Над Айдзу серый дым

Садакичи пришел в себя от острой боли и невыносимой жажды. Во рту было солоно и горько от крови. Его кто-то куда-то тащил, в голове звенело, в глазах стояла пелена, и он ничего не мог понять. Уже потом, когда его куда-то принесли, и над ним колдовал какой-то старик, он узнал, как ему удалось выжить. Когда командир Хината Найки оставил мальчиков в лесу и отправился на поиски еды, он нарвался на сацумский отряд и был ранен. Какое-то время он без сознания пролежал на мокрой земле, а когда пришел в себя, обходными путями, едва живой, пробрался в крепость. Когда Хината, с трудом держась на ногах, умудрился обойти уже стоявшего у стен Цуруги врага и ввалился в крепость из клубов дыма от горящих у подножия самурайских домов в теммачё, державшие оборону матери мальчиков накинулись на него с расспросами о своих сыновьях. Все, что Хината смог сказать, прежде чем потерять сознание – он оставил в лесу на горе двадцать ребят, и трое из них тяжело ранены. У женщин появилась надежда, что и эти мальчики живы и сейчас пытаются пробраться к крепости. Ведь большая часть Тигров второго отряда, ушедших с поля боя живыми, и почти весь первый отряд успели вернуться еще до темноты. Но к рассвету их сыновья так и не объявились. Несколько женщин и стариков перед самым рассветом, в самое серое и мутное время, выбрались из крепости под покровом уже почти развеявшегося дыма от едва тлевших руин призамковых построек и отправились на поиски – туда, где по примерным описаниям Хинаты должны были дожидаться мальчики. Женщины надеялись, что они либо оставались на месте из-за раненых, либо потихоньку продвигались к крепости. Но на указанном месте они никого не нашли, а рыскать по всей горе с риском напороться на солдат западной армии, рассредоточенных повсюду, было слишком опасно – попасть в плен было хуже смерти. В то же время, когда благородные женщины и старики-самураи совершали тайную вылазку из крепости, из ближних деревень и окраин городка вышли искать своих сыновей крестьяне и женщины из самурайских семей низкого ранга. Хацу, жена Индэ Шиндзо, младшего вассала хана Айдзу, тоже проводила своего сына-подростка на войну вместе с другими ёриаи Бьяккотай, и он тоже до сих пор не вернулся домой, поэтому Хацу, как и другие матери, тоже пошла искать его на гору Иимори. Сына она так и не нашла, ее славный, добрый мальчик остался лежать лицом в грязной, пропитанной кровью земле Тоногучихары. Но в своих поисках она случайно вышла на площадку на скале, где обнаружила страшную картину. Там лежали тела двадцати мальчиков-шиджю, кто один, кто в обнимку с другом, как мертвые котята, все в крови, кто-то с выпавшими внутренностями. Хацу задохнулась, взвыла, но тут же зажала себе рот обеими руками, только стояла и смотрела на мертвых детей, раскачиваясь и едва слышно подвывая в ладони: «Ох, беда, беда! Ох, беда!» Она сразу поняла, что мальчики убили себя сами, и что они все были из семей высокопоставленных самураев. Как бы сердце ее ни рвалось на поиски собственного сына, она была женой самурая, путь и невысокого ранга, и женщиной Айдзу. Мальчики из таких семей для Айдзу были важнее ее сына, они – будущее хана, и она уже хотела бежать в крепость, чтобы сообщить людям о своей страшной находке, но каким-то чудом за чириканьем просыпающихся лесных птичек расслышала странный булькающий звук. Хацу прислушалась и заозиралась, чтобы определить, откуда тот доносился, и вдруг заметила, как на губах одного из мальчиков, вонзившего меч себе в горло, медленно надувается и сдувается кровавый пузырь. Так она нашла Садакичи, который все еще слабо дышал. Хацу осторожно вытащила меч, взвалила мальчика, который был выше и тяжелее ее, себе на спину и с трудом потащила вниз. Она понимала, что не сможет донести его до крепости, ей просто не хватит сил спуститься на подгибающихся ногах с такой тяжелой ношей на спине по узкой тропе, изрезанной корнями деревьев и камнями, чтобы не упасть, поэтому решила дотащить его до ближайшего храма и укрыть там, а после бежать в крепость за помощью. По счастью, вскоре в лесу на тропе, ведущей вниз с горы, ей попался Ватанабэ Сахей, один из стариков, отправившихся на поиски мальчиков. Они вдвоем попытались отнести Садакичи в крепость, но солнце встало, дым развеялся, и пробраться через окружение они не смогли. С трудом добравшись до ближайшей деревни Шиокава в поисках врача, они лишь смогли оказать Садакичи первую помощь руками местного старика-лекаря. После того, как старик перевязал его, влил через трубочку ему прямо в горло немного противно пахнущей густой лекарственной жидкости, насовал вымоченных в этой же жидкости небольших кусочков ткани в рот, чтобы остановить кровь, и прочистил ему нос от крови, чтобы Садакичи мог дышать, старик посоветовал спасителям срочно отнести его в ближайшую Фукурояму, где был городской врач. Два человека из деревни вызвались пойти с ними, чтобы доставить мальчика из благородной семьи со всей осторожностью. Садакичи в полузабытьи ощущал, как его уложили на небольшую повозку, осторожно замаскировали соломой и поставили рядом какой-то скарб на случай, если они наткнутся на западные войска. Хацу, которая шла рядом, все время тихонько приговаривала: – Потерпите, молодой господин, потерпите еще немного. Только не стоните и не хрипите пожалуйста, если мы повстречаемся с врагом! В Фукурояме они нашли помощь в лице владельца виноварни «О-Омия» Фукабы Бунная, который сразу же принял на себя заботу о раненом мальчике, спрятав его в своем доме. Буннай немедля отправил посыльного за городским врачом Мицумото Джюаном, а к вечеру приехали срочно вызванные письмом, доставленным другим посыльным, военные врачи из хана Нагаока Абэ Сойтацу и Ёшими Ундай. Уже спустя несколько лет Садакичи узнает, что один из тех, кому он был обязан своим спасением, был отцом Ёшими Кенкая, вице-адмирала имперского флота и второго директора школы «Кайджё». Садакичи усыпили и долго оперировали, и он проснулся только к середине следующего дня с трубкой во рту, через которую жене Фукабы было приказано кормить его жидкой пищей. Пока Садакичи поправлялся, Фукаба Буннай рассказывал ему, как обстоят дела в крепости. Так Садакичи узнал, что крепость еще сражается, что люди Айдзу из последних сил держат оборону и не хотят преклонять колен перед ненавистным врагом, но дела с каждым днем становятся все хуже и хуже. Что крепость каждый день бомбят из пушек, и она почти разрушена. Что пришло подкрепление, собрались все вассалы хана Айдзу, кто жил в Эдо или окрестностях, но и это не спасло положения. Что тела найденных мальчиков на горе Иимори, а также всех, кто погиб на поле боя, запретили хоронить под страхом жестокого наказания. А потом настал день, когда Буннай сказал, что крепость сдалась. Фукаба Буннай не хотел описывать Садакичи подробности, которые услышал от очевидцев, понимая, что они причинят юному самураю невыносимые душевные страдания. Он лишь скупо сказал, что крепость Цуруга вывесила белый флаг, что молодого господина Нобунори и самого господина Катамори вынудили лично принести извинения и преклонить колени перед командующими осадой Айдзу, и что многие женщины и старики, не желая сдаваться на милость врага, покончили с собой. Но когда Буннай спустя несколько дней он побывал в крепости и увидел все своими глазами, он вернулся домой внезапно поседевшим, с помертвевшими глазами и с таким страшным лицом, что Садакичи понял – случилось нечто ужасное. Садакичи сам пристал с расспросами к Буннаю и даже как самурай торговцу приказал. И Буннай сдался. Он рассказывал и плакал, и плакали от ужаса и горя его жена и дети, и работники при доме. – Я видел их! Их так и оставили! Запретили хоронить, как и мальчиков из Бьяккотай, как и всех воинов, погибших на поле боя! Они до сих пор лежат там, в домах и при входе в главное здание крепости… Там все черно от крови. Женщины… и девочки… Много маленьких девочек… Как жить после этого? Ох, эта картина будет стоять перед моими глазами до конца моих дней! Едва окрепший Садакичи тогда издал такой яростный, полный мучительной боли крик, что только зажившее горло вспыхнуло резкой болью, голос сорвался в сипение, и на губах показалась кровь. Он заплакал, не стесняясь своих слез, а потом вдруг поднялся и, пошатываясь, вышел из комнаты. Дочка Фукабы Бунная, которая ухаживала за ним вместе с матерью, сразу сообразила, что молодой самурай что-то задумал, и побежала за ним. Увидев, что Садакичи, взяв с кухни нож, сидит на коленях в своей комнате и разматывает повязку на шее, готовясь нанести себе удар в незажившую до конца рану, она бросилась к нему со спины, обхватила, прижав его руки к бокам, и истошно закричала, зовя отца. Буннай и его помощник, крепкий молодой парень, вовремя прибежали на зов, чтобы отнять нож и силой уложить взбесившегося от такого обращения Садакичи в постель. По счастью, он никого не поранил в этой возне и настолько обессилел, что потерял сознание. Следующий день Садакичи не прикасался к еде и все укорял Бунная: «Зачем ты остановил меня?» Но дочь и жена виновара уговорами и утешениями все же к ночи заставили его поесть. – Молодой господин, вы должны жить, во что бы то ни стало! – говорила жена Бунная. – Раз боги так распорядились, что не позволили вам погибнуть тогда на горе, значит, ваше время умереть еще не настало. Значит, вы должны жить – ради ваших погибших товарищей, семьи и Айдзу. Вы должны жить ради них и за них, и, может быть, когда-нибудь именно вы сможете отомстить за то, что западные псы сделали с нами! И Садакичи смирился. Как он думал, на время. А потом Садакичи заметил, что Буннай и почти все его работники-мужчины уходили куда-то по ночам и узнал, что жители окрестных деревень тайком ночами пробирались на места сражений и понемногу выносили тела погибших солдат к ближайшим храмам, где вместе с монахами хоронили. Похоронить погибших в охраняемой крепости им пока не удавалось. Тогда Садакичи дал себе слово больше не причинять Буннаю и его семейству беспокойства, и если уж он и решит снова покончить с собой в порыве отчаяния, то не в доме человека, который делал все для его спасения и для того, чтобы воины Айдзу обрели покой. Молодой организм Садакичи восстанавливался быстро, и зашитая искусными хирургами рана заживала благополучно. После рассказов Бунная Садакичи порывался пойти в крепость в надежде найти хоть кого-то семьи, друзей или из самураев, но Буннай не отпустил его. – Молодой господин, там повсюду все еще снуют западные псы! Вам никак нельзя туда, вы самурай, вы сражались против них, и вас могут убить или захватить в плен! Вот уйдут проклятые захватчики, станет поспокойнее, и, может быть, мы сможем сходить и проверить, что там да как. Садакичи весь извелся, и на следующий день тайком улизнул из дома Бунная, но уйти далеко ему не удалось. Мальчик в одежде простолюдина с повязкой на шее, с самурайской выправкой и прической привлек внимание солдат кангуна. Когда его начали расспрашивать, кто он, куда и зачем идет, Садакичи выдала его благородная речь, да к тому же он забылся и случайно сказал привычное «де годзару» вместо «дес», что было присуще только самураям. Его сразу же отвели к командиру одного из отрядов кангуна. Тот, старый вояка с грубым сацумским говором, сразу заметил повязку на шее Садакичи, велел своему подчиненному размотать ее, подошел ближе и внимательно рассмотрел поджившие хирургические швы на горле. Конечно, ни один самурай, владеющий мечом и повидавший за эту войну разные раны, не смог бы ошибиться в догадке, чем была нанесена эта. Сацумский командир смерил Садакичи взглядом и сказал: – Из Цуруги? Бьяккотай? Садакичи не стал отпираться, но и отвечать тоже не стал. Наверняка слухи о смерти его товарищей на горе Иимори уже разлетелись быстрее птицы даже по западной армии. Он выпрямился, перестав изображать покорную позу простолюдина, и с холодной ненавистью посмотрел прямо в глаза своему врагу. Сацумский командир тоже не стал разводить ненужные разговоры. Он лишь сделал какие-то записи в документах о поимке члена Бьяккотай хана Айдзу, велел запереть Садакичи в одной из комнат под арест, не решаясь взять на себя ответственность за его дальнейшую судьбу, и отправил донесение более высокому начальству. Через час к нему пришел какой-то молодой офицер. Он был невысоким, тонким и красивым, и на первый взгляд казался очень юным. Однако охранник у двери представил его как командира второй роты первого батальона кангуна, вассала хана Чошу Нарадзаки Райдзо, одного из командующих осадой Цуруги. Садакичи с ненавистью смотрел на него и скупо отвечал на вопросы, но Нарадзаки совсем не казался опасным. На вид командиру из Чошу было немногим за двадцать. Он и разговаривал с Садакичи скорее как ровесник-приятель, нежели как вражеский офицер. Но Садакичи не мог заставить себя доверять врагу, каким бы дружелюбным он ни казался. – Я понимаю ваши чувства, – мягко улыбнулся Нарадзаки, видя холодный, полный неприкрытой ненависти взгляд прищуренных глаз Садакичи. – Вы ненавидите меня как врага, разорившего ваш родной дом. Я так же ненавидел вашего господина, когда нас изгнали из Киото и устроили тот карательный поход в Чошу. И, как самурай самурая, я уважаю вас и не могу винить за то, что вы сражались против нас. Вы сражались за свои убеждения и за своего господина. Мы, самураи, не принадлежим себе и не вольны поступать, как нам вздумается. Наши мечи и наши жизни принадлежат нашим господам, и только они могут распоряжаться нами. И я знаю, как мужественно сражался ваш отряд несмотря на то, что в нем воевали дети. И я знаю, как доблестно погибли ваши товарищи на горе Иимори. Вы ведь один из них, не так ли? Садакичи только поджал губы и упрямо молчал. Ему нечего было сказать этому офицеру, который то ли и вправду был добрым и хорошим человеком, то ли прикидывался и очень хотел, чтобы Садакичи в это поверил. Каким бы добреньким не выглядел Нарадзаки, Садакичи все равно ждал один исход – либо казнь, либо заточение, и он не видел смысла что-то говорить. – Это большая трагедия, что столь юные самураи, у которых могло быть блестящее будущее, вынуждены были убить себя во имя господина, – с горечью в голосе произнес Нарадзаки, потирая левой рукой правое запястье, и тут Садакичи не выдержал: – Да! Вы правы! У нас совершенно точно было бы блестящее будущее, если бы не вы, мятежники, осмелившиеся пойти против Бакуфу и развязавшие эту войну! Если бы не вы, кто обвел вокруг пальца юного Императора и объявил мятежниками всех, кто столько лет верой и правдой служил покойному Императору Комэю и сегуну! Если бы не вы, кто явился сюда отомстить нашему господину за то, что в свое время он стоял на страже порядка и вышиб вас, проклятых смутьянов и поджигателей, из старой столицы метлой под зад! – он повысил голос, и в горле неприятно и сухо резануло. Садакичи сглотнул слюну, тихо кашлянул, чтобы унять боль и зуд, и продолжил уже тише: – И мы сражались не только ради наших господ Катамори и Нобунори. Мы сражались за наш дом, за то, во что мы верим, за нашу землю и за синее небо над ней. Мы сражались за Айдзу! – Война – очень несправедливая вещь, – вздохнул Нарадзаки, все так же потирая правое запястье, которое, видимо, причиняло ему какое-то беспокойство. – И каждая сторона считает себя правой. Но дух Айдзу воистину оказался силен! Я могу лишь восхищаться им и испытывать искреннее уважение. Однако сейчас, когда над нашей страной нависла угроза завоевания западными государствами, нам нужно прекратить междоусобицу и научиться действовать сообща против них. – Сацума и Чошу в первую очередь следовало бы научиться действовать сообща с другими, а не исподтишка, обманом и силой, – тихо, но резко и от этого сипло ответил Садакичи. – Возможно, вы правы, – спокойно ответил Нарадзаки, хотя Садакичи ожидал вспышки ярости в ответ на свою дерзость. Но терять ему было уже нечего. Он уже все потерял. – Вы знаете, я ведь тоже считаю, что нужно учиться договариваться, как говорил самурай из хана Тоса Сакамото Рёма. Договариваться, а не убивать друг друга. Мы истощаем себя войной, убивая своих же соотечественников, а западные державы только и ждут, пока мы уничтожим сами себя, чтобы разорвать нас на части и поделить между собой колонии. Всеми силами мы должны не допустить этого! Мне довелось встречаться с Сакамото и слышать его речи, и я уверен, он был прав. Печально, что он так рано погиб. Если бы он был жив, возможно, смог бы убедить нас договориться, и не было бы этой войны. Он смог бы, он прекрасно умел убеждать любых упрямцев. Удивительный был человек! Садакичи ничего не сказал. Может быть, он не настолько хорошо разбирался в политике, но знал, что именно Сакамото Рёма сумел свести вместе мятежников Чошу и предателей Сацума, и теперь, благодаря его стараниям, Айдзу сровняли с землей и золой. Нарадзаки, видя, как нахмурился Садакичи, сказал: – Простите, я все время говорю со своей позиции, и понимаю, что вы не согласны со мной. И даже понимаю, почему. Но все мы, патриоты и люди благородной цели, мыслим в масштабах всей страны... – Конечно, что вам за дело до какого-то одного хана Айдзу, когда у вас такие масштабные далекоидущие планы! – презрительно усмехнулся Садакичи. Нарадзаки снова вздохнул. Садакичи удивлялся его терпению. Почему он до сих пор не отдал приказ убить его? Почему он тянет? – Знаете, я ведь командую этой ротой недавно. Но я уже побывал в битвах при Кошу Кацунума, при Уцуномии и при Ширакаве, и теперь в Айдзу… Я столько повидал, что и представить страшно. Мне всего двадцать три года, а я чувствую себя стариком. Как бы я хотел, чтобы в нашей стране больше никогда не было войн, чтобы людей не вынуждали убивать друг друга, и чтобы такие юные души, как вы и ваши товарищи, больше никогда, никогда не были вынуждены сражаться и так мужественно, но страшно убивать самих себя. Вы, конечно же, мне не поверите, но когда до нас дошли сведения о найденных телах мальчиков, совершивших сэппуку, я не мог сдержать слез. А когда мне сегодня донесли, что захватили в плен одного из них, раненого, но выжившего, я не мог оставить это без внимания. Выслушайте меня, обдумайте то, что я вам хочу предложить, а завтра я вернусь за ответом. – На вашу сторону я не перейду! – тут же яростно воскликнул Садакичи и задрал гордо голову, но тут же скривился от боли в шее там, где заживали швы. – Лучше убейте сразу. – Да зачем же мне убивать вас, когда я спасти вас хочу? – удивился Нарадзаки. – Спасти?! – изумился Садакичи. – Тогда отпустите меня, и я пойду в крепость! – Вы не пройдете в крепость, вас тут же снова схватят, – возразил Нарадзаки. – Но тогда я уже вам помочь ничем не смогу. Все, что я в силах сделать сейчас – это взять вас под свою опеку и увезти отсюда. На днях наша рота уходит из Айдзу, и я смогу укрыть вас в Нагато. – В Чошу?! – ужаснулся Садакичи. Провинция Нагато, или как ее называли тогда еще Хаги, и была землями хана Чошу. Как мог самурай побежденного хана искать помощи и укрытия у врага, да еще в его доме? – Не отказывайтесь, пока не выслушаете меня до конца, – поднял правую руку в успокаивающем жесте Нарадзаки, и Садакичи заметил след от недавней раны. Так вот почему офицер все время потирал запястье – видимо, оно все еще болело. – Здесь вам оставаться нельзя. Ваш господин Мацудайра Катамори вместе с господином Нобунори по приказу нового правительства были высланы из Айдзу и под конвоем доставлены в Эдо, где были размещены в поместье Икеды. Но господин Нобунори уже отрекся от наследования фамилии Мацудайра и титула даймё, и был отпущен. Земли и имущество хана Айдзу конфискованы, всех выживших самураев я завтра сопровождаю в Эдо, чтобы Император и Новое правительство решили их дальнейшую судьбу, и скорее всего они будут сосланы в дальние провинции под надзор. Крепость Цуруга пуста и разрушена. Ваши женщины... – Нарадзаки прервался, поморщился словно от зубной боли, тяжко вздохнул и продолжил, – те, что остались в живых, будут сосланы вместе с остальными. Большая часть женщин Айдзу погибла в бою или совершила самоубийство. Здесь оставаться вам нельзя, вам придется проследовать в ссылку вслед за остальными. Либо жить там, где вы до сих пор скрывались, среди простолюдинов и забыть о том, что вы самурай. Вы никуда не доберетесь один, и не сможете жить здесь. Здесь у вас нет будущего, а вы его достойны. Я предлагаю вам свою опеку. Я возьму вас с собой в Нагато и буду опекать вас. – С чего бы вдруг такая забота? – прищурился Садакичи. – Я самурай, – твердо произнес Нарадзаки, прямо и открыто глядя ему в глаза. – И я не могу оставить на произвол судьбы такого же самурая, который верно служил и доблестно сражался, и даже однажды погиб из верности. Меня потрясло, с каким мужеством сражались люди Айдзу, даже женщины, дети и старики. И меня потрясло, с какой готовностью вы умирали, лишь бы не сдаваться врагу. Это еще одна жемчужина в сокровищнице вассальной верности, достойной уважения и восхищения в назидание потомкам. Я искренен с вами и говорю от чистого сердца. Я прошел через много битв, я шел туда и сражался там, где велел мой господин. И хоть меня считают доблестным самураем, не раз отличившемся в бою, я не могу не мечтать о том, чтобы всем нам никогда бы не пришлось воевать друг с другом. И, может быть, я лишь хочу успокоить свое сердце и искупить вину за всех тех, кого мне пришлось убить, спасением хотя бы одного человека. Примите мое приглашение, если не как самурай хана Айдзу, то хотя бы как просто японец. Не отказывайте мне как воин воину. Подумайте над моим предложением, а завтра я приду за ответом. Нарадзаки ушел, но перед уходом велел охраннику как следует накормить пленного, но не давать ему слишком горячей и твердой пищи, а принести супу и жидкой каши. Садакичи думал всю ночь, вспоминая слова жены Бунная, его дочери, самого виновара, этого странного вражеского офицера Нарадзаки и решил – будь что будет. Если судьба и правда дала ему шанс жить, даже если он дважды пытался умереть, значит, еще не время. Значит и правда он должен жить, чтобы увидеть новую страну, которую уже никогда не увидят его друзья, его родные, его наставники, командиры, женщины и мужчины Айдзу. Господин Катамори однажды сказал: «Как бы нам ни было трудно, если мы будем жить дальше, дождь однажды закончится, и мы сможем увидеть красивое синее небо». Значит, Садакичи должен увидеть это прекрасное синее небо, когда закончится дождь, и рассказать о нем погибшим. А еще у него появилась надежда – если поедет с Нарадзаки, который будет конвоировать пленных в Эдо, сможет увидеть, кто остался в живых, и возможно даже матушку, или товарищей, и может быть, поможет им сбежать. Наутро он дал согласие поехать в Нагато вместе с Нарадзаки Райдзо.