Над Айдзу серый дым

В один из таких дней, ближе к концу августа, я, как всегда, бродил в окрестностях города, лазая по горам. Со мной в этот раз были брат и сестра. День выдался довольно жарким, солнечным, и когда нам надоело бродить по сырым, еще не просохшим от недавних дождей лесам, мы решили отдохнуть. Мы устроились на небольшой открытой площадке у обрыва с видом на раскинувшийся внизу городок и развели костер, чтобы пожарить на нем утащенные из дома круглые рыбные котлетки. Солнце уже постепенно клонилось к закату. Сырой хвойный валежник разгорался с трудом, он больше чадил, нежели горел, от него поднимался густой серый дым, который тянуло со скалы в сторону города и крепости под нами, отчего ее порой и вовсе не было видно. Я пытался раздуть пламя, в то время как мой брат и сестра, вместо того чтобы собирать ветки, принялись носиться вокруг в догонялки. Брат мой улюлюкал, сестра визжала, я орал на них, чтобы они занялись делом, а они хохотали в ответ, в общем, мы вели себя очень громко. К счастью, вокруг не было никого, кроме нас, и хотя бы здесь, в горах, мы могли побеситься. – Не споткнитесь об камни, а то полетите со скалы вниз и разобьетесь в лепешку! – крикнул я им. Я все еще старательно раздувал огонь, как вдруг словно из дыма появился человек. Я не обратил на него внимания, мало ли кто мог идти тут по своим делам. Странно, но человек замедлил шаги, а потом и вовсе остановился неподалеку от костра. – Как непристойно! – пробормотал он тихо, но я услышал. Я поднял на него взгляд. Передо мной стоял старик с забавными, белыми от седины пышными усами, переходящими в бакенбарды, при этом его волосы с более темной сединой были стрижены настолько коротко, что осталась лишь небольшая щеточка. Из-за того, что волос на голове было так мало, усы и бакенбарды казались еще пышнее, отчего он напоминал добродушного моржа. На носу его сидели небольшие круглые очки в тонкой металлической оправе. С виду старик был похож на школьного учителя или доктора, а может быть, и на священника – я часто видел их здесь, рядом с горными храмами. Старик был одет в старинную одежду – длинные светло-серые широкие штаны, которые, как я теперь знал, назывались хакама, чуть более темное косодэ и еще более темное хаори. Я уже привык к тому, что старики тут зачастую ходили в традиционной одежде, несмотря на то что среди более молодого поколения уже давно преобладали брюки, рубашки, джемперы и пиджаки западного кроя. Я был голоден и зол оттого, что никак не удавалось разжечь костер и пожарить котлетки, поэтому ответил довольно грубо: – Ничего непристойного. Мы дети, а детям свойственно иногда побеситься. Старик неодобрительно покачал головой. – Разве в наше время дети могли бы себе позволить так себя вести… – Сейчас уже не ваше время, а наше, – буркнул я. Старик начинал меня раздражать. – Да. И это замечательно. – Старик вздохнул и посмотрел куда-то мимо меня, на раскинувшийся под утесом город. – Нет войн, нет разрухи и голода. У вас есть дом, родители, одежда и еда, и много свободного времени. И столько возможности учиться! – Не все же время только сидеть за уроками! – огрызнулся я. – Может, если бы была война, нам бы тоже было не до игр. Но сейчас никакой войны нет. Так почему мы должны отказывать себе во всем? Старик снова вздохнул и посмотрел на меня. – Потому что человек, не знающий ограничений и лишений, позволяющий себе жить только так, как ему вздумается, и не занимать трудом свою голову и свое тело, становится бесполезным. Он говорил очень тихо, но так выразительно произнес это «Муда да!», что я окончательно рассердился. – Но раз сейчас мирное время, зачем нарочно искать себе лишения? Вот это уж точно бесполезно! – я так же специально выделил голосом это «муда да!», чтобы старик, наконец, отвязался от нас и ушел. – Лишения, может быть, и бесполезны сейчас, но каждый человек должен приносить пользу своей стране. Вы никогда не думали о том, какую пользу бы хотели принести вы, молодой человек? – спросил старик. – Я как-то не задумывался об этом. Я просто хочу стать богатым, чтобы ни в чем не нуждаться и не работать, – ответил я. Старик какое-то время смотрел на меня, а потом рассмеялся: – Вот так желание! Но ведь чтобы стать богатым, тоже нужны усилия, лишения и труд. – Не обязательно. Может, я найду клад. Или выиграю в лотерею. Или получу наследство, – я смотрел на старика, как умный старший брат, говорящий прописные истины глупому младшему брату. – А может, и нет, – улыбался старик. Определенно он начинал меня бесить, и мне хотелось ему сказать, чтобы он лучше шел подобру-поздорову своей дорогой и не цеплялся к нам. – Вот вы, молодой человек, даже костра развести не можете, чтобы приготовить себе еду. – А мне это и не надо. У нас в доме есть кухня, и еду готовят мама и домохозяйка. – А если война, и вы в лесу, и рядом нет мамы и домохозяйки, а вокруг враги, и льет холодный дождь, и у вас нет еды и даже костра, чтобы согреться? – Пф-ф… – фыркнул я, но задумался. – Смотрите, юноша. Ветки нельзя сваливать в кучу, они не дают воздуху пробиться к огню, и он гаснет. – Старик разворошил своей тростью дымящие ветки. – Поставьте их шалашиком. А внутри него подожгите кору и дайте веткам чуть просохнуть и заняться. А потом подкладывайте еще веток, когда огонь разгорится достаточно хорошо. И не наваливайте много снова – подкладывайте аккуратно по одной. Мне хотелось огрызнуться, но я стал делать, как велел старик, и постепенно огонь занялся. – Но я бы не стал разводить здесь костры и бегать, громко крича и смеясь, – произнес вдруг старик. – Это почему? – спросил я. – Кругом лес, и от храмов мы далеко. – Вы знаете, где мы находимся? – спросил старик. – На горе, – глупо ответил я. – Верно. На горе Иимори. И вон там, чуть выше по тропе, совсем недалеко – могилы погибших на войне солдат хана Айдзу, – ответил старик. – Погибших прямо здесь, на этом самом месте, где только что бегали ваши друзья. Сестра охнула, и они с братом перебрались ко мне поближе. – Пойдем отсюда, – прошептала мне по-английски сестра. – Вдруг мы нарушаем какой-нибудь местный закон о кладбищах, и старик нажалуется на нас. – С чего бы! – нахмурился я, отвечая нарочно по-японски, чтобы старик услышал. – Мы не жжем костер прямо на могилах. И не делаем ничего плохого. А что касается громкого смеха – мертвым уже все равно! – Ты с ума сошел?! – зашипела сестра и потянула меня за рукав. – Ты бы стал бегать по кладбищу и хохотать дома, в Америке? Мы оскорбляем не только мертвых, но и чувства живых! – Пока я не погрею котлеты и не съем их, я никуда не пойду! – уперся я. – Прекрати, Джейми, так нельзя! Пойдем домой и съедим их там, – снова дернула меня за рукав сестра. – Или найдем другое место для костра подальше от могил, – добавил брат. – Ну и идите! А я останусь здесь! – упрямо ответил я и уселся на землю рядом с костром. – Ну и оставайся! – сердито огрызнулась сестра и пошла по тропинке вниз с горы. Брат потоптался на месте, не зная, что ему делать – остаться со мной, понимая, что его уход обидит и рассердит меня, и я буду потом долго дуться, либо идти с сестрой, чтобы не оставлять ее одну на горной лесной тропе. Да и тут оставаться ему тоже, судя по всему, расхотелось. – Джонни, ты идешь? – обернулась сестра к брату. Тот посмотрел на меня, я демонстративно отвернулся и уставился в костер, тогда брат положил рядом со мной сверток с котлетками и пошел за сестрой. – Предатели! – буркнул я им вслед. Старик по-прежнему стоял и качал головой. – Что? – насупился я, зыркнув на старика. – Что плохого в том, что мы бы съели нашу еду и ушли? Вот мой отец всегда говорил, что погибшие на войне солдаты умирали за то, чтобы у следующих поколений была счастливая жизнь. Ваши погибшие солдаты только порадовались бы, что мы можем развлекаться и у нас есть достаточно еды. – Все верно. Но разве следующие поколения не должны быть им за это благодарны? Разве не должны они выражать свою благодарность почтением? – возразил старик. – Но им же уже все равно! Они мертвы! – продолжал спорить я. В те времена я был ужасно упрямым и всегда считал, что последнее слово должно остаться за мной. – Нет, – покачал головой старик. – Они мертвы, но им не все равно. Они все видят и слышат оттуда, где они сейчас. И погибшие за страну солдаты становятся ками, божествами-хранителями тех земель, за которые они сражались и погибали. – Ну, это ваши японские верования. Я в них не верю. – Как вам будет угодно, юноша. Но мы в это верим. Это наша земля и наши ками, наша вера и наша память. Я бы рассказал вам одну историю, но она будет долгой, и времени сейчас уже нет. Глядите, солнце садится, скоро станет совсем темно, и вам будет непросто спуститься по горной тропе благополучно. Вам лучше вернуться домой, пока в лесу еще хоть что-то видно. Не заставляйте вашу матушку тревожиться и плакать по вам. Это невероятно тяжело – видеть слезы своей матери. – Да не будет она тревожиться, – отмахнулся я, но мысль о том, что мне придется одному в темноте идти через лес и спускаться по тропе, изрезанной торчащими из земли кривыми корнями деревьев и острыми камнями, меня немного отрезвила. – Напрасно вы так думаете, – как-то печально улыбнулся старик. – Даже если ваша мудрая матушка не показывает вам, как она тревожится за вас, юноша, это вовсе не означает, что ее сердце не болит за вас. Просто она не хочет тревожить вас. Поэтому лучше поторопитесь домой. И мне тоже нужно торопиться, я уже совсем опаздываю. – Если вы тоже идете вниз, пойдемте вместе, если что, я помогу вам спуститься, чтобы вы не упали, – предложил я в неожиданном приступе благородства, а больше думая о том, что вдвоем со стариком мне будет не так страшно в темном лесу. – Благодарю вас, юноша! Вам тоже не чуждо милосердие, – улыбнулся старик. – Но мне в другую сторону, вон туда. Он указал в ту сторону, куда показывал моим сестре и брату, говоря о могилах погибших воинах. – На кладбище? Ночью? – удивился я. – Может быть, лучше завтра днем, при свете? – Нет, в этот день раз в году мы проводим встречу боевых товарищей на месте, где погибла часть нашего отряда, – ответил старик. Я удивился – этот благообразный старик, больше похожий на добродушного учителя или человека, всю жизнь проработавшего каким-нибудь конторским служащим, – воевал? По-настоящему? Он смело ходил в бой и убивал врагов?! Я никогда в жизни не встречал воевавших людей, и мне стало ужасно интересно. Распрощавшись со стариком, я немного подождал, пока тот не скроется за деревьями, а потом тихонько пошел за ним. Я подумал, что это будет прекрасным приключением – подкрасться поближе и посмотреть на настоящих самураев, которые воевали на настоящей войне. Наверняка они начнут вспоминать прошлое, и мне удастся послушать военные рассказы и байки. Я был уверен, что компания таких же стариков, как и этот, будут разговаривать да выпивать, и не заметят меня в темноте, даже если я встану почти у них за спинами. Эта идея показалась мне настолько захватывающей, что я даже забыл о том, что потом мне придется возвращаться по лесу в темноте в одиночку.