Над Айдзу серый дым

Чем больше Садакичи узнавал своего благодетеля, тем больше понимал: этот человек не испытывал личной ненависти к хану Айдзу и господину Мацудайре Катамори. Он был вассалом хана Чошу и пошел воевать, потому что не пойти было нельзя. За исключением того дня, Нарадзаки старался не говорить о войне и своих подвигах, понимая чувства Садакичи – неважно, где Нарадзаки сумел отличиться в бою, при Кошу Кацунума ли, при Уцуномии или Ширакаве, – он сражался там против союзников Айдзу, а, следовательно, и самого Садакичи. Однако даже из скупых слов об этой несправедливой войне Садакичи понял, что Нарадзаки в глубине души тоже считал все это неправильным. Садакичи казалось, что Нарадзаки вообще не любит воевать, и, как и Сакамото Рёма, предпочел бы решить все миром. Но он был вассалом своего хана, верным, смелым и доблестным. Даже если он думал иначе и мечтал о новой стране, созданной не на крови соотечественников, а на их объединенных усилиях, приказы своего господина и командиров он выполнял беспрекословно и даже героически, за что и был весьма быстро для его возраста повышен в звании. Таков путь самурая, и Садакичи тоже со своей стороны понимал его. Но простить не мог. Когда они прибыли в провинцию Нагато, в небольшой городок, откуда Нарадзаки Райдзо был родом, они остановились в доме его кровных родителей. В честь победного возвращения с войны родственники устроили праздник и позвали близких соседей и старшего брата родной матушки Нарадзаки, который был старостой в соседнем городке Хигашиацу. Садакичи наблюдал за этими людьми и думал – вот люди, обычные, такие же, как в Айдзу, веселятся, пьют, радуются, что война закончилась. К Садакичи они отнеслись по-доброму, все интересовались, что за мальчика привел Нарадзаки? А когда Нарадзаки сказал, что тому нельзя есть твердую и слишком горячую пищу, окружили заботой, сетовали, что такой красивый мальчик, а здоровьем слаб, кормили его досыта и говорили: «Эх, на нашей пище, да на самом лучшем горном да лесном воздухе, да с самой вкусной водой из наших рек и озер ты быстро поправишься!» Они не выглядели так, как должны выглядеть враги. Они были добры к нему, и если бы не были из хана Чошу, Садакичи был бы рад знакомству с ними. Они гордились своими землями, реками и воздухом, и Садакичи вдруг задумался о том, что кто бы с кем ни воевал, кто бы кому ни был врагом, люди везде одинаковые – любят жизнь, любят свою родную землю, хотят жить в мире, возделывать поля, растить детей, учиться, трудиться, быть счастливыми. И в тот миг Садакичи подумал, что, кажется, понял, что имел в виду Нарадзаки, когда говорил о людях не какого-то отдельно взятого хана, а о «просто японцах», людях одной страны. Но вечер закончился совсем не так приятно, как начался. Нарадзаки, уставший с дальней дороги и будучи в подпитии, замученный расспросами любопытной родни и соседей, случайно проболтался, что Садакичи – один из Айдзу Бьяккотай, мальчик, который мужественно сражался на войне и чудом выжил, совершив самоубийство вместе с остальными товарищами, которые не хотели позорно сдаться врагу. Нарадзаки не хотел ничего дурного, лишь объяснить, какой Садакичи доблестный самурай, но Садакичи застыл, побледнел, и у него перехватило дыхание. Он ожидал, что сейчас все разгневаются, начнут попрекать Нарадзаки, что то спас, да еще и притащил сюда кровного врага. Но люди, сидящие в комнате, заохали, выражая свое сочувствие, сострадая мальчику и удивляясь, как ему удалось выжить. А один из сидящих с ним рядом, тот самый дядя Нарадзаки, староста соседней деревни, потрепал его по плечу и с улыбкой сказал: – Как хорошо, что ты выжил, сынок! Ты много страдал и много вынес. Ты просто герой! А теперь поправляйся и живи полной жизнью! Война закончилась. От всего этого внимания, от сочувствия, жалости и похвалы от людей хана Чошу, виновного в поражении Айдзу, смерти защитников крепости, его семьи и товарищей, кровь бросилась Садакичи в голову. Вот он, один из ненавистных Чошу, сидит, улыбается, треплет его за плечо и предлагает жить полной жизнью после того, как сами отняли у него и всего родного Айдзу эту полную жизнь! Это из-за них Садакичи потерял все, и даже почти потерял жизнь. И что же, теперь ему придется жить и каждый день видеть этих людей, победителей, которые оказывают побежденному сочувствие и помощь? Что может быть ужаснее, чем чувствовать к себе жалость победителя? Кто же сможет вынести подобное? Гордая, слишком гордая кровь Айдзу вскипела, и Садакичи вскочил, опрокинув столик с угощениями и выбежал прочь. Выбегая из дому, он схватил первый попавшийся вакидзаши, оставленный на подставке кем-то из пришедших гостей. От его резкого рывка подставка покачнулась и еще несколько вакидзаши попадали с грохотом на пол. И стоило только Садакичи выскочить из ворот и наугад, слыша журчание воды, броситься к реке, как его кто-то настиг. Сильные руки снова заключили его в стальной захват, и над ухом раздался голос Нарадзаки: – Да что же ты неугомонный какой, Садакичи-кун! Что же ты так торопишься умереть? – Зачем ты сказал им обо мне? – разъярился Садакичи. – Зачем они все жалеют меня? Мало вам, Чошу, что вы растоптали нашу землю, теперь своей жалостью вы хотите растоптать нашу гордость? – Зачем ты так, Садакичи-кун? Эти люди искренне сострадают тебе. Не как побежденному врагу, а как человеку, как самураю, как мужественному воину. – Не нужна мне ваша жалость! Зачем я только поехал с тобой! Всю жизнь так и проживу, униженно помня, кто я и кто вы! – Пойми же ты, глупый мальчишка! – впервые осерчал на него Нарадзаки. – Нельзя нам и дальше жить вот так, врагами! Как ты не можешь понять, не время сейчас для вражды! Иностранные корабли приходят в Японию, и вот кто наш истинный опасный враг! Если мы не хотим, чтобы нашу страну подмяли под себя и поделили между собой, как пирожок, нам всем пора забыть, кто Айдзу, кто Чошу, кто Сацума. Мы должны объединиться и укрепить нашу страну, и именно от нас, молодых японцев, кто способен прогрессивно мыслить и учиться новому, и зависит будущее всей Японии! Мы должны учиться и трудиться, упорно и много, чтобы догнать развитые страны Запада и перегнать их! И только мы, молодое поколение во главе с молодым императором, способны открыться новому, отринуть закоснелые и заплесневелые чиновничьи устои и построить новую страну, где больше не будет войн, где все будут равны и где все будут счастливы! Но пока мы, как упрямые остолопы, будем держаться за свое прошлое и драться друг с другом, мы не заметим, как Запад проглотит нас! – Конечно, подмяв под себя всю страну и разгромив последнее сопротивление, почему бы теперь и не забыть прошлое! – ядовито ответил Садакичи. – А сможем ли мы, те, кого вы растоптали, забыть это прошлое? – Знаешь, Садакичи-кун, – Нарадзаки, почувствовав, что Садакичи больше не брыкается, отпустил его и мягко отобрал у него из рук вакидзаши, – если бы я оказался побежденной стороной, мне бы тоже было очень горько. Но я бы все равно считал, что нам необходимо объединиться, шагать вперед плечом к плечу и не думать о прошлом. К тому же мы уже не раз были побеждены – начиная с Сэкигахары и заканчивая Киото и карательными походами Бакуфу. – Вот вы и отомстили за все ваши поражения, – буркнул Садакичи. – Не верю я, что вы все это сделали ради блага страны. Вы помнили и лелеяли свою обиду почти двести семьдесят лет, с той самой Сэкигахары и, наконец, отомстили за нее. А теперь ты мне говоришь: «Забудь прошлое!» – Вот ведь заноза! Ты умен не по годам! – улыбнулся Нарадзаки и потрепал его по плечу. – И в твоих словах есть правда. Когда мы шли против Токугавы в Пятый год Кэйчо, мы верили, что правы, оставаясь верными клятве, данной умирающему Тоётоми Хидэёши, а Старый Тануки, предавший его и нарушивший клятву, заслуживает кары. Однажды дав клятву верности, мы не могли сойти со своего пути и сражались с предателями под предводительством Токугавы. Тогда нас сочли мятежниками и жестоко покарали. Потом история повторилась, и нас снова сочли мятежниками. Но и тогда мы верили, что сражаемся за правое дело. И вы верили в то, что охраняете порядок и законную власть. А теперь история повернулась с ног на голову, и снова каждый из нас верил, что правда на нашей стороне. И Айдзу, однажды присягнувший Токугаве, не мог нарушить клятву и сойти со своего пути, как и мы почти триста лет назад, и мятежниками теперь сочли вас. Но если теперь вы будете мстить, это никогда не закончится. Ненависть порождает ненависть, месть порождает месть. Каждый верит, что он прав. Но теперь и правда настали такие времена, что это нужно остановить. Сейчас мы все должны быть на одной стороне. Садакичи промолчал. Он понимал, что Нарадзаки прав. Но и сам он тоже был прав. – Вот что, Садакичи-кун, не оставлю я тебя здесь. Пока сердце твое не исцелится, за тобой нужен глаз да глаз, а то снова, не ровен час, что-нибудь удумаешь. Поедешь со мной в Минэ. – Да как же? А если тебя из-за меня твой господин накажет? – испугался за Нарадзаки Садакичи и тут же мысленно плюнул сам себе в лицо за то, что беспокоится о враге. – Что-нибудь придумаем. Убить меня за это не убьют, а твоя жизнь дороже любого наказания. Да и времена уже не те, – улыбнулся Нарадзаки. Садакичи лишь махнул рукой и вздохнул. Теперь уж ему было все равно, куда идти. Куда ни глянь – всюду туман, и ничего не ясно. Пока он не поймет, как ему жить дальше, придется терпеть помощь врага. Так Садакичи поселился в усадьбе Нарадзаки в Ацу в пригороде Минэ. Приемные родители Нарадзаки, узнав, кого их сын привез в дом, ни слова поперек не сказали, а матушка Нарадзаки, госпожа Томи, сразу взялась опекать настрадавшегося ребенка так, что Садакичи не знал, куда от ее заботы деваться. Он даже говорил: – Госпожа Томи, ну я же не ребенок! А Томи, изящная и благородная женщина из старого самурайского рода, только улыбалась и отвечала: – Вы самурай, но для меня не только вы, но и даже Райдзо все равно что дети! Вы такие смелые, вы столько повидали и столько вынесли, вы мужественные воины, но кто же еще позаботится о вас? Нарадзаки, хоть и часто отлучался по делам службы, много времени проводил с Садакичи, занимался с ним науками, а после отдал его в школу. Постоянные внушения о том, что первый долг японца сейчас – изучать западные науки, чтобы взять от Запада все самое полезное и построить новую, ничем не уступающую Западу страну, постепенно укоренилась в сознании Садакичи, и он с головой ушел в учебу. Вскоре Нарадзаки даже позаботился о том, чтобы разузнать судьбу семьи Садакичи, выяснил, что матушка его жива, и отправил к ней посыльного, чтобы сообщить о том, что и сын ее жив и пребывает в полном здравии. Одного только Нарадзаки не рассказал – что Садакичи скрывается в Чошу, чтобы не огорчать и не гневить гордую женщину Айдзу. А уж как Садакичи был счастлив узнать, что матушка жива! Однако благополучной учебе в школе скоро пришел конец. Кто-то разузнал о том, что Садакичи – один из мальчиков, что служил в Бьяккотай и пытался покончить с собой вместе со своими товарищами, но чудом выжил. Слухи о погибших мальчиках из Бьяккотай дошли даже до Чошу, и в школе кто стал жалеть его, а кто и задирать. После этого Садакичи снова впал в уныние, ему стало трудно общаться с учителями и учениками, узнавшими его тайну, и он стал пропускать занятия, выдумывая разные причины – то живот болит, то голова, то еще что-нибудь, то просто якобы уходил в школу и бродил по окрестностям. Дело кончилось тем, что его за плохую успеваемость отчислили. Ах, как тогда гневался Нарадзаки! В этот раз ярость его была куда сильнее, чем в последний раз, когда Садакичи пытался убить себя. Госпожа Томи пыталась успокоить сына, просила смягчить свой гнев и понять чувства Садакичи, но Нарадзаки был неумолим: – Я сам, только я сам виноват в этом! Я слишком избаловал Садакичи! Гордый и горячий Садакичи тогда обозлился и ушел из его дома, решив жить самостоятельно. Тогда же он сменил имя на взрослое Садао. Садао был высоким и крепким парнем, но куда ему было деваться, самураю побежденного хана, живущего из милости на вражеской земле? И потому он не нашел ничего лучше, как смирить самурайскую гордость и устроиться носильщиком тяжестей. А когда обида его остыла, он решил, что заработает денег и обязательно придет в дом Нарадзаки с дарами и отблагодарит и его, и его приемных родителей, которые оказались так добры. Но с Нарадзаки ему больше свидеться не довелось. Вскоре после своего ухода Садао посчастливилось повстречать учителя по имени Фуджисава Джикен, который оказался ни кем иным, как Фуджисавой Цугукане, третьим сыном придворного врача сёгуна и его семьи Кацурагавы Хокена. Они стали общаться, и мало-помалу Садао рассказал ему и о себе, и о Нарадзаки Райдзо, и о том, как они все время ссорились и пререкались, спорили, доказывали что-то друг другу, и о том, как он ушел от него. Фуджисаве приглянулся смышленый парень, и он испытывал искреннее сочувствие к его судьбе. В одном из разговоров Фуджисава сказал ему: – Единственная разница в том, кто стремится, а кто нет. Ты должен быть тем, кто стремится. Это общение с учителем капля за каплей смягчило сердце Садао, и постепенно наставляло на путь истинный. После, вспоминая свою жизнь, Садао не раз с благодарностью думал о том, что на всем его жизненном пути небеса всегда посылали ему прекрасных людей, благодаря которым он выжил и стал тем, кем он стал. Хацу, которая спасла его вместе со стариком Ватанабэ, хирурги Абэ Сойтацу и Ёшими Ундай из Нагаоки, что сотворили чудо, Фукаба Буннай, укрывавший его и сделавший все, чтобы он спасся, Нарадзаки Райдзо, который вывез его, дал ему новую жизнь и заставил выжить, начать учиться и развиваться, Фуджисава Джикен, который помог ему все это осознать и, наконец, понять, как драгоценна жизнь, и как он должен быть благодарен всем тем, кто все это время спасал и заботился о нем.