясь пальцами в волосы на его затылке. — Да ты, как я посмотрю, и не особо против. — Против! — А если я растяну? Хесус сглатывает нервно, то что его тело чувствует отличается от собственных же мыслей, каких-то привычных правил, себя давать ебать нельзя. Но почему нельзя? А если хочется? А Хесу хочется пиздец. — Всё равно нельзя. — настаивает Хес, трётся об него бедром и утыкается носом в его макушку. — Поплыл ты, старый. — Нихуя. Братишкин щекочет его шею поцелуями, притирается к нему сильнее, гладит руками и скользит ладонью снова на ягодицы. Хесус крепко обнимает, сжимает парня коленками, стараясь дотянуться губами до лица, а, чтобы Вова свои руки не распускал, он распускает свои, обхватывает его член длинными пальцами и надрачивает. — Хес… Блять! — вскрикивает Вова, стонет, уткнувшись ему в шею, и толкается в его кулак. — Себя я трахать не дам. — заявляет Хесус. — А когда мой хуй в твоём рту — это что? И ты так к этому привязался, хотя я не настаиваю. — Настаиваешь, пытаешься воткнуть его в меня. — Представляешь насколько нам будет хорошо? — шёпотом спрашивает Братишкин, продолжая не спеша толкаться в его руку. — Не соблазняй меня. — А что? Получается? — Нет! — отрицает Хесус, обхватывая и свой член тоже, прижимается губами к Вовиному виску и дрожит от его голоса. — Но не прекращай двигаться. — Блять, в следующий раз уломаю. — обещает Вова и ускоряется, помогая ему своей рукой. — Жопу ставлю. — Смотри не проеби её. — А ты свою готовь, солнышко. — Пошёл ты. Они продолжают тереться друг об друга и тихо переругиваются, касаясь губами и целуясь в перерывах. И кончают вместе, начиная смеяться, развалившись на постели. — Хес, я скучал. — говорит Вова, находя его руку своей и переплетая перепачканные в сперме пальцы. — Я тоже. — отвечает Хесус. Братишкин переворачивается набок и рассматривает его, гладит чистой рукой его по щеке, плечу, нажимает подушечкой пальца на сосок. — Что ты делаешь? — спрашивает Хес, хватая его за руку. — Любуюсь. Мы не так уж часто делаем это при таком ярком свете и не зашторив окна. — Не пялься. — А что? Смущаешься? Ты очень красивый, Хес. — Ой, заткнись. — фыркает Хесус и садится, роется в ящике, надеясь найти там салфетки. Вова проводит пальцами по его позвоночнику, гладит поясницу и тянется вперёд, обвивая руками и укладываясь к нему на колени. — Здесь нихуя нет, даже воды попить. — жалуется Хес и втягивает напрягшийся живот, который обжигает горячее дыхание Вовы и его поцелуи. — Прекрати. — Что прекратить? — уточняет Братишкин, постепенно поднимаясь выше, и забирается к нему на колени полностью. — Свои посягательства. — Хесус нажимает ему на макушку, жмурясь, когда тот присасывается к груди, но тогда он снова начинает опускаться вниз и сползать на пол. — Блять! Вова смеётся, быстро подаётся вверх и целует в губы, скользя по ним языком и обвивая руками шею. Хесус опускает ладони ему на бёдра, соскальзывает по ним на спину и прижимает его ближе к себе. Они целуются медленно, послеоргазменное состояние распалиться сразу не позволяет. — Мы сейчас пиздец перепачкаемся и придётся в душ идти. — бормочет Хес и утыкается носом в его висок. — Насрать. — отвечает Вова, устраиваясь у него на коленях удобнее, и запускает пальцы в волосы на его затылке. — Блять, ну блять, Вова! — Я их обтёр об матрас. — Ебантяй. Братишкин скользит языком по его ключицам, выбивая воздух, ведёт руками по его спине и оставляет на груди красные пятна. — Да хватит. — ворчит Хесус, отстраняя его за плечи. — Следы останутся. — Хочу оставить, чтобы все видели, что ты занят. — Вова обводит неровные овалы засосов пальцем и поднимает взгляд. Они смотрят друг другу в глаза, неспешно приближаются, прижимаются лбами, трутся носами, ластятся друг к другу словно коты. — Давай обсудим? — предлагает Братишкин, скользя губами по его лицу. — Что? — уточняет Хесус, млея под его касаниями. — Насчёт секса. Хес поперхнувшись откашливается, уткнувшись лицом ему в плечо, пока Вова хихикает и гладит его по спине. — Какого ещё секса, долбаёб? — возмущается Хесус. — С проникновением разве не очевидно? — Нахуй иди, сколько мне ещё повторить, что выебать себя я не позволю? Братишкин опускает руки на его задницу и сжимает ягодицы, Хес выгибается, обхватывает его руками и толкается бёдрами вверх. — А твоё тело другое говорит. — хмыкает Вова. — А ты его не слушай, оно хуйню говорит. — теперь Хесус пытается его с себя столкнуть, но прикасается к обнажённой коже и залипает. Вова смеётся, вставая, уходит от рук Хеса, но тянет его за собой и ведёт до самой ванной. Хесус вроде хотел что-то спросить, вместо этого он толкает Братишкина в душ и прижимает к стене, но только заглядывает в глаза и оглаживает румяную щёку. Он прижимается сильнее, проезжается бедром у него между ног плавно, но вплотную. Братишкин нервно сглатывает и впивается пальцами в его плечи, взгляд потемневших глаз обжигает, и он сам начинает тереться об его ногу, и тянется за поцелуем, который не получает и расстроенно мычит. Хес протягивает руку, включает воду в душе, которая до них не достаёт, но кабинку постепенно согревает. — Хес. — сипло зовёт Вова, кусая свои припухшие губы. Хесус порывисто трётся об его член, вызывая у того тихий всхлип, прижимается ко лбу и гладит его большим пальцем по нижней губе. — Да хули ты издеваешься опять? — ворчит Братишкин и царапает его плечи ногтями. — Я никогда не издеваюсь. — заявляет Хес, обжигая горячим дыханием его ухо. — Ты, когда ведомый, такой сахарный сразу становишься. — А тебе покорность что ли нравится? — От тебя? Очень нравится. Фыркнув, Вова наседает сам, отталкивает его к противоположной стене и в первую очередь кусается, а потом уже целует, зализывая покусанные губы. Никакой покорности в нём больше нет, но Хесу он и таким нравится, на деле ничего не теряет. Братишкин и вздохнуть не позволяет, и руками трогает где хочет. А кафель на стене холодный, кабинка заполняется паром от горячей воды, и её же шум заглушает звуки поцелуев. Хесус прижимает Вову к себе и вплетает пальцы в волосы. Близостью словно пытаются возместить всё пропущенное, потому целуются бесконечно долго, хватаются друг за друга и не отпускают.

***

Хесус дышит влажным воздухом, который раздирает лёгкие, сидит на полу прижимая Вову к себе, по ногам течёт тёплая вода. Братишкин уже пришедший в себя целует его в шею, трёт пальцами плечо и вдруг начинает хихикать. — Что? Успел ёбнуться окончательно? — интересуется Хес, устраивая его на себе удобнее. — Это точно. Мы с тобой ёбнутые. — смеясь, отвечает Братишкин и выпрямляется, заглядывая ему в глаза. — Мы видим друг друга и тут же набрасываемся. Я был уверен, что мы типа расстались, и ничего уже не исправить, но сегодняшний день и… Хес, ты хочешь быть со мной? Или всё что сейчас происходит лишь… Хес? Хесус обхватывает его лицо ладонями, Вова смущается под пристальным взглядом и от молчания, убирает его ладони со своего лица и крепко сжимает. — Я хочу быть с тобой. — говорит Хес, сжимая его ладони в ответ. — Но нам нужно постараться обоим. — Ты же знаешь, я люблю тебя. — Блять. — Хесус прячет лицо в ладонях. — Хватит уже это повторять. — Буду повторять, пока ты мне не ответишь, пока в тебе это откликается, пока я хочу это повторять… Правда, я правда так сильно весь в тебе. — Не хочу от тебя ничего скрывать. — Вова нервно ёрзает и чешет затылок. — Уверен, что нам стоит говорить о серьёзном на полу в ванной? Братишкин утыкается лицом ему в грудную клетку и кивает. — Ты прав, это тупо. — Давай примем уже душ и поговорим? — предлагает Хесус. — Да, хорошо. Они оба сходятся на том, что намыливать друг друга не слишком их привлекает и чревато новой волной возбуждения. Они и без этого продолжают друг друга обжигать взглядами.