Над Айдзу серый дым

– Мы выступаем! Мы выступаем! – кричал один из мальчиков, пробегая вдоль улицы и созывая товарищей. – Срочный сбор!!! Из домов выходили сыновья самураев высокого ранга, следом за ними матери, бабушки и сестры, чтобы проводить в путь и дать последние наставления. Мужчин почти не было – все сражались на поле боя. Женщины наставляли своих сыновей, глядя на них сухими глазами и радостно улыбаясь. – Ради этого дня ты родился и жил все это время. Вспомни все, чему учили тебя отец, мать и твои наставники. Ты должен быть храбрым и смелым. Ты должен помнить, кто ты и для чего ты родился на этот свет. Настал час, когда твоя жизнь нужна нашему господину. Смело иди в бой, не прячься за спины товарищей, не беги с поля боя, докажи, что ты самурай не только по крови, но и по духу. Не смей показать врагу ни капли слабости и страха. Враг никогда не должен увидеть страх и слабость в глазах воина Айдзу! Пусть нет никакой надежды на победу, не смей бежать! Ты должен сражаться и умереть достойно, чтобы не опозорить нашего господина. Вот, сынок, возьми эти деньги, спрячь их за пазуху. Когда твое тело кто-нибудь найдет, он похоронит тебя и возьмет эти деньги за услугу. Будь сильным, сынок! Гордо смотри вперед, покажи проклятому врагу, чего стоит непокоренный дух Айдзу! Сыновья внимательно выслушивали наставления, почтительно принимали деньги, завернутые в кусочек шелка, благодарили матерей и выходили за ворота, торопясь к месту сбора. И никто из них уже не видел, как улыбки на губах матерей некрасиво кривились в беззвучном крике, как в глазах таяла несгибаемая суровость, как текла она слезами по любимым детям, которых матери сами отправляли на смерть. Иинума Садакичи тоже получал последние наставления. Он был младше всех своих товарищей, поступив в клановую школу Нишшикан в десять лет. Будучи невероятно прилежным и способным как в учебе, так и в боевых искусствах, он продемонстрировал такие успехи, что уже в тринадцать лет поступил в Щюдзендо, где учился с мальчиками на один-два года старше. И когда началась война, благодаря своему высокому росту Садакичи смог соврать про свой возраст, накинув себе год, поэтому был зачислен в Бьяккотай и теперь готовился выступить в бой вместе со своими товарищами. По этому случаю матушка написала ему напутственное стихотворение на полоске рисовой бумаги и торжественно зачитала: – Лук из вишнёвой берёзы. Даже если противник пошлет на тебя тысячи стрел, не отступай и отплати тем же. Это путь воина. Затем матушка аккуратно сложила его, подшила в воротник нижнего косодэ с узкими рукавами и помогла сыну надеть его. Потом придержала французский форменный китель за спиной, чтобы Садакичи всунул руки в рукава, и помогла справиться с пуговицами, опоясала черным кожаным ремнем, повесила через плечо сумку с боеприпасами, аккуратно сложила и повязала на голову белый хачимаки, а после подала два меча, которые Садакичи тут же сунул за пояс. Он чувствовал себя ужасно гордым – мать собирала его на войну так же, как отца, как старшего брата, как тысячи и тысячи жен и матерей самураев с почтением облачали в доспехи своих мужей и сыновей, уходящих на войну на протяжении всей истории их воинственной страны. Мать подала ему ружье, придирчиво осмотрела безупречно выглядевшего сына и сказала: – Наконец-то пришло время посвятить свою жизнь нашему господину. Когда ты выйдешь за ворота, вспомни все наставления твоего отца, который воюет сейчас вместе с твоим старшим братом Генпачи, не жалея жизни. И когда ты выйдешь, ты просто не имеешь права вернуться обратно, спасая свою жизнь, как последний трус. Вот тебе деньги, чтобы добрые люди похоронили тебя достойно. Ступай, сын, и помни, что я тебе сказала. Если не будет победы, ты не можешь уйти с поля боя и вернуться домой. Ты должен отдать свою жизнь, как настоящий самурай Айдзу! И в такой радостный для воина день ты должен пойти и нанести прощальный визит тетушке Сайго. Тетушка Сайго Чиёко, жена Сайго Тономо, главного вассала и старшего советника хана Айдзу, была младшей сестрой отца Садакичи. Садакичи скорее поспешил к ней, чтобы не опоздать к назначенному времени сбора. По пути тут и там в распахнутых воротах самурайских домов он видел сцены прощания. Торопливо проходя мимо дома Судзуки, он увидел у выхода из ворот Генкичи и его старшего брата Кинджиро, который говорил, протягивая Генкичи танто: – Это фамильный клинок Фуюхиро. Коли будешь ранен тяжело или, того хуже, попадешь в плен – не забудь про него, используй, чтобы самостоятельно уйти из жизни. Генкичи почтительно принял подарок и склонился в долгом поклоне. Из дома Нагасэ торопливо выскочил Юджи в кителе цвета травы. Похоже, его матушка взяла за образец французский китель и сама сшила сыну точно такой же, но зеленый, чтобы сливался с травой и листвой. Матушка и сестры спешили за Юджи, протягивая ему поднос с сушеными каштанами, соевыми бобами, грецкими орехами и сосновыми иглами. Это была древняя традиция – подавать помимо обычного завтрака вот такой набор кушаний на отдельном столике для самурая, уходящего в бой, – и считалось, что это благоприятная примета, означающая благополучное возвращение воина домой. Но, судя по всему, Юджи не собирался возвращаться живым, а потому к специальному угощению не притронулся, поспешно убегая от матушки и сестер, пытавшихся заставить его отведать традиционное угощение для воинской удачи. Из ворот дома Арига вышел Ориноске, который питал принципиальное отвращение к европейскому стилю и потому был одет в светло-коричневое хаори цуцусодэ с узкими рукавами и с фамильным моном, темно-серое косодэ, темно-синие короткие кохакама, и с фамильной катаной в красных ножнах за поясом. Он был собран, важен и полон достоинства, когда склонился на прощание перед стоящими у ворот матерью и бабушкой в глубоком поклоне, а затем, задержавшись в таком положении, выпрямился и решительно направился вдоль улицы навстречу Садакичи. Поравнявшись, они обменялись приветствиями. – Ты почему спешишь в другую сторону? – спросил Ориноске. – Матушка велела на прощание поклониться тетушке Чиёко, – ответил Садакичи. – Ясно. Что ж, не задерживайся! – улыбнулся Ориноске, которому, судя по его горящим глазам, не терпелось поскорее отправиться на войну. – Я быстро! – ответил Садакичи и прибавил шагу. Сворачивая за угол на другую улицу, он чуть не столкнулся с идущим навстречу Янасэ Кацусабуро и не выронил здоровенное ружье. Кацусабуро был самым лучшим по всем показателям в боевых искусствах Нишшикана, и, в отличие от Ориноске, считал, что одежда европейского покроя подходит для военных действий лучше всего, а потому отправился на фронт в полной французской форме. В Бьяккотай было немного таких, кто разделял его мнение, поэтому хоть китель и был обязательным во время выездов в сопровождениии или при военных действиях, но вместо форменных французских брюк дозволялось носить обычные хакама. Сам Садакичи, как и подавляющее большинство в отряде, именно так и оделся – в китель и хакама, узко утянутые снизу до колен обмотками и поножами, чтобы не мешались. Садакичи и Кацусабуро тоже обменялись приветствиями и разошлись в противоположные стороны. Садакичи видел, как много мальчиков уже шло ему навстречу, и понял, что они все вскоре окажутся на месте сбора, а он, если не поторопится, может и опоздать, ему ведь еще обратно бежать, а в такой день это будет очень стыдно. Тетушка Чиёко тоже дала несколько ценных наставлений, деньги, завернутые в шелк, обняла племянника, глядя на него печальными глазами, и Садакичи попрощался с нею. Он знал, что больше никогда не увидит ни ее, ни ее дочерей, своих двоюродных сестер. Знал, что наверняка погибнет в этом бою, но не мог знать того, как распорядится судьба. Вскоре и тётушка Чиёко вместе с пятью дочерьми, некоторые их которых были совсем маленькими девочками, свекровью и родственницами по мужу, двадцать одна женщина дома Сайго, не вынеся позора поражения, и чтобы доказать врагу, что дух Айдзу невозможно сломить, погибнут, совершив самоубийство. «Подобна слабому бамбуку, дрожит и качается женщина, предоставленная ветру. Но послушай, даже у слабого бамбука есть сочленения, которые не ломаются, но гнутся», – напишет Чиёко в своем последнем стихотворении. Но тогда Садакичи просто бежал, спешил к месту, куда были созваны все его товарищи, переполненный гордостью и воодушевлением оттого, что сегодня он будет выполнять свой долг перед господином, как и его отец, как и старший брат. На душе было очень волнительно и немного страшно. Но самураи Айдзу не должны бояться. Не имеют права. Уже по пути к плацу ему повстречались торопящиеся в том же направлении Сакаи Минеджи и Фуджисава Кейджи из их второго отряда, и Кадживара Томеджиро, Накадзава Эйношин, Сайто Тоёкичи и Вада Бунго из первого, и Садакичи немного успокоился, что не придет самым последним. Сакаи Минеджи и Вада Бунго тоже были полностью во французской форме, остальные мальчики были одеты так же, как и Садакичи – в подвязанные обмотками и поножами хакама и в форменные кители. Самым щегольски одетым оказался Масэ Геншичиро. На нем было белое нанковое нижнее кимоно, очень благородно контрастировавшее с темно-синим шерстяным кителем, фиолетовые хакама с шелковым шнуром, высокие таби сокольничего, поножи и новые вараджи. За пояс была заткнута катана в ножнах цвета воска, на плече, поддерживаемое рукой снизу – ружье Гевера, на поясе крепилась кожаная черная сумка для боеприпасов с гербом сливы, волосы были собраны в хвост “чайный венчик”, и в незанятой ружьем руке он держал соломенную шляпу нираяму. Рядом с ним стояли матушка и три сестрицы. Поздоровавшись и поклонившись дамам семьи Масэ, Садакичи махнул рукой товарищу: – Геншичиро-кун, какой ты нынче щеголь! Геншичиро усмехнулся, ответил взмахом руки, но снова принял серьезный вид. – Если уж умирать, то надо быть прилично одетым, чтобы не было стыдно перед теми, кто потом найдет нас, – ответил он. Он единственный из всех членов Бьяккотай был уже помолвлен и вскоре собирался жениться на девушке из очень хорошей самурайской семьи, потому, наверное, ощущал себя совсем взрослым среди ровесников, несмотря на свои семнадцать лет. Пробегая мимо дома Шиноды, Садакичи услышал, как матушка Гисабуро говорила ему: – Сынок, сражайся, как тигр! Ничего не бойся! Ты будешь сражаться за нашего господина, за людей нашего хана, за нашу землю. Это великая честь, и ты должен быть достоин ее. Но не трать свою жизнь понапрасну. Не трусь, но и не совершай глупостей. Жизнь одна, и выжить, чтобы и после приносить пользу нашему господину, это тоже очень важно. Потерять свою жизнь зазря – дело нехитрое. Но мужественно сражаться и выжить – в этом нет ничего плохого. Поэтому, возвращайся домой, сынок. Я буду ждать тебя. Вот тебе деньги. Ты знаешь, для чего они. Но пусть лучше эти деньги послужат для чего-то другого. Потрать их на еду для себя и товарищей. – Она порывисто обняла своего мальчика, который был выше ее уже почти на голову, и прижалась лицом к его груди. – А помнишь ту колыбельную, что я придумала для тебя? Помнишь? «Пора спать, спокойной ночи, Гисабуро! А когда проснешься, я угощу тебя данго…» Ну, спой со мной на прощанье. – Ну матушка! – смущенно пробасил мальчик. – Ну ладно, ладно, не серчай. Прости свою мать, – улыбалась она, поглаживая Гисабуро ладонью по спине. – Я просто никак не привыкну к тому, что у меня уже такой взрослый и красивый сын… – Матушка, мне пора! Нельзя опаздывать! – ответил на ее объятия Гисабуро, но при этом он старался вывернуться и уже бежать. – Ступай, ступай, сынок. И возвращайся. Мать будет ждать тебя! – она снова стойко улыбнулась, и Гисабуро, тоже полностью одетый во французскую форму, выскочил за ворота, чуть не налетев на Садакичи. – Бежим скорее, не хватало опоздать! – крикнул Гисабуро Садакичи, и они припустили вдоль улицы. Мечи, заткнутые за ремни, и длинные, едва ли им не по плечо ружья хлопали их по бокам. Матушка Гисабуро вышла за ворота и смотрела им вслед, давясь рыданиями. Они были такие юные, такие тонкие в этих подпоясанных ремнями великоватых кителях, и такие несуразные… Кители были закуплены у французов и явно не были рассчитаны на таких маленьких воинов, поскольку в то время даже взрослые японские мужчины уступали в росте и комплекции западным, что уж говорить о подростках. Кители были великоваты и в плечах, и в длину, и в ширину, да и брюки тоже. Кому-то матери ушивали по фигуре и укорачивали, но это было слишком сложно – непривычный западный покрой с множеством деталей был совсем не похож на крой японской одежды, и подшить так, чтобы китель и брюки сидели как положено, а не морщились и не перекашивались, было делом мудреным. Поэтому в основном мальчики выходили из положения кто как мог – одни затягивали потуже кожаные форменные ремни, другие заправляли кители в хакама и подвязывались мужскими оби. Эта несуразность, эта неподходящая по размеру одежда, эти соломенные вараджи и огромные ружья – все это выглядело так трогательно, но одновременно больно. Они так торопились, чтобы поскорее ворваться в свой первый бой и стать героями… Гисабуро оглянулся, чтобы махнуть матери рукой, и ее лицо тут же озарилось радостной улыбкой. Но как только Гисабуро отвернулся и побежал дальше, мать закрыла рот обеими руками и разрыдалась, тихо, горько и потерянно. К полудню два отряда Бьяккотай выстроились в походный строй и были готовы выступать. Садакичи был удивлен, как их, оказывается, много. Не считая около девяноста благородных мальчиков-шиджю на оба отряда, учившихся вместе с Садакичи в Нишшикане, было около ста семидесяти мальчиков-ёриаи из самурайских семей среднего ранга и около восьмидесяти пехотинцев из самурайских семей низкого ранга и крестьянских мальчишек, что в общем количестве составляло почти три с половиной сотни подростков. Всем мальчикам независимо от звания и статуса прикрепили розданные бело-красные нарукавные повязки. Волосы у всех были стянуты в тугие хвосты, и только Ито Тейджиро был коротко стрижен. Он, как и многие другие мальчики, учился стрелять у мастера артиллерийского дела Ямамото Какумы и его младшей сестры Яэко, но в отличие от остальных, он жил с ними по соседству, поэтому бегал туда постоянно. Яэко, будучи старше Тейджиро на девять лет, знала его еще совсем ребенком и привыкла считать за младшего брата, поэтому видя такое непреодолимое желание совершенствоваться в стрельбе, научила его разным трюкам и способам, благодаря которым Тейжиро обращался с ружьем непревзойденно и мог стрелять из любого положения. Вот только когда он начал обучаться способам более высокого уровня, чем остальные мальчики, Яэко велела ему туго завязывать волосы вместе с длинной челкой, мешавшей стрельбе при таких быстрых движениях, а челка все время выбивалась. И тогда Тейджиро вообще взял да и отстриг все волосы очень коротко – настолько ему хотелось стать лучшим стрелком. Ох, и влетело ему тогда от матушки за то, что он остригся без разрешения! На головах у всех мальчиков были повязаны белые хачимаки, символизирующие решимость сражаться до последнего вздоха. Но только шиджю были одеты в форменные кители. Они выглядели такими повзрослевшими, такими красивыми, такими суровыми с этими древними ружьями и такими щемяще-трогательными оттого, что сквозь суровость и решимость проглядывали мальчишеские, еще детские лица. В тот день их детство закончилось. На дороге из крепости к Тоногучихаре собрались все женщины – матери, бабушки, сестры – чтобы проводить своих мальчиков на войну. Женщины из самурайских домов улыбались, подбадривая юных самураев, не позволяя себе показать им свои слезы, чтобы не расстраивать их. Ведь если мальчики увидят, как страдают их матери, они захотят выжить и вернуться домой, чтобы их утешить. Разве могли женщины допустить такое? Эти мальчики совсем скоро окажутся в настоящем бою, и им придется справляться с этим самостоятельно. Разве могут сравниться с этим слезы женщин? Они тоже должны были справиться с этим сами. Нельзя своей слабостью подрывать боевой дух воинов, идущих на смерть. Женщины-простолюдинки, стоя чуть поодаль, тихонько всхлипывали, не в силах сдержаться, и прикрывали рты платками или ладонями, чтобы не оскорбить своим неблагородным видом и издаваемыми звуками благородных дам. Наконец, капитан Бьяккотай Хината Найки отдал команду выступать, командиры обоих отрядов Ямаучи Хирото и Мидзуно Хирошин, а также их заместители Сато Команошин и Харада Кацуёши разделились по двое и побежали к своим отрядам, все мальчики выровняли строй, расправили плечи, поправили нагинаты, копья и ружья. Это были древние ружья Егера английской версии и ружья Гевера, заряжающиеся через дуло. Конечно, они были лучше, чем фитильные, но значительно уступали винтовкам Минье и ружьям Снайдер-Энфилд западной армии. В этот момент Цугава Киёми громко произнес: – Вот и пришло время родительских уроков, которые нам преподали раньше, и я счастлив сегодня, выходя из дома! И когда два строя юных самураев дрогнули в первом шаге, все женщины опустились на колени вдоль дороги и почтительно склонили головы до земли. Все, что они сейчас могли сделать для своих сыновей – для своих чудесных мальчиков, таких юных, еще совсем не видевших жизни, – это выказать им высочайшие почести. Ибо сейчас, печатая в пыли шаг соломенными вараджи, уходили не их мальчики с нежными лицами, на которых даже пушок еще толком не пробился, а воины и защитники, готовые ценой жизни защищать этих женщин, эту землю, свою крепость и своего господина. И пока мимо не протопали последние ноги, женщины не поднимали голов, а затем они начали вставать, держась друг за друга, пошатываясь в отчаянии и уже не скрывая слез. Теперь, когда мальчики их не видели, они могли дать волю своему горю и страху. И неважно, были ли это матери из самурайских семей высокого ранга, провожавших на смерть юных шиджю, или матери из самураев невысокого ранга, машущие вслед своим сыновьям-ёриаи, или же крестьянки, склонившиеся лбами в пыль чуть поодаль отдельной толпой, оплакивая своих мальчишек-пехотинцев ашигару – разница была лишь в одном – матери шиджю держали лицо, как бы больно им ни было, матери ёриаи тихо плакали, а матери ашигару рыдали, не скрывая своих чувств. Но все они, как одна, сейчас были связаны одной бедой. И тут одна из матерей, хворая и едва державшаяся на ногах матушка Сакаи Минеджи, вдруг вскинула руку с зажатым кулаком и, потрясая в такт, прокричала дрожащим и хриплым от слез голосом: – Хай! Хо-о-о! Хай! Хо-о-о! И женщины, что не могли позволить себе рыдать в голос, поддержали ее боевой клич, выкрикивая, выплескивая в него всю боль и все свои слезы по любимым мальчикам, по родным кровиночкам, казалось, еще совсем недавно сосавшим их грудь, учившимся ходить, говорить, доверчиво улыбавшимся этому миру и своим матерям, просясь на ручки, укрываясь в материнских объятиях от всех горестей этого мира... По любимым сыновьям, плакавшим из-за сбитых первый раз коленок, гордившимся первыми шрамами, радовавшим первыми успехами, когда взяли в руки боккен… А теперь они шли умирать, потому что матери сами велели им сделать это. Сердца женщин Айдзу истекали кровью. Враг был намного сильнее числом и гораздо лучше вооружен. Надежды на победу не было. А их мальчики были очень хорошо воспитаны и послушны, они выполнят материнский наказ и не посмеют сбежать с поля боя и вернуться домой. И их матери сами воспитали их такими и знали это, как никто другой.