Благодарность

Леви просидел на скамье в коридоре три часа. Три часа ненависти к самому себе, к жестокому миру и к учителю, который влюбил его в себя. Три часа страха, тревог, опасений. Три часа боли, сквозь которую трудно было дышать. Три часа равнодушно-сочувствующих взглядов от проходящих мимо людей. Три часа он вытягивал из себя кровоточащие нервы, наматывая их на дрожащий кулак. Ощущение катастрофы не покидало его, наваливалось тяжелым грузом, придавливало к земле, ломая рёбра, сжимая лёгкие, не давая дышать. Леви ощущал себя похожим на те раздавленные творожки, выпавшие из грузовика. В один миг вся жизнь оказалась искалеченной, и он не знал, как с этим справиться. Достал телефон, чтобы написать Фарлану — и не смог. Ему названивали Майк и Ханджи, и он отключил звук. Говорить с ними не хотелось, хотя они и были единственными в целом мире, кто мог бы его поддержать. Иногда он скатывался в пучину отчаяния, думая, что Изабель не выкарабкается, и тогда его жизнь станет мерзким, беспробудным сном, грязным болотом… Всё будет напоминать о ней, а особенно этот ужасный историк, побежав к которому, Леви не смог уберечь подругу от аварии. Подсознательно он понимал, что Смит вообще ни в чём не виноват — просто закончил рабочий день и пошёл домой. Но Леви всё равно упрямо делал его крайним, потому что боялся быть честным с собой, боялся признать, только он сам был виноват в произошедшем. Мысль о том, что виноват был водитель грузовика, даже не посещала его голову. Спустя три часа из операционного отделения вышли несколько человек. Трое — вероятно, ординаторы — направились прочь, один — невысокий и полный — осмотрелся и заметил Леви. Маленькая, хрупкая фигурка в школьной форме, съёжившаяся на диване, подтянув к себе ноги в бахилах. Леви поднял взгляд — пустой, безжизненный. Он боялся надеяться.  — Это ты с девочкой? — спросил доктор, подходя и стягивая маску. Под маской у него были неопрятные усы, слипшиеся от пота. Леви нерешительно кивнул.  — Да не бойся, — доктор крякнул. — Жива она. Вытащили. Будет в порядке. До завтра полежит в реанимации, а завтра переведём в хирургическое, сможешь навестить. Иди-ка ты домой, поспи. Бледный какой. Ты сам-то не ранен?  — Н-нет, — Леви услышал, как дрогнул его голос. Задышал чаще, возвращаясь к жизни. — С ней правда всё хорошо?  — Правда, правда, — подтвердил доктор, стянув перчатки и засунув их в карман хирургического костюма. Потёр взопревшие пальцы. — Хотя, конечно, пришлось мне попотеть, ох пришлось… Но она точно выкарабкается. Организм молодой, здоровый. Подружка твоя?  — Сестра, — пересохшими губами произнёс Леви. Он не лгал — действительно считал её младшей сестрой, пусть даже приёмной. Они вместе сбежали тогда из приюта, вместе дотянули до этого дня… И дальше пойдут вместе. — Её точно нельзя сейчас видеть?  — В реанимацию — нельзя, — повторил доктор. — Потерпи до завтра. Дай ей отдохнуть. Никуда не сбежит. Подойдя, он потрепал Леви по плечу. Сперва Леви не придал этому жесту значения — он был слишком вымотан, чтобы отреагировать агрессией на простую попытку приободрить. Тем более, что этот человек только что боролся за жизнь Иззи. Но когда пальцы доктора скользнули по его шее, скуле, виску — напрягся, посмотрел в ответ холодно и враждебно.  — Три часа, — словно бы сам себе, рассказывал доктор. — Три часа я с ней промучился. Ни поесть, ни в туалет сходить. Такой это труд — операции. Да-а, — он запустил пальцы в волосы Леви, чуть оттянув их назад. — Неблагодарный труд, неблагодарный. Леви осторожно отвёл его руку. Доктор не настаивал, но тон его стал более недовольным.  — А какой тяжёлый был случай… Сложная операция, очень сложная… Совершенно нас, хирургов не ценят…  — Я вам очень признателен, — сказал Леви, вставая с жёсткой скамьи, и поднял свой портфель и пёстрый рюкзачок Изабель. — Но мне сейчас нечем отплатить. У меня совсем нет денег с собой, только на проезд. Я на следующей неделе заработаю, и вернусь вас отблагодарить. Обещаю.  — Да что ты, что ты, — в притворном сочувствии доктор схватил его за руку чуть повыше локтя. — И вовсе не обязательно. Это моя работа — спасать жизни, помогать людям. Вовсе ни к чему меня благодарить финансово. Я всё понимаю. Школьные годы — откуда бы взяться деньгам? Лишь ветреные мысли да юное тело — вот и всё, что есть у молодёжи, да? Он навязчиво тёр плечо Леви большим пальцем своей руки, слишком многозначительно, чтобы не уловить — финансовой благодарности он и не ждал, а вот расслабиться с подростком — вовсе не прочь. Леви почувствовал тошноту. Этому типу, наверное, около пятидесяти. И от него резко несло потом, кровью и медикаментами. Стало даже неприятно, что эти же пальцы трогали хрупкое тельце Иззи, зашивая её израненную кожу.  — Спасибо за понимание, доктор, — изобразив, будто не уловил намёк, сказал Леви. — Доброго вечера. Мне пора. Высвободив руку, он направился к лестнице.  — Доброго вечера, — проворчал ему вслед доктор таким тоном, что Леви захотелось помыться. На первом этаже он зашёл в туалет, долго смывал соль с лица, натирал руки, в которые, казалось, въелось напряжение. Изабель в порядке, с ней всё будет хорошо. Это главное.  — Да! Да, это я! — раздался от дверей взволнованный женский голос. Леви вздрогнул — он что, по рассеянности зашёл в женский туалет?! Рванув к кабинкам, он скользнул в одну из них и быстро, бесшумно закрыл за собой дверь.  — Мине сделали операцию, Пол! Всё хорошо! — воскликнула женщина уже от раковин. Она беспокойно переходила с места на место, цоканье каблучков звонко отдавалось от плиточного пола. — Она в порядке! Да! Да, я видела её через стекло! Наша малышка цела, милый! Ох, и я так благодарна доктору! Что, если бы не он? Операция шла так долго! Он сделал всё для нашей дорогой Мины! Я даже не знаю, как и отблагодарить его! — и женщина разрыдалась от облегчения. — Господи, Пол, я так счастлива, что всё обошлось! Она ещё что-то говорила, долго и прочувствованно, а Леви стоял, прислонившись к стене кабинки, запустив пальцы в волосы. Он понимал, что эта женщина права. Всего полчаса назад он готов был отдать всё на свете — кусок своей плоти, душу, жизнь — за то, чтобы Изабель оказалась жива. Но едва узнав, что она в порядке, стал воротить нос от её спасителя. Возможно, он неприятный старый извращенец. Возможно, от него отвратительно воняет. Но он только что спас жизнь Иззи. С этим нельзя было не считаться. Леви ненавидел быть неблагодарным. Ненавидел быть в долгу. Как только женщина, выплакавшись, ушла, он выскользнул из туалета и решительно направился к регистратуре. Взял ручку, бумажку. подумав, написал: «Благодарен. Денег нет. Натурой могу». После смерти матери он попал в приют. Там и познакомился с Фарланом. Там и сдружился с ним — общий страх объединил их. Страх перед воспитателями, которых дети называли за глаза «надзирателями». Приют был небольшой, находился на городской окраине. Тихое, безлюдное место. Сюда не доезжали ни родители в поисках потенциальных приёмышей, ни органы надзора и контроля. И приют очень быстро превратился в отвратительное, грязное место — бордель для педофилов. Перепуганных детей за деньги отдавали в руки похотливых, мерзких животных. А когда клиентов не было — надзиратели сами насиловали своих подопечных. Под настроение. Попав в приют, Леви в первый же вечер узнал, что это за место — когда увидел зарёванного Фарлана, покрытого синяками. Они попытались сбежать, но их вернули, грубо избили, чтобы было неповадно. Спустя пару недель попытались сбежать снова — и их снова избили. И так продолжалось раз за разом, пока они не сдались. Они провели в том приюте два чёртовых года. Леви был ребёнком, что он мог знать о жизни? Возможно, такой она и должна быть, вероятно, это и есть начало взросления — думал он. И смирился — потому что ещё не умел побеждать. И спустя какое-то время он уже не чувствовал себя человеком — скорее, какой-то вещью, которую используют, как заблагорассудится. Их били, били нещадно, чтобы не сопротивлялись, чтобы были покорными и податливыми, и дети тихо ломались, один за другим, становясь тихими, безвольными тенями. Но однажды к ним привели Изабель. Её глаза так сияли, когда она подсела к Леви и Фарлану, чтобы познакомиться — она искренне желала подружиться, и даже не замечала их потухших глаз. И тогда Леви понял, что пора. Понял, что пора было давным-давно. Воспользовавшись невнимательностью воспитателя, стащил и спрятал под майкой ножницы и всадил их в глаз следующему своему клиенту ещё до того, как тот успел понять, что происходит. А потом устроил побег. Сбежали все разом, беспорядочной толпой разбрелись по округе. Леви и Изабель спрятались под каким-то мостом. Отставший от них Фарлан приполз на порог ближайшего коттеджа и рассказал всё тамошним хозяевам, как на духу. Наутро съехалась полиция. Немедленно организовали проверку. Приют закрыли, виновных привлекли под суд. Нашли даже реестры с телефонами и адресами регулярных клиентов — тех тоже навестили с требованием явиться в суд. Фарлана усыновила бездетная пара, в чью дверь он постучался в ночь побега — первые пару дней они просто заботились о симпатичном несчастном мальчугане, потом решили оставить. Повезло. Остальных детей раскидало. Кого-то забрали в другие приюты, кто-то, как Леви и Изабель — предпочли остаться на свободе. Он как-то сразу, естественно и безоговорочно, принял на себя ответственность за эту лохматую зеленоглазую малявку, такую ласковую и дружелюбную. И она мигом приняла его за свою семью, снова научила улыбаться. И они сбежали — невесть куда, просто боясь попасться полиции, которая могла увезти их в другой приют. Знали, что не все приюты одинаковы, и всё же, подсознательно боялись снова угодить в западню. Иззи даже не подозревала толком, чего избежала. Они едва ли смогли бы выжить в одиночку — теперь Леви это понимал, тогда — просто пытался сбежать от всего и сразу: от чужих людей, от прошлого, от самого себя и собственного испуга, в котором даже не мог себе признаться. На второй день, голодные и продрогшие, в поисках укрытия они забились в какой-то старый заброшенный дом — облупленная краска, стеклянные оскалы разбитых камнями окон. Хотели просто переночевать там, под крышей, создающей иллюзию безопасности. Мебели в здании не было, но был какой-то тюфяк в углу, и дети от усталости даже не подумали, что дом может быть занят — настолько грязным и покинутым он казался. Они повалились на тот тюфяк, мерзко пахнущий, но почти даже уютный — и окунулись в глухой, пустой сон без сновидений. Из которого их вырвал хлопок старой двери и неспешные, шаркающие шаги. Человек, нависший над тюфяком в сумраке тёмной комнаты, казалось, подпирал головой потолок. Кончик сигареты, зажатой между зубами, зловеще светился, и Леви отчего-то подумалось, что это конец, что его жизнь, так и не начавшись, закончится прямо здесь, в темноте, на грязном вонючем матрасе. Ему хотелось крепче обнять Изабель, съёжиться, закрыть глаза — но вместо этого он вскочил и закричал чужаку «Уходи!». Он чувствовал ответственность за сонную малышку у своих ног, и отчаяние от осознание собственного бессилия мешалось с яростным желанием защитить Изабель. Чужак не ушёл. Только залился хриплым, каркающим смехом, и сигарета в его длинных пальцах продолжала тлеть, когда он ухватил Леви за ворот рубашонки свободной рукой. Он был высоченным, тот человек, и омерзительно пах куревом и перегаром. В ту секунду Леви возненавидел его, ещё не зная, что это знакомство спасёт им жизнь. Человека звали Кенни — фамилии он не назвал. И он тоже скрывался от полиции. Как Кенни пояснил — этот дом он присмотрел ещё неделю назад, и теперь собирался отсидеться в нём пару деньков, пока в городке не утихнет шумиха, вызванная его «делами». На отсидку у него был с собой блок сигарет, стопка журналов — в основном с обнажёнкой — и сумка жратвы. Которой он почему-то взял и поделился с голодными детьми. Леви не хотел принимать подачку, гордость и здравый смысл хором кричали, что это приманка. Что их пытаются купить за еду, чтобы потом использовать. Но Изабель была такая голодная, с таким восторгом протянула ручку за булочкой — что он просто не мог ей запретить. У него и самого ноги подкашивались и темнело в глазах. Он оказался прав. Кенни действительно их использовал — в определённом смысле. Но Леви всё время, проведённые с ним, считал это взаимовыгодным сотрудничеством. Так было легче для его уязвлённого достоинства. Сперва Кенни использовал их как посыльных — всего лишь дети, не примелькавшиеся на плакатах возле полицейских участков, они спокойно ходили по улицам, где он не мог показаться, рискуя быть узнанным. Потом он научил их резать сумки — и они быстро овладели новым навыком. Маленькие и юркие, незаметные в толпе. Почти всё наворованное они отдавали наставнику, но часть он позволял оставить себе — на проезд и карманные расходы, и первые заработанные деньги доставляли невыразимое удовольствие и ощущение самостоятельности. А потом Изабель захотела учиться читать, и они пошли в школу. Кенни долго артачился, говорил, что незачем, но в итоге уступил. Он был вредным, грубым, иногда жестоким — и всё же до странного порядочным в самой глубине, под этой коркой напускного пофигизма и ироничности. Орал часто, порой мог крепко треснуть по пьяни — но всё равно как-то по-своему заботился. Леви до сих пор не знал, держал ли их Кенни при себе просто как инструменты для воровства, или что-то большее заставило бандита принять двух неприкаянных, потерянных детей под свою опеку, приютить в своей квартирке на окраине крупного города. Мегаполис разочаровал детей — прежде им казалось, что чем крупнее населенный пункт, тем богаче и счастливее люди. Насчёт богатства они угадали, насчёт счастья — нет. Где-то раздобыв поддельные документы на Леви и Изабель, Кенни под видом их дяди сдал обоих в школу. Леви приняли сразу в третий класс, Изабель — в первый. Потому что она была младше, а ещё потому, что в приюте Леви успел освоить несколько учебников — разумеется, не с подачи надзирателей, а самостоятельно, чтобы скоротать время. Детские книжки читались быстро и были неинтересными, а учебники младших классов интриговали его и заставляли желать проникнуть в их загадки и таинства. Годы шли. Они закончили младшую школу, перешли в среднюю. После уроков продолжали таскать кошельки из чужих карманов, толкаясь возле прилавков магазинов. Жизнь казалась незамысловатой, не имеющей особого значения, но несущей какое-то странное болезненное очарование. Изабель была самым ярким и светлым, что заставляло Леви идти вперёд, стараться быть лучше, быстрее, сильнее — чтобы суметь защитить её. Особенно когда Кенни пропал. Может, умер где-то, а может, дети ему надоели или перестали соответствовать его ожиданиям, больше занятые личными делами, друзьями и уроками, чем поручениями наставника. И он просто ушёл и не вернулся, оставив им съёмную квартиру и неоплаченные счета за полгода. Прокатавшись месяц летних каникул в метро, прижимаясь к чужим сумкам — они кое-как наскребли на оплату счетов. Но квартиру решили не оставлять и переехать в школьные общежития. Это было проще, дешевле, и ближе к месту учёбы. И вот, в этом году Леви перешёл в старшую школу, вступил в музыкальную группу. Иногда они с Иззи пели — но очень быстро оказалось, что она поёт из рук вон плохо, а Леви одному было как-то неловко. Но в команде с Майком и Ханджи, тоже какими-то чудными, а потому в доску своими, ему не было некомфортно, и голос вроде бы неплохо ложился на грохот ударных и металлическое бренчание электрогитары. И они начали выступать по вечерам, и постепенно собрали благодарную аудиторию, даже приобрели фанатов, отслеживающих, где будет следующий концерт. А ещё у него снесло голову по учителю истории. А теперь он ложился под доктора, спасшего Иззи жизнь.  — Вот, — сказал он, подойдя к девушке в регистратуре и неуверенно протягивая ей плотно, в несколько раз сложенную записку — складывая, чуть ли не оригами из неё сделал. — Передайте это, пожалуйста, доктору… э… я не знаю его имя, но это хирург, который оперировал Изабель Магнолию. Можно? Пожалуйста. Это действительно очень важно.  — У нас тут не стол для валентинок, — пошутила девушка, приняв из его руки записочку. Леви едва не выдернул её обратно, но справился с собой. Он должен быть благодарным. Он должен. И это всё, что он может дать. Больше ему нечем расплатиться. И это ерунда взамен на жизнь сестрёнки. Так что хватит мяться, как в первый раз. Пробив что-то на компьютере, девушка убежала с записочкой, а Леви остался ждать, стоя у стенки и скрестив руки на груди. Через пару минут девушка вернулась. Ответ даже не был сложен. На маленьком листочке для заметок значилось беззаботное: «Да не обязательно :)»  — Чё за херь?! — возмутился Леви вслух. Перевернул бумажку, но обратная сторона была пуста. Это как так? Сперва клеится, намекает, мол, дай мне, дай мне — а потом — ах, не обязательно?! Леви даже злость взяла. Он тут, значит, через себя перешагивает, жертву готов принести, и всё в этом духе, а ему фигу в нос?! Да ещё и со смайликом?! Взяв ручку, он гордо нацарапал на том же листочке с другой стороны: «Нет уж, я в долгу не останусь» Тоже не стал складывать, вернул девушке.  — Я вам что, курьер?! — возмутилась она, всплеснула руками, но всё же, ушла. Леви фыркнул. Он и сам не знал, зачем упрямится, особенно после этого «не обязательно». Если сейчас доктор ответит в том же духе — ну и хрен с ним. Тогда Леви пойдёт домой, сожрёт заныканную шоколадку, помоется и вырубится до самого утра. И это будет самое лучшее. Потому что утром придётся оправдываться перед Майком за проваленный концерт. Хотя, если сейчас рвануть — он опоздает всего на час. Да, можно попытаться. Хорошо бы этот врач написал «отвали, молокосос, не мешай дяде работать». Но следующая записка была сложена, а содержание заставило его вздрогнуть. «Ну что ж, в девять, 206 кабинет». Чёрт. Чёрт! ЧЁРТ! Леви пнул стойку регистратуры. Нет, конечно, сам напросился. И всё-таки, как-то резко расхотелось. Но теперь было уже поздно отпираться.  — Это всё? — поинтересовалась девушка, кивнув на записку в его руке. — Может, вам телефон его дать? Сами пообщаетесь?  — Вот уж нет! — Леви мотнул головой и вышел из больницы. Уже стемнело, небо было чёрным и глубоким. Кое-где тускло проблёскивали звёздочки, едва заметные в свете многомиллионного города. Телефон был совсем плохим вариантом. Ведь в таком случае не только Леви узнает номер этого врача, но и врач получит его номер. А значит, сможет названивать, может, будет ещё вызывать к себе, а то ещё, чего доброго, решит отследить… Вот уж увольте. Леви не боялся этого невысокого, полного мужичка предпенсионного возраста, но он терпеть не мог непонятных, неопределённых личностей, которые прятали истинные намерения за намёками. Лучше бы этот док подошёл к нему, заложив руки за пояс, и сказал бы спокойно: «Операция прошла успешно, но что-то член зудит, не дашь ли тебе вставить в благодарность за спасение её жизни?» Это бы хоть звучало честно. Достав мобильник, Леви включил звук. Набрал Майка. Тот ответил не сразу, спустя какое-то время.  — Ты где, мелочь костлявая?! Мы тут за тебя жопы рвём! Ты, надеюсь, подъезжаешь?!  — Майк, слушай, — серьёзно начал Леви. Голос был сиплым от волнения. — Простите. Это правда серьёзно. Я в больнице.  — Что? — пробасил Майк, его тон с раздражённого мгновенно сменился на обеспокоенный. — Чего с тобой стряслось?  — Изабель под грузовик попала, — выдохнул Леви; перед его внутренним взором снова встало неподвижное, безжизненное тело на асфальте. — Всё, вроде, обошлось. Но она ещё в реанимации. Я пока тут побуду.  — Изабель? — Майк прекрасно её знал; Иззи болталась рядом с Леви почти каждый день, а ещё периодически заскакивала к ним на репетиции и под общий смех дурачилась с микрофоном, сидя на высоком стуле. — Бля. Хреново. Ты сам как?  — Норм. Я норм, — ответил Леви. На самом деле, его состояние было далеко от нормального, потому что он сам только что буквально напросился на перепихон с доктором, и от этого было как-то стрёмно и противно.  — К тебе приехать?  — Нет, не надо. Но я выступление пропущу. Не обидитесь?  — Да о чём ты, — Майк шмыгнул носом. Нос у него был здоровенный. — Какое уж тут выступление. Мы с Хан что-нибудь придумаем. Может, перенесём на другой день. Она пока на гитарке травит, но без тебя не то. Леви вздохнул.  — Ну ты там не закисай, держись, — произнёс Майк, помолчав. — В какой хоть больнице? Завтра после уроков подъедем.  — Мы в… — Леви обернулся, но название, светящееся на козырьке, было слишком длинным. — Бля. Я сфоткаю и пришлю. Можем завтра вместе поехать. Я думал после четвёртого урока слинять.  — Ага. Ну, договоримся. Держись, мелкий, — попрощался Майк и отключился.  — Спасибо, — пробормотал в умолкший мобильник Леви и засунул его в карман. Снова достал, посмотрел время. У него ещё двадцать минут. Потом надо идти и раздвигать ноги… — Ненавижу себя. Кто меня только за язык тянул?! Свалил бы и всё. Нет, блин, ответственный нашёлся. Самый благодарный родственник пациента в истории. Вот я уёбок. Достав из кармана пачку сигарет, он нервно закурил. Выкурил одну, другую, третью, поёживаясь от спустившегося ночного холода. Нервозность не уходила.  — Да мне не сложно, — успокаивал он себя, переминаясь с ноги на ногу на безлюдной парковке. — Мне вообще пофиг. Помоюсь потом и всё. Не впервой. Тем более, это же моя инициатива? Правильно? Наверное, правильно. Я просто крайне признателен за спасение сестрёнки. Только и всего.