Над Айдзу серый дым

Старик, а за ним на безопасном расстоянии и я, прошли по лесной тропинке примерно с четверть мили мимо какого-то старого храма, и когда старик вышел на еще одну большую открытую площадку, я незаметно затаился в кустах, откуда мне было все прекрасно видно и слышно. С этой площадки тоже открывался прекрасный вид на Вакамацу, даже еще лучше, а у самой кромки леса, правее того места, где я прятался, перед деревьями на длинном каменном возвышении стояли в ряд одинаковые каменные плиты, обращенные лицом к городу, раскинувшемуся под горой. Они располагались близко друг к другу, словно плечом к плечу, и я насчитал их девятнадцать. Солнце уже почти совсем опустилось за горы, и последние лучи светили прямо на эти плиты, словно перед тем, как окончательно скрыться, солнце отдавало последний салют, обласкивая теплом камни перед прохладой ночи. Старик стоял и смотрел на город внизу, а затем, когда солнце опустилось за горы, и небо окрасилось темно-красным, повернулся к могилам и произнес: – Иинума Садакичи, второй отряд шиджю Бьяккотай, прибыл! Несколько мгновений ничего не происходило, и я уже подумал, что никто больше не придет. Неслышно было ни треска веток, ни шороха одежд, ни голосов прибывающих боевых товарищей старика, назвавшегося Иинумой Садакичи. Может, он имел в виду, что встречается здесь с погибшими, и просто пришел нанести визит памяти на могилы? Но почему обязательно на закате, на ночь глядя? Но не успел я подумать об этом, как неподалеку от меня из леса, словно прямо из-за могильных камней, стали выходить люди. Я присмотрелся и глазам своим не поверил – совсем мальчишки, мои ровесники, с длинными волосами, собранными в хвосты, и одинаковыми белыми повязками на головах, в каких-то странных темных военных кителях западного кроя, перетянутых широкими белыми японскими поясами и с бело-красными нашивками на рукавах, но при этом в старомодных широких хакама, плотно обмотанных вокруг ног от ступней до колен, и в соломенных сандалиях с длинными шнурками вокруг голеней. Впрочем, некоторые были и в брюках. – Садакичи! – радостно загалдели они и побежали к нему навстречу, спрыгивая на землю с каменного возвышения, на котором были установлены плиты. Старик тоже поспешил к ним, и они принялись обниматься и смеяться. – Ребята! Ребята! – только и повторял старик, и по щекам его потекли слезы. – Простите меня! Простите! – Да будет тебе уже! Каждый год одно и то же говоришь! – хлопнул его по плечу один. Другой протянул руку поверх голов парней, обступивших старика, и панибратски потрепал его по бритой седой голове: – Ты всегда был плаксой, Садакичи! – Так он же самый младший из нас! – смеялся третий, едва не душа старика захватом локтя за шею и натирая ему ладонью ежик волос на макушке. – Соврал про возраст, поганец, соврал! Другие толкались, тискали старика, смеялись, а он улыбался и все шептал: «Простите, ребята!», и слезы текли по его морщинистым щекам. Я смотрел во все глаза и ничего не понимал. Я плохо помнил, когда закончилась последняя война в Японии, но интуитивно догадывался, что если еще могли оставаться последние старики вроде Иинумы Садакичи, пережившие ее, то кто тогда были эти мальчишки? Если сейчас им на вид было лет шестнадцать или семнадцать, они никак не могли участвовать в последних внутренних войнах Бошин и Сейнан, закончившихся за десятилетия до их рождения. Не буду врать, что в тот момент на меня вдруг снизошло озарение и осознание происходящего, но от пронзившей меня мысли о том, сколько их собралось, что-то свернулось у меня в животе. Их было девятнадцать. Столько, сколько могил и камней на этой площадке. Наконец они угомонились, но все так же держались кучкой, будто не могли отойти друг от друга. – Вот и еще один год прошел! – произнес один из парней. – Время летит так быстро! – ответил другой. – Интересно, что изменилось за этот год? – задумчиво произнес третий. – Помнят ли люди еще ту войну? – Здесь, в Айдзу – помнят, – уверенно сказал еще один парень. Вдруг один из них повернул голову в мою сторону и уставился на куст, за которым я прятался. Я был уверен, что меня не видно, но он смотрел будто бы прямо мне в глаза. – Друзья, кажется, у нас сегодня гость, – сказал он, и я вздрогнул. Первой мыслью было бежать без оглядки, но они все вдруг повернулись единым хищным движением и так же пристально посмотрели прямо на меня за кустом. Вот тут мне по-настоящему стало страшно. – Выходи, не бойся, – засмеялся один из них. – Мы тебя не съедим. – Ну, может быть, только немножко укусим, – весело добавил другой, и мне стало нехорошо. – Эй, Комаширо, перестань пугать человека! Разве гостей так встречают? – хлопнул его по плечу еще один. – Выходи, не бойся. Он шутит. – Выходи, выходи! – весело закричали они, будто мы все играли в какую-то веселую игру. Поняв, что прятаться уже бесполезно, я осторожно выступил из-за куста. – Подойди ближе, не робей! – звали они. И я медленно подошел. – Кого ты привел, Садакичи? Это твой внук? – спросил один из парней. – Где твои глаза, Гисабуро? Он же на Садакичи совсем не похож! – рассмеялся другой. – И правда, – растерянно улыбаясь, почесал затылок Гисабуро. – Этого юношу я встретил сегодня здесь, неподалеку. Видимо, он все же не послушался моего совета и не отправился домой, а пошел за мной следом, – ответил Иинума. – Не стоило приводить его сюда, Садакичи, – покачал головой один из парней. – Я не знал, что он идет за мной. Но ты прав, это моя вина. Я проболтался, что иду на встречу боевых товарищей. Видимо, его любопытство пересилило страх оказаться одному ночью на Иимори, – оправдываясь, развел руками Иинума. – Ничего, пусть побудет с нами немного, ничего плохого из этого не случится, – сказал один из парней. – Как тебя зовут? – спросил Гисабуро. – Д-джеймс… Джеймс Стоунер, – едва ворочая пересохшим языком, выговорил я. В сгущающихся сумерках их зрачки как будто светились едва заметным холодным лунным светом, и все двадцать – вместе со стариком – пар глаз уставились на меня. Мне стало очень неуютно, хотя я и не ощущал злобы. – Ага! Гайджин! – хлопнул по бедру один из парней и улыбнулся. Я машинально кивнул. – Фу, как невежливо, Сутэдзо! – рассмеялся другой. От них не исходило опасности или враждебности, это были веселые, дружелюбные мальчишки-подростки, ничем не отличающиеся от меня, с одной только разницей. Я покосился на девятнадцать могильных плит и сглотнул. – Ну что же, раз у нас на нашей встрече сегодня гость, к тому же иноземный, давайте и мы представимся, как подобает воспитанным самураям, – парень, которого называли Гисабуро, предложил это, но прозвучало его предложение как приказ. – Командир отряда второго взвода шиджю Бьяккотай Шинода Гисабуро. – Адачи Тосабуро, второй отряд шиджю Бьяккотай! – взмахнул в знак приветствия один из парней. И каждый по очереди представился: – Ишида Васке! – Нагасэ Юджи! – Хаяши Ясоджи! – Арига Ориноске! – Ишияма Тораноске! – Нишикава Кацутаро! – Цугава Киёми! – когда он приветственно взмахнул рукой, я заметил, что у этого мальчика не было одного пальца на правой руке. – Ибука Шигетаро! – Ито Тошихико! – Янасэ Кацусабуро! – Номура Комаширо! – Цуда Сутэдзо! – Ито Тэйджиро! – этот мальчик был единственным с коротко остриженными волосами. – Янасэ Такеджи! – Икегами Шинтаро! – Масэ Геншичиро! – Судзуки Генкичи! – Иинума Садакичи, – самым последним вместе со всеми представился старик. Я навсегда запомнил их имена. Нет, конечно же не в тот момент. Это случилось немного позже. Тогда же половину из них я тут же забыл. Я был в таком возбужденном и ошарашенном состоянии, что вообще удивляюсь, как много из рассказанного ими отложилось в моей памяти. – А что означает «шиджю Бьяккотай»? – спросил я, когда они закончили представляться. – После битвы при Тоба-Фушими, когда силы Бакуфу понесли сокрушительное поражение, наш господин решил сделать войска Айдзу более современными, – начал охотно пояснять командир этих мальчиков, Шинода Гисабуро. – Все войско было поделено на четыре части: в Гэмбутай входили мужчины старше пятидесяти лет, которые занимались патрулированием города и всякими вспомогательными задачами, Черные Черепахи. В Сэйрютай входили мужчины от тридцати шести до сорока девяти лет, которые занимались патрулированием границ, Синие Драконы. Судзакутай состоял из мужчин от восемнадцати до тридцати пяти лет, и это был основной боевой отряд нашего войска, Алые Фениксы. И Бьяккотай, Белые Тигры, – резервный отряд, куда входили сыновья самураев Айдзу шестнадцати и семнадцати лет. – О, да, Судзакутай был очень сильный отряд! – восторженно перебил его юноша по имени Цуда Сутэдзо. – Мы все мечтали однажды стать такими, как они! Они были… они были… – Сэйэй! – Эйхэй! – в один голос выкрикнули двое мальчиков, Янасэ Кацусабуро и Хаяши Ясоджи. Потом я уже узнал, что означали эти слова восторженных подростков – элита, цвет армии, отборные войска. – Да, – кивнул Гисабуро, – они были лучшими. В Судзакутай служил даже Сайто Хаджиме, командир третьего подразделения Шинсенгуми! – Шинсенгуми? – переспросил я. Мне это название совершенно ни о чем не говорило, но то, как произнес его Гисабуро, давало понять, что это было что-то запредельно выдающееся. – Когда наш господин служил щюгощёку (1) в Киото, он взял под свое покровительство отряд пришлых ронинов из Эдо, – ответил Гисабуро, – и впоследствии ни разу не сожалел об этом. Эти ронины оказались вернейшими и благодарными союзниками нашего господина, героически служили ему и в мирное время в Киото, охраняя порядок и уничтожая мятежников, и во время войны, до самого конца, когда уже все наши союзники отступились. – О, да, о них ходили легенды! – мечтательно улыбнулся Цуда Сутэдзо и передразнил товарищей: – Даже наши воины из Судзакутай считали их «сэйэй» и «эйхэй». Когда они отступили вместе с нашими войсками сюда, в Айдзу, на тот момент их командир Кондо Исами уже был пленен сацумским отрядом и вскоре подло обезглавлен, как какой-то бродяга-преступник, а отрядом уже командовал сам Демон Хиджиката, его заместитель. Это, наверное, был самый легендарный человек в Шинсенгуми. – И ничего он не демон, – возразил Адачи Тосабуро, очень красивый мальчик с по-женски нежным лицом и длинными ресницами. – Вот тебя тогда не было с нами, ты еще в Айдзу из Эдо тогда не вернулся, а нам довелось с ним повстречаться и даже поговорить! – Это когда ты его случайно чуть не пристрелил? – рассмеялся Сутэдзо. – Да! – гордо вздернул подбородок Тосабуро. – И вовсе не случайно! Нас, второй отряд шиджю, тогда в июле Четвертого года Кэйо отрядили в охрану к молодому господину Нобунори, который отправился вместе с нашим господином в Фукуру. – А это кто? – я уже совершенно потерялся в именах и регалиях. – Это родной младший брат последнего сегуна Токугавы Ёшинобу, которого наш господин усыновил и который в феврале того же года, когда случилась война Бошин, стал десятым даймё Айдзу после господина Катамори-сама, – тихо пояснил старик Иинума. – Фактически, во время войны, официально даймё был он, но ему было всего лишь 13 лет. – Нас пятерых тогда поставили у ворот гостиницы в караул, – продолжал Тосабуро, – помнишь? – и один из мальчиков кивнул. – И вдруг мы увидели, что прямо к воротам на полном скаку несется всадник на лошади, причем стриженый на западный манер и одетый в черную западную одежду с красным подбоем на развевавшихся полах. Конечно, я наставил на него ружье и закричал: «Стойте! Назовите себя!», но всадник даже не обратил на нас внимания и уже почти галопом влетел в ворота. Он даже не пытался придержать лошадь! И тогда я выстрелил. – Прямо в него?! – изумился один из мальчиков, Янасэ Такеджи. – Нет, конечно, в воздух, – засмеялся Тосабуро. – Но тут он, наконец, резко осадил лошадь, что она передо мной аж на дыбы встала, а потом наклонился ко мне через ее шею прямо с седла. Вот знаете, когда самурай прошел много сражений и убил множество врагов, это чувствуется. В таких людях ощущается очень сильный дух, будто сила какая-то невидимая исходит. Сила, уверенность, скрытая ярость… Так вот от господина Хиджикаты это исходило даже сильнее, чем я ощущал от других. Такое же ощущение было только от господина Сайто. Волки. Смелые, гордые, сильные и безжалостные, и верные своей стае. В тот миг я подумал, что он меня убьет на месте. И я от волнения снова рявкнул: «Назовите ваше имя и фамилию!» И он вдруг слегка улыбнулся и очень вежливо произнес: «Я прошу меня простить. Я Хиджиката Тошизо из Шинсенгуми. У меня чрезвычайно острая надобность пройти в эту гостиницу». Я опешил и тоже принялся извиняться за свою грубость, но он ответил: «Нет, это я был груб!». Вот же был человечище! Монументальный! – Да, верное слово, – кивнул Шинода Гисабуро. – Потом, когда он после ранения при Уцуномии лечился в Айдзу, мы ходили к нему в гости выразить свое почтение, а он запросто позволил нам присесть, чаю нам велел подать, еды, и даже рассказывал много очень интересных историй. А не менее легендарный Сайто-сан потом остался воевать вместе с нами, в отряде Судзакутай, когда господин Хиджиката отправился с последними остатками Бакуфу на Хоккайдо. Он тоже был… монументальный. И тоже волк. Опасный, молчаливый, сильный, умный. Он у Бонари несколько дней оборону держал со своим небольшим отрядом из Шинсенгуми. Великие были люди… А мы были резервом, который даже не планировали задействовать в настоящем сражении. Тогда, несмотря на нависшую над нами опасность, никто не мог поверить до конца, что все так обернется… Мы даже представить себе не могли… Ах, да, мы слишком заболтались. Воспоминания всегда вызывают светлую грусть, и остановиться невозможно. Ты ведь спросил, что такое «шиджю». Внутри отрядов существовало разделение по рангам – ашигару из самураев низшего ранга, ёриаи из среднего и шиджю из высокого ранга. Мы все – сыновья самураев высокого ранга. В Бьяккотай все шиджю были разделены на два взвода. Мы служим во втором. – Понятно, – закивал я головой. Мой мозг зацепился за слово «служим». Неужели они все еще служат? Несмотря на… – Вы до сих пор состоите на службе? – язык мой сработал вперед головы, и я тут же прикусил его. Может, они не осознают, что они уже… того… – Конечно! Разве может быть иначе? – улыбнулся Гисабуро, и остальные тоже заулыбались, словно я сморозил глупость. – Мы родились, чтобы служить нашему господину, и состоим на службе с первого дня жизни, потому что наши отцы и матери служили нашему господину. И несмотря ни на что, мы будем нести нашу службу до скончания дней. – Но вы же… вы же погибли там, на той войне, да? – почти шепотом спросил я и вдруг почувствовал себя неловко, будто заговорил с больным о его болезни, будто затронул что-то, о чем нельзя говорить. Но, к моему удивлению, они не обиделись и даже не перестали улыбаться. – Да. Но это было уже давно, – ответил Гисабуро. – Наши души уже давно в покое. Хотя боль от поражения и унижения нашего господина до сих пор еще сильна. Теперь мы ками и несем службу, охраняя покой и благополучие нашей земли. Я смотрел на эти открытые улыбающиеся лица парней, моих сверстников, прошедших через войну, боль и смерть, и удивлялся, как после всего этого они могут вот так легко улыбаться, вот так стоять – расслабленно, повесив друг другу руки на плечи, будто на прогулке, и впервые в жизни испытал что-то сродни благоговению. – Расскажите мне, пожалуйста, о той войне, – попросил я. – Расскажите мне о вашей битве. Расскажите мне об Айдзу. – Ты действительно хочешь узнать об этом? – спросил Гисабуро. – Разве это интересно спустя столько лет, особенно человеку из чужой, западной страны? Это было так давно, да и страна наша теперь тоже совсем другая… – добавил высокий крепкий парень, кажется, Цугава Киёми. – Именно поэтому и я хочу знать. Да, – ответил я. – Ну что же, тогда давайте сядем в круг, как бывало прежде, зажжем костер, и вспомним былые времена. История эта будет долгой, – предложил Гисабуро. Мальчики тут же соорудили костер, и вскоре мы все, даже старик Иинума, сидели на земле вокруг весело пляшущих языков пламени, бросавших отблески на окружившие меня лица тех, кто когда-то воевал за эту землю и отдал за нее свою жизнь. – Это было в 1868 году, – начал Гисабуро. – Ты ведь знаешь, что все началось с того, что сёгун добровольно передал власть императору, но ханы Сацума и Чошу сочли это недостаточным. Началась гражданская война между немногими ханами, все еще поддерживающими сёгуна, и ханами Сацума и Чошу, которые стремились поставить на колени последних несогласных с ними. В начале года мы потерпели поражение вместе с другими ханами, поддерживавшими господина сёгуна, в битве при Тоба-Фушими. Наш господин Мацудайра Катамори несколько раз писал императору, пытаясь решить дело мирным путем, но император не отвечал на его письма. К несчастью, император Комэй, который не только разбирался в политической ситуации, но и благоволил нашему господину и прислушивался к его мнению, к тому времени почил, а новым императором стал его сын, император Мэйджи шестнадцати лет. Хэйка оказался в окружении сторонников новой политики, как среди придворной аристократии, так и среди представителей военных ханов Чошу и Сацума. За годы, что наш господин служил военным управителем в Киото и здорово попортил жизнь тогда еще мятежникам Чошу и Сацума, те возненавидели его. Но хэйка благоволил им и слушал их советы, поэтому письма нашего господина остались без ответа, а может статься, и вовсе не дошли до него. Наш господин вернулся домой, сюда, в Вакамацу, но не сложил оружия. Только теперь уже наш господин и его соратники стали считаться мятежниками, и западная армия желала подавить мятеж. – Западная армия – это правительственные войска? – спросил я. – Западная армия – это западная армия, – жестко ответил Гисабуро. Лица у всех парней посуровели. – Ни у кого из хана Айдзу не повернется язык назвать их правительственными войсками, – гневно добавил Цуда Сутэдзо. Все поддержали его кто кивками, кто сердитым ворчанием себе под нос. – Извините, – проблеял я. Несмотря на то, что я зачастую был высокомерен и дерзок с японскими сверстниками, перед этими мальчиками вся моя дерзость куда-то улетучилась. Они не были просто мальчишками – передо мной сидели настоящие самураи. И даже если они тоже умели дурачиться и веселиться, я ощущал, насколько мы разные – они рассуждали, как взрослые, и казалось, что они и в самом деле были взрослее, мудрее, опытнее, серьезнее и ответственнее. – Когда западная армия подошла к Вакамацу, они начали наступать от крепости Нихоммацу, которую захватили недавно, – продолжил Гисабуро. – Первыми на себя приняли удар наши Синие Драконы, которые патрулировали границы. Силы были несопоставимы. Но это был обман, и сразу после этого Итагаки Тайске, генерал западной армии, пошел через перевал Бонари. Там его встретили Алые Птицы и господин Сайто с небольшой группой воинов Шинсенгуми. И хоть продержались они долго, но и им не удалось сдержать натиск врага. После того, как враг отбросил их, он взял крепость Иванаширо. У нас оставалась одна надежда – остановить их у реки, вытекающей из озера, и наши войска заняли оборону у моста Джюроккё. Этот мост был дорогой к нашей крепости, и все основные силы были брошены туда. Изначально было решено, что Белые Тигры будут защищать крепость и призамковый город, тогда как основные войска будут сдерживать врага там, у дороги. Но из-за неверного стратегического решения обрушить мост не удалось. Сегодня двадцать третье августа, в тот год в этот день мы вступили в наш первый бой, когда западная армия оттеснила наши войска от моста к равнине Тоногучихара. И при таком положении дел господином Катамори было принято решение, что первый отряд Бьяккотай будет находиться рядом с ним, а второй отправили на помощь взрослым к Тоногучихаре. – В самое пекло? – охнул я, слушавший рассказ, затаив дыхание. – Но как же так? Вы же были еще совсем детьми! – В Айдзу нет мужчин, женщин, стариков и детей, – сказал Хаяши Ясоджи. – Есть самураи, которые служат своему господину, – добавил Ито Тейджиро. Другой мальчик, Ито Тошихико, твердо произнес: – Мы воины Айдзу. Все до единого. – Мы должны были идти туда, куда посылал нас наш господин. Туда, где сражались наши отцы и старшие братья, – сказал Номура Комаширо. – Мы были счастливы, что тоже идем сражаться, что принесем пользу нашему господину, – улыбнулся Икегами Шинтаро. – Мы были обязаны выполнить наш долг, к этому дню нас готовили всю жизнь наши отцы и матери, наши наставники и наш господин, – добавил Нагасэ Юджи. Они замолчали на какое-то мгновение, и в отблесках пламени костра я увидел, какими воодушевленными были их лица, словно они заново переживали тот день, когда отправились в свое первое сражение. 1. 守護職 - должность защитника, охранителя, покровителя. Мацудайра Катамори был назначен охранителем Киото, что фактически означало, что он, как военный комендант города, обязан охранять порядок в городе и защищать город от вторжения извне.