Благодарность

Мистер Смит зашёл в класс, вежливо поздоровался. Подойдя к столу, но не садясь, склонился над ноутбуком, в пару выверенных щелчков включил нужную презентацию. Выпрямился, нацепил на нос очки и без долгих вступлений начал лекцию. Он говорил так увлечённо и убеждённо, словно сам жил некогда в эпохах, про которые рассказывал. Повествовал не затянуто, то и дело меняя интонации, описывал основные события и добавлял к ним какие-то занятные, любопытные мелочи, которых не найти в учебниках, чтобы удерживать внимание класса. Презентацию с тщательно подобранными слайдами листал редко, время от времени — в основном она содержала даты, которые следовало переписать, и картинки, способствующие запоминанию: тут уморительно выполненный портрет некоего императора, там мем про полководца, под ним — анекдот. Презентации мистера Смита всегда носили лишь вспомогательный характер, основными были именно устные лекции, которые он преподавал так, что ученики заслушивались и даже забывали про свои мобильные телефоны — главный источник отвлечений. Мистер Смит говорил, что главная задача любого учителя — заинтересовать ученика в своём предмете. Когда ученик действительно заинтересован, он даже в свободное время будет искать информацию по теме, чтобы утолить своё любопытство. Самым заинтересованным в этом классе был Леви. Это был первый год старшей школы, и, заявившись в незнакомое заведение, вынужденный подчиниться его правилам, Леви машинально записался на курсы дзюдо, по привычке, ещё не зная, что встретит Эрвина и будет кусать локти, узнав, что все места на дополнительных курсах по мировой истории уже заняты. И переписаться туда уже было невозможно, хотя Леви готов был душу продать за лишний час в одном кабинете с этим учителем. То ли сказывался пубертатный период, то ли мистер Смит был настолько охуенным, но Леви вело от одного его присутствия. На самый первый урок в начале года учитель опоздал, и Леви развлекался тем, что сочинял слова для своей новой песни, но когда услышал низкий, приятный голос, приветствующий учеников — его словно током прошибло, а ручка выпала из пальцев и, покатившись по парте, свалилась на пол. Даже если бы Леви никогда не увидел лица или фигуры учителя, он бы влюбился в один этот голос. Голос звучал для него, как лучшая в мире песня, такая, подобную которой Леви было ни в жизни не написать. Голос проникал в самые глубины его мрачной, замкнутой души, и заставлял её сухие, съёженные лепестки оживать, распускаться навстречу. От этого голоса в висках шумела кровь, сводило скулы и тянуло в паху. И Леви просто качался на волнах его сменяющихся интонаций, наслаждаясь каждым звуком, впитывая каждое слово. История в считанные дни стала его любимым уроком. Свою долю выручки за последнее выступление в клубе он в один вечер спустил на кучу учебников, которые едва доволок до общежития. Майк, с которым они делили комнату, даже глаза вытаращил, когда Леви объявил, что пропустит пару репетиций, потому что непременно обязан прочитать два тома, посвящённых хизурскому восстанию 530 года. Иногда Леви прогуливал уроки, забирался на крышу и читал что-нибудь, или сочинял песни. Но историю он не прогуливал никогда. Всегда приходил в кабинет первым, садился и ждал, когда в дверях появится его персональное божество. Он всегда сидел на предпоследней парте. Подсесть ближе к учителю не решался. Тот казался Леви солнцем: подойдёшь слишком близко — обожжёшься и сгоришь. А ещё, если подсесть ближе — мистер Смит мог заметить, как он на него смотрит, как краснеет, как украдкой записывает на вложенном в тетрадь листке возникающие мысли, которые можно было позже сделать строками песни. Мистер Смит мог заметить, как Леви мучительно сжимает колени и стискивает ручку, слушая его лекцию. Как Леви чуть заметно облизывает пересохшие губы, записывая тему для следующего сочинения — сочинения казались ему письмами, эдакой любовной перепиской: ты выражаешь словами свои мысли, отдаёшь это в руки тому, кого боготворишь, и позже тёплые пальцы учителя аккуратно пробегаются по исписанным страницам, перелистывая их, а невозможно-голубые глаза скользят внимательным взглядом по ровным рядам букв, поглощая их, внимательно впитывая слово за словом… Леви вечерами дрочил в душе, представляя, как учитель читает его сочинения. И кончал на моменте, когда ручка в пальцах мистера Смита выводила под текстом оценку, словно ответ на его письмо. Больше всего он любил, как учитель произносит его имя. Не сразу смог привыкнуть — в первый раз его мысли смешались, спутались от того, как восхитительно прозвучал этот глубокий, восхитительный голос, когда с губ учителя сорвались звуки, складываясь в его имя. Так просто и естественно, словно эти звуки не призваны были заставить его умереть от восторга. И лишь когда мистер Смит повторил его имя — уже громче, и даже немного обеспокоенно — Леви понял, что его вызывают рассказать про завершение периода правления одного из князей. Сглотнув, он поднялся на негнущихся ногах, извинился и рассказал всё, что прочёл за последнюю неделю по этой теме, старательно избегая смотреть на учителя. Рассказал спокойным, ровным голосом, и лишь когда был остановлен и получил разрешение сесть — понял, насколько он разволновался. Колени тряслись, ручка не держалась в пальцах, а в горле стоял ком. «Спросите меня ещё! Спросите ещё!» — мысленно заклинал он, стискивая кулаки и скрещивая руки на груди, чтобы никто не заметил, как дрожат его пальцы. И учитель его спрашивал — почти каждый урок. Леви стал для него палочкой-выручалочкой: когда остальные разевали рты, пытаясь вспомнить самостоятельно прочитанное, Аккерман чётко и ритмично выговаривал все даты и детали, упоминал все факты, казавшиеся ему важными, даже если в школьном учебнике они не были указаны — желал продемонстрировать, что он занимается дополнительно, даже если для него нет места на дополнительных курсах по истории. И больше всего тащился от того, как мистер Смит, глядя ему в глаза, произносил: «Молодец, Леви, можешь сесть». Такая незначительная фраза, которую каждый учитель произносит десятки раз за день, и никто на неё не обращает внимания. Но Леви придавал ей невероятное значение — тому, что мистер Смит благодарит его, тому, как внимательно смотрит — Леви даже научился выдерживать этот взгляд, не отводя глаз. И ему казалось, что, произнося эти слова, учитель действительно доволен им, на самом деле признателен ему за превосходно вызубренную тему. Это — а ещё приветствия и прощания — было единственным их разговором. Помимо сочинений, но сочинения Леви считал односторонними признаниями, потому что ответы были слишком краткими и одинаковыми — высший балл, аккуратно выведенный в уголке. И всё. Но подойти и завести разговор Леви не решался. Хотя задумывался над тем, что в конце семестра возьмёт себе какой-нибудь сложный и обширный доклад и, быть может, приобретёт причину для разговора — например, попросит у учителя какую-нибудь книгу по теме, или, если решится, уговорит просмотреть текст перед тем, как сдать доклад. * * *  — Так во сколько у вас сегодня выступление? Оно же сегодня, да, сегодня? — восклицала Изабель, шагая по невысокому бордюрчику рядом с Леви. Подпрыгнув на одной ножке, она покачнулась, и Леви поймал её под локоть, помогая восстановить равновесие.  — Сегодня. В восемь, — подтвердил он. — Придёшь?  — Разве я могу пропустить выступление братишки? — Изабель, спрыгнув с бордюра, фамильярно обхватила Леви за плечи. Она была единственной, кому он это позволял. Ещё мог бы позволить Фарлану, но Фарлан давно уже жил в другом городе. Копна русых волос и большие серо-голубые глаза сделали своё дело, и засранца с восторгом усыновила довольно приятная пара. Они до сих пор переписывались, даже мечтали летом вместе поехать в отпуск. Только у Леви и Изабель едва хватало денег, чтобы платить за учёбу и общежитие, так что мечты о путешествии приходилось пока задвинуть на самую дальнюю полку. Разумеется, они подрабатывали: Иззи устроилась на вечернюю смену в ресторанчик фастфуда, а Леви пел по окрестным барам со своей группой. В его группе состояли двое — единственные из школы, кто был не прочь общаться с агрессивным и колючим молчуном. Его сосед по комнате Майк — высоченный шкаф из старшего класса, неплохо обращающийся с ударными. И Ханджи — неопрятная, вечно встрёпанная, вечно на энергетиках, вечно в восторге. Но под её пальцами старенькая электрогитара выдавала восхитительные пассажи: ревела, клёкотала, сверкала… Они трое были совершенно разными людьми, часто не сходились во мнениях, но на сцене становились единым целым, когда звуки и голос сливались воедино. Изабель тоже просилась в группу, но играть на инструментах она не умела совершенно, а ещё, несмотря на вроде бы мелодичный голосок, пела просто ужасно, издавая кошмарные писклявые трели. Поэтому Леви отклонил все её попытки вступить в коллектив. К тому же, по отдельности они зарабатывали больше. Леви глянул на часы. Четыре. Надо вернуться в общежитие, принять душ, переодеться, захватить бинты… Вернутся они поздно, значит, надо сготовить заранее какой-нибудь ужин на тесной общей кухоньке. Ещё неплохо бы вымыть окна в их с Майком комнате — скоро похолодает, а в мороз возиться с водой на ветру — лучший способ подхватить простуду. Так что надо успеть вычистить стёкла и рамы до блеска прежде, чем температура упадёт. А потом надо ехать на другой край города, на выступление. Леви любил петь. Он мало говорил, но выходя на сцену, отпускал себя, чувствовал, словно освобождается от всех условностей и предрассудков, растворялся в музыке, словно взлетал в воздух, качаясь на её волнах. Погружаться в грохочущую вокруг музыку было почти так же приятно, как в голос учителя, повествующего о абсолютистском правлении северных королей. В последнее время Леви, выходя на сцену с плотно завязанными глазами, каждый раз задумывался, ходит ли учитель в такие бары. И что бы он сделал, если бы однажды увидел историка в полутемном зале, за столиком? Мистер Смит его, конечно, не узнает — куда там, тем более, в чертовых бинтах. Да и Леви сквозь эти бинты едва различал, куда можно шагнуть, а куда уже нельзя — свалишься со ступеньки. Так он не узнает учителя, даже если тот будет сидеть в метре от него. Эта мысль вызывала в его теле тёплую, приятную дрожь, и Леви раз за разом начал представлять, что мистер Смит ходит в те же бары и клубы, где они поют, и каждый раз сидит совсем рядом, за ближайшим столиком, почти на расстоянии вытянутой руки. И, быть может, слушает пение Леви вечерами, так же, как Леви с упоением слушает его лекции по утрам.  — Ты не обязана приходить каждый раз, — заметил Леви. — У тебя свои дела. Работа. Я и так знаю, что ты мой самый преданный фанат.  — Самый преданный фанат не пропускает ни единого выступления! — Изабель рассмеялась и ткнула его пальчиком в щёку. — И даже не думай, что я хожу к вам из какого-то чувства долга! Я просто люблю, как ты поёшь. Окей?  — Принято, — Леви усмехнулся. — Подлиза. Изабель хихикнула, смешно наморщив маленький вздёрнутый носик. Вечно весёлая, жизнерадостная, с большущими, чуток раскосыми глазами, похожими на болотные озерца — она была как лучик света в жизни Леви. Была чем-то настоящим, не нафантазированным. Он любил её за это и снисходительно терпел все выходки. — Ты уже думал, куда поступишь, когда закончишь школу? — поинтересовалась Изабель. — Наш класс сегодня весь день обсуждал.  — У меня ещё почти три года, чтобы определиться.  — А я уже решила, — беззаботно ответила она. — Пойду на дизайн! Стану дизайнером одежды! Ну, или интерьеров, я ещё не решила. Но скорее, одежды. Может быть, даже одежды для животных! Буду создавать курточки для пудельков, представляешь? Леви невольно улыбнулся, глядя, как она сияет от восторга. Даже пасмурный день не казался мрачным, когда она шагала рядом с таким ликующим энтузиазмом на лице.  — Ну а ты, братишка? Хочешь, пойдём на дизайн вместе. Хотя нет, тебе нельзя. Ты всем пошьёшь одинаковые робы а-ля дворник. И она заливисто рассмеялась.  — Злюка, — Леви не скрывал улыбки. — Не знаю, на кого пойду. Честно. Может, продолжим с ребятами играть по выходным в барах.  — Это не работа, братишка, — Изабель хлопнула его по плечу. — Играть в барах — это так, хобби. Надо думать о своем будущем, и о том, что ты хочешь делать для этого мира.  — Почему я должен что-то делать для этого мира? Разве он что-то делает для меня?  — Если не делает — то это потому, что в мире не хватает добрых и полезных людей, — с видом мудрого философа произнесла Изабель и потёрла невидимую бородку. — Так что мы с тобой будем помогать всем, кому можем. Сейчас в автобусе открою список профессий — и подумаем, кем тебе стать. Хорошо?  — Ты безнадёжная идеалистка, — проворчал Леви. Изабель пожала плечиками, вскинула руки и, разбежавшись, скакнула прямо в середину грязной дождевой лужи. Брызги полетели во все стороны. Леви едва успел отскочить, но и на его форменные брюки долетели несколько неопрятных коричневых капель.  — Уиии! — воскликнула Изабель, пнув воду мыском ноги. Она была в высоких резиновых сапогах, никакая сырость не страшна. Но заметила потемневший взгляд Леви, и тут же съёжилась. — Ой, братишка, прости, прости! Я тебя обрызгала, да? Я могу постирать, если хочешь. Но ты же, наверное, не хочешь. После того, как я тебе испортила единственную рубашку. Пару месяцев назад она уронила на Леви целых два шарика клубничного мороженого. Раскричалась, что берёт ответственность, и забрала его рубашку в стирку. Вернула через день — с огромным бело-розовым пятном от отбеливателя, которое было уже не вывести. Но денег на новую рубашку тоже не было, поэтому Леви приходилось застёгивать пиджак на все пуговицы даже в самые жаркие дни. А следующую зарплату он спустил не на новую рубашку, а на кучу книг по истории.  — Сам почищу, — сверкнув глазами из-под чёлки, возразил он. — Зачем ты вообще туда прыгнула?  — Захотелось, — Изабель пожала плечами. — Прости, я не должна была. Но иногда… знаешь, просто нужно делать то, что хочется, чтобы почувствовать себя счастливым. Сердце Леви пропустило удар. Делать то, что хочется? Чтобы чувствовать себя счастливым? Ему вдруг ужасно захотелось вернуться в школу и просто поговорить с учителем. О чём угодно — лишь бы слышать его голос. Всё равно он не решился бы рассказать о своих чувствах. Но сама мысль о том, чтобы сесть рядом и побеседовать, не дожидаясь написания доклада, потому что доклад — это неважно, важна сама беседа… Эти дерзкие мысли заставили сердце заколотиться, даря почти болезненное чувство эйфории. Нет, нельзя так, что за глупая идея? Он идёт домой, у него много дел.  — Ты всегда себе во всём отказываешь, — продолжала Изабель. — Поэтому вечно такой угрюмый и несчастный. Запрещаешь себе всё, что может доставить тебе радость. Например, съесть лишний кусочек пирога в кофейне, или попрыгать по лужам, или…  — Чёрт с тобой, — Леви сдался. — Езжай домой, я кое-что забыл в школе.  — Я подожду на автобусной остановке, — предложила Изабель. — Ты ведь недолго?  — Я… — Леви задумался на мгновение. — Да, совсем недолго. И он побежал обратно, перескакивая лужи, торопясь, не разбирая уже, бьется его сердце от быстрого бега или от мыслей о дикости, которую он собрался совершить — подойти и самому заговорить с учителем. Да им и говорить-то не о чем. Что он может спросить? Как завязать разговор? Что-то по теме сегодняшней лекции? Нет, эту тему Леви знал вдоль и поперёк, он просто не сможет придумать, что ещё о ней спросить. А может… Может, пригласить учителя на вечернее выступление? Это дерзко, нагло, грубо. Это вторжение в личную жизнь, которая наступает у учителей после того, как они покидают школьные стены. И мистер Смит, скорее всего, откажется. Но это повод заговорить. Это действительно веский вопрос, и Леви действительно хотел его задать. «Вы придёте сегодня послушать, как я пою?» Такие простые слова. Их будет непросто произнести, но Леви справится. Изабель права, он слишком во многом себе отказывает. Можно ведь делать хоть что-то, хоть иногда — для себя? Ворвавшись в школу, он добежал до кабинета историка, но кабинет пустовал. Набравшись смелости, постучался и заглянул в учительскую: Шадис и директор Закклай играли в карты, больше никого не было. Заметив его, заведующий учебной частью Шадис развернулся и грозно сверкнул впалыми глазами.  — Аккерман? А ну зайди. Чего тебе? Леви перешагнул порог, чувствуя, как сердце падает вниз. Соврать? Сказать, что заглянул случайно? Нет, плохой вариант. Да и чего ему бояться?  — Я искал мистера Смита, — твёрдым, ровным голосом произнёс он, выпрямившись в струнку.  — Зачем?  — Хотел спросить что-нибудь для дополнительного чтения.  — Отстань от него, Кит, — добродушно хмыкнул Закклай. — Давай, ходи уже, или пасуй. — он обернулся к Леви. — А Эрвин уже ушёл домой. Завтра поговорите. Проклятье. Леви возвращался к Изабель, как в воду опущенный. Всего раз в жизни решил сделать какую-то дерзость, и вот, нате — полный провал. Решится ли он в следующий раз? И что ответит учителю, если тот завтра спросит, зачем он его искал? Завтра концерта нет, следующий — только через неделю. Но хватит ли духу его пригласить? Сегодня Леви уже настроился, вдохновил себя на эти слова — и судьба дала ему безжалостный пинок. Впрочем, а чего он ждал? Даже если бы он пригласил мистера Смита — тот бы всё равно отказался. Вон он как рано домой уходит. У него наверняка семья, жена, дети. И навряд ли он вообще интересуется мужчинами, тем более, мальчишками, тем более, собственными студентами, за которых его могут запросто уволить. Так что, быть может, то, что Леви не нашёл его сегодня — даже к лучшему. Он не поставил их обоих в неловкое положение. Учитель может дальше жить своей спокойной жизнью, а Леви — продолжать купаться в нездоровых фантазиях и желаниях, и его это устраивало. Но сегодня у него появилась новая идея для заданного на следующую неделю сочинения. Обдумывая её, он не сразу заметил, что происходит. А когда заметил — оцепенел. Впереди — там, где прежде стояла автобусная остановка — валялись лишь покорёженные металлические балки и груды битого стекла. По асфальту тянулись чёрные, резкие следы от тормозного пути; в стену здания втаранился здоровенный грузовик с молочными продуктами. Двери прицепа распахнулись, по тротуару рассыпались творожки, разлились неопрятными белёсыми пятнами. Кабина водителя была смята в гармошку. Кругом мельтешили мигалки полицейских машин, гудела сирена скорой помощи. Сердце остановилось. Изабель. Леви бросился вперёд, расталкивая прохожих, продираясь между зевак, юрко проскользнул под локтём какого-то полицейского, попытавшегося его удержать. Сердце сделало ещё один удар и остановилось снова. Она лежала на асфальте ничком — такая хрупкая, неподвижная, забрызганная водой из лужи и собственной кровью. Лежала в неестественной позе, помятая, поломанная, словно кукла, которую погнул и отшвырнул жестокий ребёнок. Глаза были закрыты, из-под головы, слепляя тёмно-карамельные волосы, натекала лужа крови. Леви бросился к ней, но чьи-то сильные руки оттащили его в сторону.  — Куда лезешь?! — прикрикнул на него полицейский, пытаясь удержать. Леви со злостью ударил его пяткой в колено, вывернулся и метнулся к подруге. Подоспевшие врачи скорой помощи уже подхватывали её тельце, опуская на носилки. Тонкая ручка безвольно свесилась, с пальчика тянулась струйка крови.  — Что с ней?! — крикнул Леви, вцепляясь в край носилок, теряя самообладание, не узнавая собственный надтреснутый голос. — Она жива? Куда вы её везёте?! Один из врачей посмотрел на него быстро, оценивая.  — Ты её друг?  — Брат, — выпалил Леви, смутно соображая, что происходит. Несмотря ни на что, Изабель всегда оставалась главным человеком в его жизни. Это с ней и Фарланом он прошёл через все испытания. Но Фарлан обрёл более счастливую судьбу, а Изабель… Она всегда была такой счастливой, сияющей, ликующей. Она больше всех заслуживала права жить и вдыхать эту жизнь, казавшуюся ей прекрасной, несмотря ни на что… И вот она лежит здесь, сломанная, неподвижная… Леви почувствовал, что глаза защипало, и упрямо задрал голову — он отучил себя плакать давным-давно, но сейчас не был уверен, что справится.  — Она жива, но нужна срочная операция, — ответил врач. — Если хочешь, можешь ехать с нами в больницу.  — Жи…ва? — Леви даже не заметил, как по щеке скользнула слезинка. — Она жива?!  — Да, но времени мало! — заявил второй медик, и они бодро повезли каталку к машине. Леви подобрал с дороги яркий полосатый рюкзачок с бессчётными плюшевыми брелоками и спешно направился за ними, отчаянно цепляясь за надежду, и в то же время боясь снова потерять её. Ему позволили сесть в уголке, и всю дорогу он промолчал, не задавая вопросов, не отвлекая, не мешая врачам делать свою работу. Они вкололи ей что-то, наложили несколько жгутов, поставили капельницу, то и дело прощупывали пульс. Леви ни черта не разбирался в медицине и ощущал себя ужасно беспомощным. Он не понимал, что с ней происходит — живёт ли она, умирает ли? Насколько ей плохо? Чувствует ли она боль, находясь в бессознательном состоянии? Можно ли ей помочь, или эти люди просто обязаны довезти её до больницы, а дальше смерть будет не на их счету, а на счету хирурга, который, быть может, даже не успеет дойти до операционной, когда она уже умрёт? Леви давился этими мыслями и беззвучными слезами, пытался утереть их, но они всё текли — чёртову плотину прорвало, и слёзы, скопившиеся за долгие годы, теперь неуёмно, позорно струились по его лицу. «Следующую выручку спущу на учебники по медицине, — думал он. — Только живи, Иззи, только живи. Без тебя мы и выступать не будем. Ты ведь, чёрт тебя дери, должна быть на каждом нашем выступлении». И дёрнуло его вернуться в школу. Проклятый Эрвин Смит, это он виноват, только он один. Если бы не он — Леви и Изабель давно уже уехали бы на предыдущем автобусе до того, как произошла авария. Но Леви хотел выпендриться, хотел что-то доказать себе — и вот результат: копы, окровавленное тельце на дороге и жизнь вверх тормашками.