Над Айдзу серый дым

Уже ближе к вечеру двадцать второго августа, оказавшись в ставке юного даймё Мацудайры Нобунори, а фактически его приемного отца Катамори, расположенной к северо-востоку от города под горой Иимори, они торжественно прошли строем перед глазами обоих господ, а затем первый отряд остался охранять ставку, а второй отправился к Тоногучихаре. Прощаться с товарищами из первого отряда было некогда. В Ооногахаре им дали время на передышку, за которое они успели приготовить себе еды, поесть и поспать, слыша, как совсем рядом грохочет сражение. Ночью пошел дождь, и многие мальчики спали, сидя в обнимку со своими ружьями, заткнув пальцами дула, чтобы они не намокли изнутри, что могло помешать воспламенению пороха. На рассвете около четырех часов утра следующего дня была отдана команда к бою, и мальчики, пригибаясь, перебежками направились к позициям. Дождь к утру закончился, но сквозь еще не расступившийся рассветный сырой туман было трудно разглядеть, что их ждет впереди. Но когда он развеялся, их глазам открылись позиции противника. К всеобщему потрясению Тигров стало видно, как много было солдат и пушек у западной армии, развернувшейся перед ними. И только стоило видимости проясниться, периодические ночные обмены залпами и выстрелами наугад тут же превратились в сплошную канонаду. Когда Иинума Садакичи вместе со своим отрядом пробрался к укреплениям, он уже почти оглох. Кругом рвались снаряды, вздымая в воздух комья земли, тут и там стонали или лежали уже бездыханными солдаты Айдзу. Разбитые пушки, оторванные части тел, кровь, не успевающая впитываться в землю, – ужасающая картина еще вчера начавшейся бойни, – беспрерывный грохот и визг пуль, каждая из которых могла стать твоей, и темно-серый дым, за которым почти ничего не было видно. Запах гари и крови забивал ноздри, глаза щипало, и было очень страшно. Это было похоже на ад, плавящийся, дымящий, смердящий, грохочущий, полный криков боли, беспорядочных команд и боевых кличей, чтобы подбодрить себя и товарищей. Садакичи вжимался в землю, боясь поднять голову, трясясь всем телом, дергаясь от каждого залпа пушек, не в состоянии заставить себя взять в руки ружье и начать стрелять. Хотелось зарыться в грязь с головой и спрятаться. Но рядом начали раздаваться выстрелы, Садакичи повернул голову, не отрывая ее от земли, и увидел, как первым начал стрелять их лучший стрелок, Ито Тейджиро. Затем его поддержал огнем Цугава Киёми, ловко орудуя шомполом при перезарядке несмотря на то, что у него не было одного пальца на правой руке – когда Киёми было лет десять или чуть больше, его укусила за палец бешеная собака, и тот сам сразу же откусил себе палец под корень, а когда выплюнул его на землю, сказал, что теперь можно не бояться заражения. Товарищи, такие же перепуганные, с вытаращенными глазами, начали приходить в себя, и хоть их и трясла такая же крупная дрожь, они целились и стреляли. Садакичи стало очень стыдно. Его товарищам тоже было страшно, но они нашли в себе мужество сражаться. Садакичи приподнялся, подтянул к себе ружье и прицелился. Ружье в руках как будто придало ему смелости, он глубоко вдохнул, выдохнул, поймал на мушку противника и выстрелил. Он увидел, как человек в черном сацумском кителе и шапке, похожей на огромную выпотрошенную и надетую на голову черную гёдза, схватившись за грудь, ткнулся лицом в землю. Осознание того, что он впервые убил человека, не накатило. Если бы это был бой на мечах, вероятно, было бы намного страшнее. Но стрелять издалека оказалось не таким тяжелым потрясением, и постепенно Садакичи справился с дрожью в руках. Он почти не видел, куда стрелял, но старался попусту не тратить патроны, следил за движущимися в дыму черными силуэтами в дурацких шапках и целился, нажимал курок, перезаряжал и снова целился. Он делал все практически машинально, стараясь не думать ни о чем, потому что становилось слишком страшно. Хотелось убежать отсюда как можно дальше, но он не мог позволить себе слабости. Рядом кричали, падали и замолкали навсегда его товарищи, и, стреляя снова и снова, Садакичи услышал непрекращающийся крик, противный, воющий, где-то очень близко, и не сразу понял, что кричит он сам. У стрелявшего неподалеку Номуры Комаширо заклинило ружье Егера, и он выругался: – На эти древние ружья совсем нельзя полагаться! Он обернулся к одному из командиров взводов, Ямаучи Хироте: – Вы офицер, и вам не нужно ружье, у вас есть меч, одолжите мне свое ружье, пожалуйста! Командир Ямаучи без возражений скинул с плеча ружье и перебросил его Комаширо, и тот начал стрелять непрерывным беглым огнем, а затем, выхватив свой меч, кинулся к линии противника и умудрился прорубиться довольно глубоко. Садакичи, восторгаясь героизму товарища и одновременно испугавшись за него, принялся стрелять в тех, кто окружал Комаширо, стараясь не ранить его самого. Комаширо, видимо, уже собравшийся сражаться до последнего вздоха и погибнуть там, поняв, что его кто-то прикрывает огнем, смог отступить и благополучно вернуться к своим. Садакичи не понимал, сколько времени все это продолжалось, казалось, вечность. То ли уже надвигались сумерки, то ли тучи заволокли все небо, то ли дым. Полил сильный дождь. Все, кто еще отстреливался, были перемазаны с головы до ног в грязи, копоти и крови, и Садакичи не узнавал лиц своих товарищей. Он видел только всполохи бело-красных повязок на рукавах, некоторые из них уже на земле, и мальчики, которым они принадлежали, уже не двигались. Дождь немного прибил дым, и Садакичи увидел то, что привело его в отчаяние – казалось, солдат западной армии становилось не меньше, а больше. Враг подходил все ближе, все реже раздавались выстрелы и залпы пушек со стороны войск Айдзу. Садакичи боялся оглянуться, чтобы не увидеть, что никого уже нет в живых, или что все отступили и оставили его тут одного. Вдруг раздался оглушительный грохот где-то сбоку. Садакичи инстинктивно сжался за укрытием и ткнулся лицом в хлюпающую от крови и дождя жижу. Кто-то прокричал, что снаряд попал прямо в одну из последних еще стреляющих пушек Айдзу. – Отступаем! Отступаем! – надсадно кричал сиплый голос, который Садакичи не мог узнать. Кто-то схватил его за шкирку и потащил назад. – Нет! Нет! – закричал Садакичи. – Мы не можем уйти! Мы не можем! Матушка мне этого никогда не простит! Но тот, кто тащил его, оказался сильнее, и ему пришла на помощь еще пара рук, они поволокли Садакичи назад по кроваво-глиняной жиже, и он заплакал. Его тащили долго, а он плакал и размазывал слезы и грязь по лицу, а потом все же встал на четвереньки, потом и в полный рост. Командир собирал остатки выживших ребят из Бьяккотай и гнал к лесу, в сторону горы Иимори. В лесу, оскальзываясь на мокрой земле и листьях, они, едва передвигая ноги, с трудом бежали куда-то, плутая между деревьев. Ито Тейджиро почти взвалил на себя раненого в бою Икегами Шинтаро. Ему на помощь пришел Цуда Сутэдзо. Дважды они всей беспорядочно бегущей толпой нарывались на противника, и их обстреливали. Первый раз их застали на открытой площадке, и они бросились врассыпную. Те, кто успел пересечь площадку у скалы, побежали вперед, а тем, кто не успел, пришлось идти в обход. Садакичи оказался среди тех, кто не успел. Тогда же ранили и Ишиду Васке. Когда Адачи Тосабуро пытался утащить его назад и уже почти скрылся в листве кустов и деревьев, ранили и его. Однако он сумел вытащить Васке, и мальчикам, которые не успели перебежать открытое пространство и остались позади, удалось подхватить и увести их обоих. Пока пробирались в обход, стараясь догнать ту часть отряда, что убежала вперед, они снова наткнулись на вражеских стрелков. Измученные, перепуганные, ощущая себя загнанными лисами, которым, куда ни сунься, ходу не было, мальчишки в отчаянии бросились кто куда. Раненым и тем, кто их тащил, так быстро сбежать не удалось. Часть мальчиков отстала от убегавших и вернулась, чтобы им помочь. Тогда Нагасэ Юджи получил пулю в поясницу. Догонять и вторую убежавшую группу они уже не могли. Командир Хината Найки не мог их бросить и остался с четырьмя тяжелоранеными и остальными, кто тащил их на себе. Наконец они смогли отойти от противника на относительно безопасное расстояние и перевести дух. Сгрудившись в кучу, мальчишки жались друг к другу, дрожа от переполнявшего их отчаяния, от всего пережитого и пытаясь хоть немного согреться в промокшей насквозь одежде. Командир их пересчитал. Их осталось всего двадцать, хотя Садакичи помнил, что когда они отступили с Тоногучихары и поначалу бежали по лесу, их было намного, намного больше. – Мы оторвались от остального отряда, – прохрипел Хината Найки, утирая грязное лицо и стекавшую с волос дождевую воду такой же грязной и мокрой ладонью. – Сейчас нам не стоит идти искать их, слишком опасно. Велика вероятность снова наткнуться на врага. Пересидим здесь до темноты, а затем двинем в сторону крепости. Все что могли, мы сделали. Сейчас я один схожу на разведку и попробую раздобыть какой-нибудь еды, если смогу выйти к ближайшему храму. Сидите здесь тихо и ни шагу с этого места! Командир скрылся за стеной дождя среди мокрой листвы деревьев, а мальчики остались терпеливо ждать. Почти никто не разговаривал, все были слишком измучены и напуганы, слишком замерзли и погрузились в отчаяние. Вдалеке все еще раздавались выстрелы. Дождь все лил и лил, и раненым становилось все хуже. Остальные, как могли, перевязали их, но Садакичи понимал, что если в ближайшее время их не передать лекарям в теплое и сухое место, им несдобровать. Раны Васке, Шинтаро и Юджи и без того были очень серьезными, и Садакичи боялся, что до крепости они могут и не дотянуть. В лесу наступление сумерек почти незаметно, здесь и так был полумрак, а из-за ливня и затянувших небо туч казалось еще темнее. Но ребята понимали, что уже скоро стемнеет. Командира все не было. Мальчики начали переговариваться, что же им дальше делать. Оставаться и ждать командира здесь было слишком опасно, возвращаться на поле боя – никто не знал, остался ли там еще хоть кто-нибудь в живых. Нужно было пробираться к крепости. – Сидеть тут на месте и ждать неизвестно чего нам больше нельзя, – вдруг произнес Шинода Гисабуро. Его, как и всех остальных, трясло ознобом, по лицу текла вода и капала с носа на посиневшие губы. – Мы просто теряем время, когда на счету каждый воин. Нужно возвращаться в крепость. – Но ведь нас отправили на передовую! – возразил Ибука Шигетаро. – Нам стоит вернуться на поле боя и присоединиться к нашим отцам и старшим братьям. – Возможно, там уже не осталось никого в живых, – тихо произнес Ишияма Тораноске. – Но если мы вот так вернемся в крепость, сбежав с поля боя, когда там все еще слышны выстрелы, а значит, что кто-то из Айдзу еще жив и сражается – это трусость, которую нам не простят! – горячился Шигетаро. – Моя матушка велела мне умереть, если не удастся победить, но только не возвращаться, чтобы не позорить семью, – негромко проговорил Садакичи. – И моя! И моя! – раздалось несколько голосов. – Что ж, тогда давайте умрем прямо здесь. Покажем западным псам настоящий несломленный дух Айдзу! – воскликнул Судзуки Генкичи. – И что это даст? Они даже не увидят, как мы сделаем сэппуку! Здесь умирать бессмысленно. Нас двадцать, и, по крайней мере, семнадцать еще способны держать оружие, даже раненый Адачи Тосабуро. Мы должны продолжить сражаться. Лучше погибнуть в бою, но унести с собой хоть сколько-нибудь собак Саччо! – стукнул кулаком по колену Нишикава Шотаро. – Но если мы вернемся, то сможем оборонять крепость. Разве это будет считаться трусостью? – сказал Цугава Киёми. – Довольно бегать по лесу, как трусливые зайцы! Мы должны собраться и напасть на врага! У нас все еще есть оружие! – продолжал защищать свое мнение Ибука Шигетаро. – Оно промокло, и боеприпасы тоже, – охладил его пыл Янасэ Такеджи, красивый мальчик, лицом больше похожий на девочку. – А я считаю, что воевать мы сейчас не сможем. Нас слишком мало, и оружие вымокло. И возвращение в крепость будет означать, что мы нарушили наказы наших матерей. Единственное, что там остается – и правда сделать сэппуку, – предложил Хаяши Ясоджи. – А может, и крепость уже пала, и нам некуда возвращаться. Я тоже считаю, что мы должны сделать сэппуку! – поддержал его Арига Ориноске. – Послушайте, но даже если кончились пули и вымокли ружья и порох, наши мечи не сломаны! Я не поверю, что крепость пала, пока не увижу это собственными глазами. А отказаться от жизни из долга и верности никогда не поздно, – возразил Нишикава Шотаро. – Может быть, на поле боя нам соваться смысла уже нет, но в крепости еще несколько защитников наверняка будут не лишними! – Ты что, забыл, что тебе сказала твоя мать? Вернуться живыми в крепость, когда столько наших отцов, старших братьев и товарищей погибло и осталось лежать там, в крови и грязи на земле Тоногучихары – это трусость и позор! И если уж нам никак нельзя вернуться или вступить в бой с врагом, то мы должны хотя бы достойно умереть, сделав сэппуку! – почти прокричал Ито Тейджиро. Мальчики так разгорячились спором, который становился все ожесточеннее, что от усталости и уныния, не в силах справиться со своим гневом, они все переругались. – Хватит кричать, пока нас снова не обнаружили и не обстреляли! Вы самураи или уличные торговки? – вдруг твердым голосом прервал ругань Шинода Гисабуро. – Вот что. Я беру командование на себя. Мы возвращаемся в крепость. Перейдем дорогу через перевал Такидзава и проберемся через пещеру Тоногучисэки. Мы выйдем прямо над городом рядом с храмом Тоногучисэкисуи. А там до крепости рукой подать. Войдем в крепость и присоединимся к защитникам. – Через водовод?! Там же ледяная вода! – поразился Масэ Геншичиро. Водоводом была пробитая в горе Иимори пещера длиной около полутора чё (2), чтобы перенаправить воду из озера Инаваширо в Айдзу. Сначала водовод шел в обход горы, но слишком частые обвалы перекрывали доступ воде, поэтому хан Айдзу озадачился пробить в горе прямой водовод. – Ничего, не растаем, – сурово ответил Гисабуро. Все мальчики стали молча подниматься на ноги, готовые исполнять приказ. Казалось, они испытали облегчение оттого, что один из них взял ответственность за принятие тяжкого решения на себя. Раненым помогли подняться, и другие мальчики подставили им свои плечи и спины. Остальные вызвались нести их ружья. Промокшие насквозь, дрожащие и шмыгающие носами от холода, в этот момент они обрели хоть какую-то надежду. С вернувшейся решимостью они смотрели на своего нового командира, ожидая приказа. – Все готовы? – спросил Гисабуро. Мальчики кто кивнул, кто по-военному ответил: «Так точно!» – Тогда пошли! И они пошли, пробираясь сквозь путавшийся в ногах подлесок, оскальзываясь на мокрой траве и суглинке, спотыкаясь о корни и камни, мокрые, грязные, голодные и измученные, таща на себе раненых и ружья товарищей. Хорошо, что хотя бы дождь прекратил изливать на них свои слезы по разбитой армии Айдзу. Перед дорогой через перевал Такидзава они остановились, затаившись в кустах. Осмотрелись, прислушались и решили переходить. Идти всей толпой сразу не рискнули, нужен был кто-то, кто пройдет первым и проверит, не откроют ли по ним огонь. Добровольцем вызвался Ишияма Тораноске. Он, пригнувшись и озираясь по сторонам, опасливо выступил на дорогу, а затем быстро перебежал ее. Без происшествий перебравшись на другую сторону, он помахал руками из кустов, и мальчики, разделившись на три группки, стали быстро перетаскивать раненых по одному. Все прошло благополучно, и они снова углубились в лес, поднимаясь выше на холм. Из-за усталости и с ранеными на руках идти быстро не получалось, однако довольно скоро они добрались до водовода. Спустившись чуть ниже в углубление в холме, они пошли вдоль обложенной камнями искусственной речушки и вскоре оказались у небольшого водоема у подножия скалы, в которой, почти скрытый опустившимися книзу ветвями деревьев, виднелся зев пещеры-водовода. Немного передохнув и попив воды, мальчики вдруг заметили, что с ними нет Ишиямы Тораноске. – Куда он запропастился? Он потерялся? – спросил кто-то из мальчиков. – Надеюсь, он просто отстал, а не сбежал, – буркнул Арига Ориноске. – Так или иначе, он знает, куда мы идем, и догонит. А если сбежал – тем более нет нужды дожидаться его тут, – сказал Шинода Гисабуро. Мальчики согласились с ним, спустились в холодную воду горной реки, пересекли неглубокий водоем вброд и вошли в пещеру. Под полукруглым сводом рукотворного коридора было темно и холодно, слабый свет из почти завешенного листвой входа и чуть брезжившего вдалеке выхода едва освещал мокрые мшистые каменные стены, почерневшие снизу ровной полосой, показывавшей, насколько высоко порой поднималась вода. Собравшись с духом, мальчики почти по пояс в воде отправились штурмовать водовод. Преодолевая сопротивление воды, трясясь и клацая зубами от холода, держась руками за каменные своды, чтобы не оскальзываться на илистом дне и не упасть, они из последних сил продвигались в темноте. Впереди шел Шинода Гисабуро, прокладывая путь и ведя всех за собой. Садакичи шел за ним следом, и в глубине невысокой узкой пещеры, наполненной эхом от плеска воды, тяжелого дыхания, шмыганья носами и изредка стонов раненых, он услышал странный звук. Ему показалось, что и Гисабуро почему-то тоже стонет. Неужто и он ранен, а никому и слова не сказал, и молча терпит боль? Но прислушавшись, Садакичи понял, что тот что-то напевает. Наверное, чтобы не упасть от усталости и хоть как-то поддержать свой дух, он стал бездумно тихонько мурлыкать себе под нос сорванным от тяжелого дыхания голосом. Сначала Садакичи не мог разобрать, что тот мычит, но потом вдруг услышал заунывное: «Пора спать, спокойной ночи, Гисабуро…» Он узнал ту самую колыбельную песенку, про которую матушка Гисабуро напомнила сыну перед выходом из дома, когда он случайно услышал их прощальный разговор. Садакичи вдруг подумалось о том, что Гисабуро, наверное, очень любил свою матушку, и в детстве засыпал под ее умиротворяющий напев, ощущая себя любимым, защищенным и успокоенным. И сейчас, даже не осознавая того, он успокаивал себя привычным способом, вспоминая, как ласковые матушкины руки и голос дарили ему тепло, любовь и счастье. У Садакичи матушка была суровая, и хоть скупой на ласку ее назвать было нельзя, но и нежности у нее к детям было немного. Она считала, что воспитывает самураев, потому нежности места быть не должно. Но зато матушка умела поддержать и словом, и делом и умела похвалить так, что за спиной крылья вырастали, и гордилась своими детьми так открыто, что хотелось стать еще лучше, чтобы она не переставала гордиться. Вспоминая об этом, Садакичи подумал, как они там сейчас, в крепости? Держатся ли еще? Жива ли матушка? От таких мыслей защипало глаза, и чтобы не допустить слез, Садакичи зачерпнул рукой холодной воды и умыл лицо. Стало светлее, они уже почти добрались до выхода из водовода, и это придало мальчикам сил. Наконец они вышли из каменной кишки, и Садакичи зажмурился. Даже серый от туч свет после темноты казался нестерпимым. Мальчики выбрались на берег из такого же небольшого водоема, зажатого в конце камнями в небольшую речушку, спустились по утоптанной тропе мимо старых шинтоистских храмов Тоногучисэкисуи и Ицукушима и прошли дальше, чтобы выйти на открытое пространство над городом и осмотреться. Все, о чем они мечтали сейчас – это выйти на площадку у обрыва и упасть на землю, чтобы отдохнуть. Но когда они увидели раскинувшийся под ногами городок и крепость, ноги сами перестали держать их. С криками, стонами, плачем и руганью они попадали на колени, не в силах сдержать свое отчаяние и горе. Крепость Цуругу, которую обычно было видно как на ладони, сейчас застилала плотная серая дымовая завеса, поднимавшаяся в небо, и было не понять, где начинаются густые клубящиеся тучи, нависшие над городом, а где кончается дым. Цитадель их хана, последний оплот и надежда, горела. Стало быть, войска Айдзу не смогли удержать натиск противника и были разбиты, и теперь проклятый враг хозяйничает в их родном доме. То ли Саччо ворвались в замок и подожгли его, то ли оставшиеся в живых защитники крепости сами сделали это, чтобы не оставить врагу ничего – теперь уже было неважно. Дым над последним рубежом говорил лишь об одном – среди защитников наверняка уже никого не осталось в живых. Старики, женщины и дети, не позволяя врагу надругаться над собой и спасая свою честь, конечно, уже сами убили себя. Ничего больше нет, никого больше нет – ни крепости, ни их дедов, бабушек, матерей, сестер и младших братьев. Нет больше Айдзу. Не осталось ничего и никого, за что нужно было сражаться и куда можно было вернуться. Мальчики бессильно плакали, размазывая грязными руками слезы по чумазым лицам. Не было больше надежды, не было никакого пути, кроме как умереть вместе со своим господином, со своими семьями, с людьми своего хана. – Теперь я вижу все своими глазами, – прошептал Нишикава Шотаро, тот, кто убеждал всех, что у них еще есть мечи, и пока он не увидит своими глазами павшую крепость, не прекратит сражаться. Он смотрел на горящий под ними город, бездумно шаря рукой по ремню, пока его пальцы не коснулись рукояти вакидзаши. Все так же, не отрывая взгляда от крепости, он медленно вытащил вакидзаши из-за ремня и твердо сказал: – Что ж, вот теперь настало время умереть из долга и верности. На этот раз никто ему возражать не стал. Мальчики утерли слезы и вытащили из-за ремней и поясов вакидзаши. Судзуки Генкичи все никак не мог успокоиться и всхлипывал, но тоже потянул из-за пояса вакидзаши Фуюхиро, подаренный братом. – Кто не может сделать сэппуку сам, скажите сразу, пока мы еще живы, – тихо и сурово проговорил Шинода Гисабуро. – Мы должны помочь друг другу. И нужно несколько самых решительных, кто поможет прекратить мучения тем, кто не в силах вынести их. Никто не признался в том, что не может убить себя. Гисабуро кивнул и твердо сказал, глядя в сторону горизонта, где за рвущимися в небо клубами дыма, вдалеке сквозь тучи прорвался единственный луч заходящего солнца: – Мы докажем проклятым западным псам, что мы настоящие самураи. Что дух Айдзу нельзя сломить. Нас можно убить, но нельзя победить. Так же, как наши отцы и старшие братья, мы отважно сражались с врагом. А теперь не посрамим и честь наших женщин, которые убили себя, чтобы не подвергнуть свою жизнь позору. Когда-нибудь кто-нибудь вспомнит о нас, о наших женщинах, о наших воинах, о нашем господине и о несломленном духе Айдзу. Давайте помолимся, и пора начинать. Мальчики помолились, глядя в сторону горящей крепости, почти невидимой за дымом, и извлекли вакидзаши из ножен. – Ребята, а где Тейджиро и Сутэдзо, которые несли Шинтаро? – спросил вдруг Янасэ Кацусабуро. – Наверное, тоже отстали. Но они вошли в Тоногучисэки с нами, и я уверен, что скоро они придут, – ответил Шинода Гисабуро. – Подождем их? – Моя рана причиняет мне такие муки, – с трудом выговорил Ишида Васке, – нет сил больше ждать, поэтому прошу меня простить, что сделаю это вперед всех. На мгновение он задумался, возведя глаза к небу, и, прерываясь от мучительной боли и тяжело дыша, прочел только что сложенный джисэй. Ибука Шигетаро, летописец отряда, аккуратно записал предсмертное стихотворение в отрядную летопись и приписал, что Ишида Васке совершил сэппуку первым. Затем Васке распахнул китель, раздвинул исподнюю рубаху, решительно вонзил клинок в живот и провел в сторону. Ни стона не вырвалось из его горла, лишь мучительный хриплый выдох, когда он, сгорбившись и оплыв, медленно склонился вперед. Решимость товарища придала мальчикам сил. Они проверили, на месте ли деньги, которые им дали матери на похороны. Кто потерял, тем отсыпали понемногу, чтобы у всех было достаточно монет, и чтобы никому из них не было стыдно за то, что нечем отблагодарить тех, кто примет на себя хлопоты похоронить их. Затем они написали прощальные стихотворения, а Садакичи аккуратно надорвал воротник, вытащил, бережно развернул и прочитал то стихотворение, что подарила ему на прощанье матушка. Ибука Шигетаро все так же педантично и аккуратно записал все стихотворения в летопись, с почтением закрыл тетрадь, положил ее в сумку, сложил письменные принадлежности в бамбуковый пенал и убрал туда же, сумку поставил на камень и вытащил из-за пояса свой вакидзаши. Исполнив последний долг перед отрядом в качестве летописца, теперь он был готов исполнить свой личный последний долг. Глядя на горящий родной дом, на мужественно пробившийся сквозь тучи луч уходящего за горы солнца, словно желавшего подбодрить и согреть в последнее мгновение жизни готовых к смерти юных самураев, и произнося прощальные слова в небо для своих уже теперь наверняка мертвых родных, мальчики приступили к последнему в их жизни самому важному делу. Ито Тошихико степенно поклонился в сторону крепости, неспеша освободил живот от одежды и так же торжественно вонзил клинок и провел им в сторону. И лишь после этого, стиснув зубы, закрыл глаза, опустил голову и приготовился встретить смерть. В той же позе он и умер. Нагасэ Юджи, раненый в поясницу, никак не мог подняться, чтобы сесть на колени как полагается, и попросил помощи у своего лучшего друга Хаяши Ясоджи, с которым был вместе с самого детства. – Руби мне голову, мне не хватит сил воткнуть меч глубоко… – проговорил Юджи. Ясоджи, вытаращив глаза, испуганно замотал головой. Они были самураями, но они были детьми. Срубить голову товарищу у него не хватало духу. – Ну, хоть помоги воткнуть меч, – взмолился Юджи. – Тогда и ты мне воткни. Раз мы всю жизнь были друзьями и делили все радости и горести на двоих, давай и смерть разделим, – ответил Ясоджи. Ясоджи и Нишикава Шотаро помогли Юджи сесть на колени. Когда они отрывали его тело от земли, он глухо застонал, но стиснул зубы. Взял ослабевшими руками вакидзаши, приставил к груди друга и в ожидании посмотрел на Ясоджи. Тот приставил острие своего вакидзаши к груди Юджи и прямо встретил его напряженный взгляд. Юджи кивнул, Ясоджи кивнул в ответ, сглотнул, и они оба толкнулись друг навстречу другу. Но Ясоджи не умер. Лишь только резкая боль пронзила его грудь и бок, а любимый друг детства повалился на него бездыханным. Ясоджи смог прекратить страдания друга, но у Юджи не хватило сил, и его клинок лишь распорол плоть на груди да, соскользнув, разрезал бок и уперся в нижние ребра. Ясоджи, хрипя от боли, пытался вытащить свой вакидзаши из тела друга, чтобы закончить то, что не смог сделать Юджи. Но Юджи, упав вперед, мертвым кулем лежал на животе и коленях Ясоджи, придавив собой его руку, сжимавшую рукоять меча, который из-за этого вошел в грудь по самую рукоять и вышел из спины. – Комаширо! – простонал Ясоджи, прося о помощи. – Да что же это!.. Зачем же боги ниспосылают нам еще большие муки?.. Э-э-эх… – издал полный отчаяния возглас Комаширо, отбросил ножны в сторону и вонзил свой вакидзаши Ясоджи в сердце и резко вытащил. Он уставился бешеным взглядом на свой окровавленный клинок, будто не веря в то, что он сейчас сделал, а потом и сам упал на колени и аккуратно уложил на землю Ясоджи и Юджи, так и оставшихся сцепленными в смерти вместе, как были рядом всю жизнь. – Никогда и в страшном сне не мог я представить, что своими руками придется мне убивать товарищей моих! – прокричал Комаширо, закинув голову лицом вверх, будто проклиная небеса, стиснул зубы и изо всех сил воткнул лезвие себе в живот, резко провел разрез в сторону и обессилено покачнулся вперед. Одна рука его упала, а вторая так и осталась лежать на рукояти вакидзаши. – Прости меня, Ясоджи… – на выдохе прошептал он и обмяк. Те мальчики, что постарше и сильнее духом, ожидали, пока младшие и нерешительные соберутся с силами и нанесут себе удар. Кому-то приходилось помочь довести дело до конца, и тогда товарищи, скрепя сердце, добивали их, стараясь нанести как можно более точный удар, чтобы не причинить лишних страданий. Кто-то вместо живота вскрывал себе горло, понимая, что так быстрее и проще, не в силах вынести мук от вспарывания живота. А Масэ Геншичиро упер свой вакидзаши рукоятью в землю клинком вверх, крепко сжал ее руками и бросился на меч животом. Янасэ Такеджи, тонкий, изящный, необычайно красивый женственной красотой мальчик, аккуратно сел, почтительно положил перед собой на землю вакидзаши, расправил одежду, поправил волосы и повязку на голове, положил руки на колени, еще раз помолился, поклонился в сторону крепости, медленно поднял и извлек меч из ножен. Едва подрагивающими тонкими длинными пальцами он расстегнул китель, аккуратно раздвинул исподнее, обхватил рукоять покрепче и вонзил клинок в живот, проводя в сторону ровную аккуратную линию. В этом тонком, по-девичьи нежном мальчике таилась такая воля и сила духа, что он сумел выполнить свой последний ритуал, как настоящий взрослый самурай, и лишь только губы его скривились, вены на шее напряглись от невыносимой боли, да дрожали неприлично длинные для мальчика ресницы широко распахнутых прекрасных глаз. Шинода Гисабуро, видимо, решив для себя, что он, как командир, обязан остаться до конца, чтобы помочь остальным, кого-то утешал, кого-то подбадривал, кому-то оказывал последнюю услугу. На его побелевшем от напряжения лице лихорадочно горели глаза, губы сжались в тонкую струнку, а на висках бились венки. Садакичи, готовясь исполнить свой последний долг, вдруг увидел лицо командира и подумал, что ему, Гисабуро, наверняка сейчас тяжелее всех. Он не может просто взять и умереть, он должен смотреть на муки всех товарищей, а кого-то и добивать. Кто же может вынести такое? А еще он подумал, что будь у них другая судьба, если бы у Гисабуро была возможность выжить и подрасти, он мог бы стать воистину прекрасным командиром. А потом Садакичи, стараясь прогнать из головы все мысли, страстное желание жить, страх и отчаяние, с надеждой на то, что его погибшая семья встретит его там, по ту сторону, и они снова будут вместе, приставил клинок под кадык и вонзил его. В горло будто расплавленный свинец залили, и от боли у Садакичи побелело в глазах. Но клинок уперся во что-то твердое, видимо в кость, и никак не хотел проходить дальше. Садакичи, хрипя, нашарив рукой крупный валун рядом на земле и приставив к нему рукоять, на ощупь захватил в кулак стебель азалии и, используя ее как опору, хотел рывком бросить свое тело на клинок. Он с трудом разлепил полные слез глаза, чтобы увидеть, не соскользнет ли с камня рукоять вакидзаши, но невольно бросил последний взгляд туда, где когда-то была его крепость, его господин, его дом, его мать. И вдруг увидел, как порывом ветра рвануло клубы дыма в сторону, и на мгновение в образовавшемся просвете показалась верхняя часть крепости и ягура – в дырах от вражеских снарядов, но все еще стоявшая, не сгоревшая… Садакичи поднял дрожащую руку, указывая на крепость, силясь крикнуть: «Смотрите! Она не горит! Она еще стоит!», но из его горла не вырвалось ни звука, кроме бульканья и брызг крови, и никто не заметил, что он пытается что-то сказать. А потом в глазах потемнело, и Садакичи провалился во тьму. 2. 　町 = 109 м, полтора = примерно 160 м