Над Айдзу серый дым

Нарадзаки должен выполнить поручение высшего командования и конвоировать вместе со своими солдатами около 460 пленных самураев Айдзу до Эдо. Но то ли конвой обычно так и осуществлялся, то ли Нарадзаки специально сделал все, чтобы Садакичи не смог пересечься со своими земляками, но пленные и сопровождавшая их рота под командованием заместителей Нарадзаки вышли на рассвете, а сам Нарадзаки со своим адъютантом и Садакичи выехали несколькими часами позже и практически скрытно. Нарадзаки некуда было спрятать Садакичи, поскольку путь в паланкине занял бы слишком много времени, да и давал мальчику больше возможностей сбежать, потому пришлось посадить его позади себя на своего коня, и Садакичи всю дорогу был вынужден обнимать заклятого врага. Возможно, Нарадзаки выехал позже специально, чтобы никто из пленных и его собственных сослуживцев не увидел, как с ним на коне уезжает какой-то мальчик, и чтобы никто случайно не опознал его. Садакичи понимал, что, отправляясь в путь с врагом, рискует не только он сам, но и Нарадзаки тоже. Ведь для Нарадзаки и его сослуживцев сам Садакичи тоже был врагом. До Эдо они так и добирались порознь, и Садакичи так и не удалось повидаться хоть с кем-то из родных и знакомых. А в Эдо Нарадзаки оставил его под присмотром своего адъютанта в одной из гостиниц, а сам отправился отчитаться и сдать пленных. В ожидании Нарадзаки Садакичи пообедал тем, что принес ему верный адъютант Нарадзаки, самурай лет сорока. Тот заботился о Нарадзаки, как отец, и с такою же отеческой заботой принялся опекать Садакичи, не задавая никаких вопросов. После обеда Садакичи, у которого от езды на коне уже который день болело все тело, просто лег спать. Он не собирался сбегать и причинять беспокойство адъютанту, которому конечно же сильно влетит, если он не углядит за мальчиком. Садакичи просто не видел смысла – он сам добровольно принял приглашение Нарадзаки и согласился поехать с ним, он не был пленником, да и куда бежать? Он ни разу не покидал родного Айдзу, и, признаться честно, огромный город потряс Садакичи до глубины души. Он наверняка тут же потерялся бы в таком огромном и многолюдном городе. Конечно, скрыться тут было бы просто, и Нарадзаки вряд ли нашел бы его, но Садакичи никого в Эдо не знал, куда бежать и где прятаться тоже не представлял, к тому же город наводнили войска западной армии, и здесь не осталось никого из сторонников Бакуфу после того, как сегуну позволили удалиться в Шидзуоку. На следующее утро они отправились дальше. За время долгого пути, когда они должны были проводить время вместе целыми днями, Садакичи постепенно привык к своему спасителю. Нарадзаки оказался добрым и умным человеком, и Садакичи даже удивился, когда поймал себя на том, что не может испытывать к нему ненависти, как к врагу, разорившему его дом. Садакичи честно пытался его ненавидеть почти всю дорогу до Нагато, больше молчал, отвечал только по необходимости, но у него так и не получилось. Нарадзаки действительно взял его под свою опеку и обращался с ним, как с младшим братом. – Не пойми меня неправильно, Садакичи-кун, – однажды, дружелюбно коснувшись его плеча, сказал Нарадзаки. – Я сам на войне с юности. Где я только ни был, всю страну, наверное, прошел. Сколько интересных и красивых мест видел, и понял, как прекрасна наша страна! Ах, если бы это было путешествие! Но везде, где мы проходили, лилась кровь. В таком уж беспокойном хане я родился! Нарадзаки невесело рассмеялся и налил себе и Садакичи сакэ. Был теплый вечер, и они коротали его после ужина на постоялом дворе для благородных путешественников, собираясь тут заночевать, чтобы наутро отправиться дальше. Они сидели на энгаве своей комнаты с видом на небольшой, но ухоженный садик с каменными фонарями и маленьким прудиком, где плавали два бело-красных карпа; рядом успокаивающе журчала вода и мерно постукивал цукубаи, опрокидываясь и выливая воду в каменную чашу. – Выпей немного, чтобы тело расслабилось с дороги. Но только если сакэ не обожжет твою рану. Вот, возьми воды, чтобы запить, коли заболит, – Нарадзаки придвинул Садакичи чашу с водой. Он всю дорогу следил за тем, чтобы пищу Садакичи давали только жидкую и не горячую, понимая, что рана до сих пор причиняет мальчику беспокойство. Садакичи принял чашечку с сакэ и немного отпил, осторожно проглотил, прислушиваясь к своим ощущениям, и поняв, что напиток не причиняет ему боли, выпил остальное залпом. Дома ему сакэ не давали, считали, что еще нос не дорос, да и Нарадзаки его раньше не угощал, но сегодня он почему-то решил разделить вино со своим подопечным. – Я ведь родился в семье Хаяши Генпачи, ближайшего вассала нашего господина, в призамковом городке Нашиноки. Я был вторым сыном, поэтому меня усыновили в бездетную семью Нарадзаки, одну из ветвей главенствующей семьи Мори, и я уехал в Минэ. Это была огромная честь. Я стал наследником дома Нарадзаки. – Видимо вино, теплый вечер и чудесный вид располагали к откровениям, и Нарадзаки вздумалось поговорить. – Приемные родители отправили меня в клановую школу для детей даймё и высокопоставленных вассалов, а когда мне исполнилось шестнадцать, мне была оказана честь быть принятым в личную гвардию наследника даймё, молодого господина Мори Мотонори. А через два года меня послали на войну в Шимоносеки. Тогда наш господин и его приближенные вассалы думали, что мы сможем победить западных варваров и остановить их вторжение. Тогда и я так думал. Нарадзаки снова рассмеялся таким же невеселым смехом, будто глумясь сам над собой, и снова налил себе вина, а когда потянулся налить Садакичи, тот помотал головой, отказываясь. Нарадзаки пожал плечами, поставил кувшинчик на нагретые за день доски энгавы и залпом осушил свою чашечку. – Как же мы были наивны тогда! Он немного помолчал, качая головой, а затем продолжил, глядя в сад и наблюдая, как цукубаи мерно поднимает и опускает бамбуковую трубку: – Потом вместе с наследником мы поехали в Эдо, но когда в Киото случилось восстание у ворот Кинмон, и наших людей вышибли из старой столицы, нам тоже срочно пришлось возвращаться домой ради безопасности молодого господина. После этого нас стали называть не личной гвардией наследника, а его отрядом Канджётай, а я стал его адъютантом. На следующий год, после второго карательного похода на Чошу, я решил пойти учиться в литературную школу в Ямагучи. У меня всегда была тяга к знаниям, и особенно к литературе. Я думал, что достаточно навоевался, и не хотел больше убивать. Я хотел учиться. Но через год меня снова призвали на войну. Я был назначен командиром второй роты первого батальона и определен в авангард Тосандо. Понимаешь, что это значит, Садакичи-кун? Садакичи понимал. Именно те, кто шел в авангарде, должны были первыми на марше зачищать земли, продолжавшие сопротивляться новому правительству. Нарадзаки назначили командовать ротой в авангарде, который должен был пройти по старому пути Тосандо от Оми до Дэва, то есть от Киото до Аомори. Именно они шаг за шагом, хан за ханом, город за городом, крепость за крепостью методично уничтожали последних сторонников Бакуфу и союзников Айдзу… Садакичи сухо сглотнул, медленно поднял взгляд и встретился с глубоким, потемневшим взглядом Нарадзаки. С кем он пошел, куда он пошел? Видно, рассудок его помутился, что он предал своих погибших товарищей, своего господина и всех людей хана Айдзу, кто не побоялся покончить с собой, лишь бы не позволить врагу осквернить их честь. А он… Он даже не пошел в Эдо вместе с оставшимися в живых земляками, чтобы потом разделить с ними все тяготы ссылки. Он даже убить себя не смог, а теперь идет с врагом в самое сердце вражеского хана, принимая от него благодеяния… Садакичи стиснул кулаки. – Я знаю, ты ненавидишь меня, а теперь станешь ненавидеть еще больше, – вздохнул Нарадзаки. – Ведь я, кто не хотел больше воевать, снова раз за разом шел в бой и сражался изо всех сил. Самурай не может не выполнить приказ господина. И должен выполнить его наилучшим образом. Ты должен сделать все от тебя зависящее, или же совершить сэппуку. Это путь самурая. Но если бы мы не были самураями, если бы у нас был выбор… Нарадзаки снова налил себе сакэ, а Садакичи поднялся, буркнул, что устал и хочет спать, и ушел в комнату. Нет, о побеге он и теперь не думал. Куда он мог убежать сейчас? Где ему искать кого-то из своих? Как им смотреть в глаза после того, как он принимал помощь и пищу из рук врага? Как ему вообще жить с этим чувством вины и позора, когда его товарищи смотрят на него с небес и плюются от презрения? И тогда он попытался убить себя уже в третий раз. Оружия при нем больше не было, мастерить веревки и вешаться в комнате, шёджи которой были распахнуты на энгаву, а прямо в проеме спиной к нему сидел Нарадзаки, было глупо. Отравиться было нечем. Утопиться тоже было негде – прудик был слишком мал, он только карпов бы перепугал. Оставалось откусить себе язык. Он сел в позу сэйдза, выпрямил спину, положил руки на колени и уже приготовился, как вдруг Нарадзаки – и как только почувствовал неладное? – метнулся с энгавы кошкой, свалил его на пол, сжал ему челюсти и зашептал в ухо: – Не смей, слышишь? Не смей! Ты должен жить. Хватит смертей! Больше никто не должен умирать, ни дети, ни женщины, ни мужчины! Довольно! И так слишком много смерти вокруг, слишком много крови! Ты не имеешь права! Вас из Айдзу и так осталось немного. Кто же останется? Кто же передаст потомкам Айдзу ваш несокрушимый дух? Кто же будет жить за всех, кто погиб, когда над страной, наконец, забрезжило чистое синее небо? Ваш господин жив, и он теперь никогда не отдал бы тебе приказ умереть. Он сам сдался и принял на себя позор, чтобы никто из людей Айдзу больше не умер. Он ради вас пожертвовал своей честью и свободой, своим титулом, всем, что у него было. Он хотел, чтобы вы жили. Разве ты можешь нарушить волю господина? Разве его жертва и унижение были напрасны? Садакичи мычал и вырывался, потом сдался и лишь яростно сопел, а на последних словах Нарадзаки заплакал. Бедный, бедный господин Катамори! Сколько позора и душевных мук пришлось ему вынести! Где он сейчас, как с ним обращаются? Не болен ли? Как он, должно быть, сейчас страдает! Но он достойно несет свой позор поражения, ради всех людей Айдзу. Если господин Катамори живет с этим и терпит все эти страдания, как он, Садакичи, может быть таким слабым? Какой стыд! Умереть легко. Но вынести все с честью, и страдать вместе с господином – вот истинный долг самурая. Садакичи всхлипывал все реже, а Нарадзаки, почувствовав, что мальчик перестал сопротивляться и оставил свою затею, ослабил хватку, отпустил его, сел рядом и, похлопывая его по спине, сказал: – Я знаю, что хоть каждый из нас выполнял свой долг, ты никогда не сможешь простить меня. Я чувствую вину перед тобой и всеми людьми Айдзу. Но я не виноват. Пойми, каждый из нас самурай, каждый выполнял свой долг и считал, что наша сторона воюет за правду. Ведь всегда так бывает – каждый считает, что на стороне врага сражаются только подлые и бесчестные мерзавцы, а на своей – только мужественные и благородные герои. Но это не так. Не всегда так. Я с честью воевал за своего господина, а теперь я хочу помочь самураю, который с честью сражался и умирал за своего. Но я знаю, что всю жизнь ты будешь помнить, что ты из Айдзу, а я из Чошу. Да и не могу я спрятать тебя в моем доме, это опасно – самураи Чошу не поймут, почему я взял в семью мальчика из вражеского хана. Не знаю, что могут сделать со мной, но тебе это будет опаснее вдвойне. Я и так вывез тебя тайком, попросив у командования разрешения съездить домой и подлечить раненую руку, раз уж последний оплот Бакуфу пал и сражений больше не предвидится. Поэтому я отвезу тебя к моим родственникам из моей настоящей семьи, чтобы они позаботились о тебе, как о родном сыне. Я буду опекать и снабжать тебя через них всем необходимым, средств у меня достаточно. Но так ты будешь в безопасности, и тебе не придется видеть меня каждый день и помнить о том, что я твой враг. Я хочу спасти тебя не для того, чтобы очистить совесть – моя совесть чиста. И я не хочу, чтобы ты постоянно чувствовал себя обязанным мне. На твою долю и без того выпало слишком много страданий. Я просто хочу, чтобы ты жил. Обещай мне, что больше не будешь пытаться покончить с собой? Садакичи кивнул и утер лицо от слез рукавом. – А теперь поспи. Завтра рано вставать, – напоследок коснулся его плеча Нарадзаки и вернулся к своему сакэ на энгаву. Садакичи лег на футон, глядя на темнеющее небо и постепенно чернеющий сад, на фоне которого вырисовывалась фигура его благодетеля. Он был сейчас беззащитен и открыт, доверяя Садакичи. Но, наверное, даже будь у Садакичи оружие, он не смог бы вонзить его в спину этому человеку. С этими мыслями Садакичи и заснул. А наутро их долгое путешествие продолжилось.