Над Айдзу серый дым

Учеба увлекла Садао, и они даже соперничали с Шигето, кто кого обойдет по успеваемости. Остальные учащиеся школы так же упорно трудились, поглощая знания, и всем вместе грызть гранит науки и постигать удивительные вещи, о которых они раньше не знали, было приятно и весело. Садао и сам не заметил, как перестал обращать внимание, из каких ханов были его однокашники. Страна шагала вперед, даже не шагала, летела на крыльях новой эры, взмывая красивой свечой в яркое синее небо, и теперь было уже не до старых обид. Столько новых открытий, столько новых дел, что только успевай, и радость переполняла оттого, как быстро совметные усилия давали результаты, и какими прекрасными они были. Только теперь Садао понял то, о чем говорил ему Нарадзаки Райдзо. И внезапно для самого себя нашел, что быть частью чего-то единого и великого было настолько здорово, что даже дух захватывало. В тот год, когда Садао взялся за ум и поступил в школу Хаяши Сабуро, Нарадзаки был направлен от военного министерства во Францию для прохождения военной подготовки. В Пятый год Мэйджи, благодаря приглашению Джикен-сенсея Садао поступил в Техническую школу Министерства промышленности в Токио. Чуть более двух лет назад, когда Садао только познакомился с ним, Фуджисава Джикен стоял у истоков создания этой школы, а теперь преподавал там и занимался отбором учеников. Это было первое учебное заведение, которое готовило специалистов в области телеграфии и телефонии и впоследствии стало главной телекоммуникационной компанией Японии «Ниппон Денщин Дэнва», которое проводило телеграфную и телефонную сеть по всей стране. Садао с блеском окончил учебу и получил специальность инженера-телеграфиста. Он написал об этом в письме родителям Нарадзаки, и в ответном письме узнал, что и у самого Нарадзаки было все благополучно, и спустя три года после приезда в Париж тот уже курировал японских студентов, приезжающих во Францию. Первым ответственным и важным делом Садао после окончания Технической школы стала прокладка подводного кабеля в проливе Каммон. Затем Садао пригласили принять участие в проекте по телеграфному соединению Токио и Нагасаки. После школы Хаяши Сабуро его друг Дэва Шигето решил связать свою жизнь с морем и поступил в императорскую военно-морскую академию Кайгун Хэйгакко. Кто бы из них мог себе представить, что два мальчика из побежденного, униженного и разоренного самурайского хана будут жить в настолько изменившейся стране и, сдержав обещание, данное друг другу и своим погибшим товарищам, прожить жизнь за них всех, первый станет одним из главных специалистов, соединивших страну сетями телеграфа и телефона, а второй – адмиралом военного флота и даже пэром. В Седьмом году Мэйджи Садао исполнился двадцать один год, и как главный специалист он был направлен в уже ставшую вторым домом провинцию Нагато, в Акамагасэки, который через несколько лет будет переименован в город Шимоносэки. В один из сырых и холодных дней середины февраля Садао увидел принятое международное сообщение, направленное телеграфом от японской миссии во Франции. В нем говорилось, что Нарадзаки Райдзо из-за обострившегося туберкулеза скончался в возрасте тридцати одного года в Париже и похоронен на кладбище Монпарнас. Садао не верил своим глазам, снова и снова перечитывая телеграмму. Он знал, что у Нарадзаки были слабые легкие, тот часто кашлял и легко простужался зимой, но никогда и ничем не показывал, что все настолько плохо. Сердце сжалось от боли, в глазах защипало, и слезы сами собой потекли по щекам. Только сейчас Садао вдруг осознал, насколько был привязан к своему благодетелю, почти ставшему старшим братом. Сколько Садао причинил ему беспокойства, сколько раз ссорился с ним и поступал назло, сколько раз пытался убить себя, отвергая помощь человека, который спасал его, рискуя карьерой и своим положением в хане. Сколько времени Садао потратил, огрызаясь и споря с ним, а времени поблагодарить за все, что тот сделал, так и не нашел. Да и не думал об этом вовсе, принимая помощь, будто оказывая Нарадзаки одолжение, заставляя чувствовать и замаливать вину. А они ведь даже не попрощались, когда Садао ушел из дома. «И почему только я, бессовестный неблагодарный гордец, не мог выразить свою благодарность, пока он был жив?» – думал Садао, держа телеграмму в дрожащих пальцах и утирая слезы. Это чувство вины и сожаления так и не оставило Садао до конца его дней. В тот день Садао попросил, чтобы именно его направили с сообщением о смерти Нарадзаки в Минэ к приемным родителям. Он хотел сам сообщить им о смерти и оплакать ее вместе с ними. И, раз уж из-за своей гордыни и упрямства он не сумел поблагодарить Нарадзаки лично, то хотел от всего сердца поблагодарить его родных. Господин Тоёске и его супруга Томи встретили Садао радостно. – Садао, как ты вырос! Как возмужал! – со счастливой улыбкой оглядела его с головы до ног госпожа Томи. – Славный самурай! И ведь каким большим человеком стал – инженер! Начальник! – с гордостью вторил ей господин Тоёске, старый бравый кавалерист с поседевшими усами. Садао смущенно краснел и не мог заставить себя улыбнуться. Ему было горько оттого, как эти люди радостно встретили его, а он принес им страшную новость, и сейчас их счастливые улыбки угаснут навсегда. – Господин Тоёске, госпожа Томи, простите, что я пришел к вам с горестными вестями. Из Франции пришла телеграмма, что ваш сын и мой друг… – Садао запнулся, горло его перехватило, будто старая рана вскрылась, сглотнул и продолжил, – Райдзо умер в Париже. Госпожа Томи громко охнула на вдохе и прижала руки ко рту, а господин Тоёске застыл, и в нем все как-то сразу опустилось – уголки губ, уголки глаз, плечи, руки, голова и даже усы как будто обвисли. – Как же так? – глухо спросил он, а госпожа Томи тихонько заплакала. – Его чахотка, должно быть, обострилась в сыром и холодном климате. Думаю, Райдзо там трудился, не покладая рук, отдавая всего себя, как и всегда, и совсем не следил за своим здоровьем, – печально вздохнул Садао. – Я думаю, он в трудах и заботах не нашел времени заняться собой, а когда стало слишком плохо, помочь ему было уже нельзя. Его похоронили в Париже. Но я уже отбил им телеграмму с просьбой прислать с оказией на родину его волосы, чтобы мы смогли похоронить его здесь, дома. Негоже, чтобы он так и остался на чужбине в одиночестве. Кто сможет навестить его в чужой стране? – Спасибо, Садао, – поклонились ему Тоёске и Томи, и Садао почтительно склонился в глубоком поклоне в ответ. – Вот ведь судьба… Через столько сражений прошел и выжил, а тут эта подлая чахотка!.. – вздохнул господин Тоёске, утирая слезы. – Видимо, богам не угодно, чтобы у нас были дети. И своих не дали, и Райдзо отняли. Остались мы с тобою, Томи, одни на всем белом свете. Так и будем коротать последние дни, два никому уже не нужных старика… – Не говорите так, господин Тоёске! – возразил Садао. – Вы мне нужны! Вы меня воспитали и поставили на ноги, как отец и мать. Моя матушка жива, но я даже не знаю, где она сейчас. Я не могу позаботиться о ней и выразить ей мою сыновнюю любовь и благодарность. Так позвольте же мне хоть немного заменить вам сына. Когда-то я уже поклялся взять на себя жизни моих погибших товарищей и прожить за них полную и счастливую жизнь. Так вот я и жизнь Райдзо на себя возьму. Я и за него стану жить, чтобы он видел и радовался, я выполню его мечту построить новую великую страну, и буду вместо него заботиться о вас. Садао сел на колени и поклонился, уткнувшись в пол лбом. Госпожа Томи посмотрела на мужа. Тот тоже сел на татами и склонил голову в ответ в знак благодарности и согласия. Госпожа Томи тут же опустилась на колени рядом и так же поклонилась Садао в пол, признавая его мужчиной их семьи. – Спасибо тебе, Садао! Ты вырос очень добрым мальчиком! – проговорила она, глотая слезы. – Простите меня за все беспокойство, что я причинил вам и Райдзо, – снова коснулся лбом пола Садао. – Я был глуп и обозлен, и я так и не сумел выразить ему свою благодарность за спасение, заботы и хлопоты, а вам – за то, что не побоялись и приняли меня в своем доме и помогли мне начать новую жизнь. Я никогда не забуду вашей доброты и до последнего дня буду помнить и благодарить вашего сына, и глубоко сожалеть о том, что не сказал ему этого раньше. Потом он сидели и пили сакэ, вспоминая Нарадзаки, и госпожа Томи, немного успокоившись, сказала: – Знаешь, Садао, Райдзо тоже сожалел о том, что сердился на тебя и заставлял тебя делать то, что считал правильным. В одном из писем он обмолвился, что там, во Франции, впервые понял, что такое одиночество, и как это тяжко и тоскливо – быть среди совершенно чужих людей вдали от дома и семьи. Он написал: «Я теперь всегда думаю о Садакичи, который приехал из Айдзу в Чошу. Этот мальчик пережил войну, гибель товарищей, поражение всего хана и даже собственную смерть, и очень много боли – и от раны, и от чувства вины. Он был вынужден жить так далеко от дома среди чужих людей, среди врагов. Ему пришлось слишком многое пережить, ему было так одиноко, да еще и я все время был к нему слишком строг, постоянно чего-то требовал, сердился, пенял за нерадивость. Я думал, что понимаю его чувства, но только здесь, на чужбине, я осознал, что не чувствовал и малой доли того, что чувствовал он». Садао, державший в руках чашечку с сакэ, опустил голову и ответил: – Я тоже многого не понимал и не хотел понимать чувства Райдзо. Я жил будто в агонии и все, чего хотел – умереть. Райдзо так много сделал для меня, он так старался, а я, даже принимая помощь, все равно в глубине души продолжал считать его врагом. И больше всего я сожалею о том, что у меня больше никогда не будет возможности сказать ему, как я благодарен за все, что считаю его моим лучшим другом. Мне больно думать о том, что Райдзо никогда этого не узнает, и что все эти годы он думал, будто я считаю его врагом. Господин Тоёске посмотрел на Садао и с мягкой печалью улыбнулся: – Вы оба научились сожалеть, а значит, вы оба научились понимать друг друга. Наши мальчики выросли, Томи. Садао сдержал обещание, и при возможности навещал родителей Нарадзаки. Но прошло всего несколько лет, и они покинули этот мир один за другим. Хоть хан Чошу был одним из лидеров, возглавлявших реставрацию и становление новой страны, старому воину и его жене, прожившим всю жизнь в привычном мире, было трудно привыкнуть к переменам. Это был уже совершенно другой, чуждый им мир, который слишком быстро изменялся, становился слишком непривычным и непонятным. Они потеряли сына, потеряли прежний привычный мир и смысл жизни, а перемены вызывали тревогу. Господин Тоёске и госпожа Томи так и прожили в тихом уединении последние годы, а одиночество и осознание собственной бесполезности в новой стране потихоньку подтачивали их силы. Сначала этот мир покинул старый кавалерист Нарадзаки Тоёске, а затем и его верная жена Томи не стала задерживаться в этом мире без любимого мужа.