Благодарность

Без пяти девять он вошёл в больницу, надел новые бахилы. В животе свернулся тугой узел, и никак не отпускал, пока он шёл по безлюдным коридорам, пропахшим фенолом. Только затягивался туже, пока он поднимался по лестнице. Сдавил совсем уж крепко, когда Леви постучал в дверь 206 кабинета. Ответа не раздалось. «Может, ушёл?» — подумал Леви и осторожно приоткрыл дверь. В кабинете никого не было, но свет горел. Пальто на вешалке у двери и ботинки на полу говорили о том, что хозяин кабинета ещё не ушёл. Леви опасливо шагнул внутрь и увидел на столе открытую баночку с вязкой, поблёскивающей смазкой. Мысленно выругался. Точно, никуда этот извращенец не ушёл. Просто играет с ним. Хочет, чтобы всё шло по его правилам. У Леви сдавило горло от нервного волнения, и он сглотнул. Прикрыв дверь, подошёл к раковине, долго и неуверенно мыл руки, пытаясь унять беспокойство, но оно лишь нарастало. В зеркале видел своё бледное, напуганное, взъерошенное лицо. Он выглядел жалко и никчёмно, и вовсе не походил на человека, щедро собиравшегося отблагодарить врача. Отвернувшись, чтобы не видеть собственного загнанного взгляда, осторожно шагнул вперёд, приблизился к столу. Открытая баночка со смазкой приковывала взгляд, казалась приказом. Доктор хотел, чтобы он себя подготовил? Сам себя растянул? Да, наверное. И может, даже лучше, если Леви сделает это сам. Это будет аккуратнее и не так больно. У него подкашивались ноги от волнения. Дрожащими, непослушными пальцами Леви неуверенно принялся расстёгивать пуговицы на форменном пиджаке. Ему казалось, что этот человек, этот неприятный старик, сейчас сидит где-то и смотрит через скрытую камеру, что происходит в его кабинете, упиваясь своей властью. Стягивая пиджак, Леви невольно огляделся. Камер не было видно, но гарантировать их отсутствие он не мог. Аккуратно повесив пиджак на спинку стула, он принялся было за пуговицы рубашки, но потом решил, что можно остаться и в ней. Обнажаясь, он всегда чувствовал себя уязвимым. Поэтому даже спал одетым. Снимая брюки и вешая их поверх пиджака, он вообще уже не представлял, как ему в голову пришло так выражать свою признательность. Доктор ведь просто выполнял свою работу, делая операцию. Ему за это больница платит. Можно было давно уже уехать из этого проклятого, жуткого, пахнущего лекарствами места. Но Леви решил не отказываться от слова, упрямо идти вперед. Хватит с него колебаний. Просто сделать это — и всё. От душевных терзаний и сомнений становилось только хуже. Стянув трусы, он нервно провёл пальцами по волосам, убирая чёлку с глаз, и, немного поколебавшись, лёг грудью на широкий стол. Он не хотел бы смотреть на этого врача во время секса — лучше быть к нему спиной. Взяв баночку со смазкой, зачерпнул немного, осторожно и как-то обречённо поднёс к своему сжатому анусу.  — Расслабься, идиот, — сам себе приказал он, бережно касаясь колечка мышц. Пальцы были ледяными с мороза, ощущение вышло неприятным, но немного отвлекло. Пытаясь избавиться от дискомфорта, он сдвинул ноги, зажав ладони между бёдер и пытаясь согреть пальцы. Полежал так какое-то время, потом снова попытался протолкнуть внутрь хотя бы один палец. Вышло неловко и как-то неудобно — он прежде этого не делал, и не умел. Бережно оглаживая вход, снова попытался вставить палец, и на этот раз тот вошёл легче, свободнее. Леви подвигал им взад-вперёд, смазывая всё внутри, пытаясь привыкнуть к ощущению. Зачерпнув ещё смазки, на сей раз погуще, толкнул вперёд уже два пальца. Те вошли с пошлым хлюпаньем. Леви задохнулся от неожиданного ощущения наполненности, от мысли о том, как похабно он, должно быть, выглядит. Протолкнул пальцы глубже, вперёд и снова назад, попытался развести их, растягивая себя шире. В этот момент дверь скрипнула, открываясь. Леви вздрогнул, зажмурился, застыл неподвижно. Сердце замерло на миг, опасаясь, что вошёл кто-то посторонний, а потом забилось сильнее, глухо ударяясь о столешницу, когда дверь затворилась, и раздался негромкий щелчок замка. Он слышал, как кто-то подошёл к раковине у входа. Слышал скрип стягиваемых перчаток и шлепок, с которым они упали в корзину для мусора. Слышал шорох снимаемой с волос шапочки, а потом — шум воды. Доктор тоже мыл руки, тщательно намыливая их и смывая пену. У Леви внутри всё поджалось. Нерешительно, медленно, он продолжил двигать пальцами внутри себя. И что-то в его больном сознании шептало — не открывай глаза. Представь, что это мистер Смит. И тогда всё будет хорошо и правильно. Да, так будет проще. Леви с облегчением повиновался этому голосу, представляя себе, как учитель, стоя у раковины, моет свои широкие ладони, как спадают на его лоб растрепавшиеся под шапочкой пряди светлых волос, как хорошо на его высокой, ладной фигуре сидит брючный хиркостюм. Страх, нервозность — всё это отступило, провалилось куда-то. Только не открывать глаза. И тогда в этом кабинете будут лишь он — и Эрвин Смит. Леви почувствовал, что его член дрогнул, наливаясь, и тихонько застонал. Сердце забилось сильнее от звука приближающихся шагов, и пальцы внутри невольно задвигались быстрее — пока на его локоть не легли чужие, тёплые пальцы, придерживая, приказывая остановиться. Пальцы были ещё немного влажными, пропитали сыростью ткань рубашки. В воображении Леви, это было оттого, что учитель, видя его в такой бесстыдной позе, не удержался, не вытер руки как следует, желая скорее к нему приблизиться. Да, пусть это будет лишь фантазия. Но до чего эта фантазия заводила. Но человек над ним не двигался, не прикасался нигде, просто стоял и держал за локоть, и Леви снова почувствовал страх — сердце часто-часто колотилось об столешницу, словно пытаясь пробить ламинированную древесно-стружечную плиту. Человек над ним тяжело вздохнул.  — Как ты додумался-то? — устало спросил он. И этот голос принадлежал не доктору. Этот голос Леви узнал бы даже сквозь толщу воды и семь кругов ада. Дёрнувшись, он распахнул глаза и увидел в тёмном окне, в отражении — себя, распластавшегося на столе, и мистера Смита, стоящего рядом в хирургическом костюме, со смущением и недоумением на лице. Охренев, Леви вырвался, резко развернулся. Отполз на столешнице, ошарашенно глядя на человека перед собой. Нет, не сон и не видение. Смит Смитом, на вид тот самый, только смотрит как-то растерянно.  — З-здрасьте, — сказал Леви, не найдясь, как ещё поприветствовать этот глюк перед собой.  — Эмм… — произнёс глюк.  — Чёрт, — Леви почесал бровь. — Чё-орт. Короче, ошибочка вышла.  — Я тоже так подумал, — подтвердил Эрвин.  — Молчите уж, — Леви почувствовал, что мучительно краснеет, и старательно попытался прикрыть член подолом рубашки. Только теперь вспомнил, что на ней красуется неопрятное розовое пятно от отбеливателя, и устыдился ещё больше, хотя казалось бы, что больше некуда. — Дело в том, что… Тут должен был быть доктор, который оперировал мисс Магнолию.  — Я оперировал, — сказал Смит. Выглядел он каким-то покорным, послушным. Школьная официальность начисто пропала. Может, это просто его близнец?  — Да нет, такой толстый усатый дед, — пояснил Леви.  — Макдафф? — удивился Эрвин. — Так он не хирург ещё. Только стажируется. Стоял рядом, пот вытирал. Оперировали я и двое помощников-аспирантов.  — Чего-о?! — у Леви брови полезли на лоб. Подтянув ноги, он уселся на столе поудобнее. — Вот ведь старое брехло! А пел-то, пел-то… Стоп. А почему тогда та девка ему мои записки отдала?  — Какие? Которые отдала мне? — с полуулыбкой уточнил Эрвин.  — А какие она отдала вам?  — Которые от тебя, — просто сказал Смит и продекламировал: «Благодарен. Денег нет. Натурой могу». Леви снова почувствовал, что густо заливается краской. Захотелось сбежать и спрятаться, но спрятаться было некуда, и он снова зажмурился.  — Как… Ну, то есть… — он впервые в жизни не мог подобрать слова, чтобы выразить свою мысль; вопросов было слишком много. И он решил начать с самого простого. — Вы — мистер Смит?  — Да.  — Ну, школьный историк Эрвин Смит?  — Да, так и есть. Леви открыл глаза.  — А почему вы тут… э… оперируете?  — Я тут работаю, — ответил Эрвин. — История — моё хобби, а здесь я зарабатываю деньги и спасаю людям жизни. А что, у человека не может быть двух работ?  — Может, — согласился Леви. Съёжился. — Тут в чём дело… Вы, вероятно, меня не узнали, но я — ваш ученик.  — Леви, как я могу тебя не узнать? — Эрвин даже рассмеялся. — Ты не просто ученик, ты мой самый занятный ученик. Я твои записки ещё по почерку узнал.  — Погодите, — Леви уставился на него в шоке. — Вы знали, что я — это я? По запискам?!  — Ну конечно, — подтвердил Смит. — Разве я мог не узнать твой почерк, прочтя столько твоих сочинений?  — Угх, — прокомментировал Леви, снова не найдя слов. Похоже, это он не имел понятия, кому пишет, а учитель, напротив, получив анонимное послание, сразу же определил отправителя.  — К слову, твои сочинения — просто шедевры литературы, — продолжал Эрвин. — Невероятно интересно читать, каждый раз оставляю их напоследок, чтобы насладиться в полной мере. Шифр маитцуде, я прав? Как ты освоил его столь виртуозно, что пишешь одновременно и сочинение, и шифр, и обе стороны получаются изумительно складно? Твои умозаключения по истории превосходны, но особенно мне нравится, как умело ты подбираешь слова, чтобы попадать не только в тему сочинения, но и в шифровку. У тебя и в шифре манера письма соблюдена и прекрасна. Леви панически втянул воздух сквозь сжатые зубы. Шифр. Проклятье. Проклятье. Учитель узнал про шифр. Учитель всё читал… Учитель всё знает… Леви нашёл этот шифр в одной из редких книг о секретных переписках четвёртого века прошлой эпохи. Он составлялся так, что каждая буква или слог означала другую букву или слог. Можно было прочитать так, как читалось, а можно было заморочиться, вооружиться шифровальной табличкой — и перевести это всё в совершенно другой по смыслу текст. Обычные тексты после расшифровки превращались в невнятный набор букв и цифр. Но зашифрованные сочинения Леви представляли собой тщательно подобранные фразы и предложения. В обычном прочтении его сочинение живописало некую войну, расстановку фронтов, стратегические манёвры, а в зашифрованной версии — являлось письмом к учителю. Он писал такие письма уже два месяца. Писал не для учителя, а для себя. Ему доставляло удовольствие осознавать, что вместе с сочинением он действительно передаёт в руки Смита ещё и любовное письмо. И писал в нём всё, что никогда не рискнул бы произнести вслух. Знал бы учитель, сколько времени отнимали такие сочинения. Но Леви обожал их писать. Это так дурманило — втайне раскрывать свои чувства, пряча их под видом невинного доклада. Рассказывать о своих сокровенных мыслях, скрывая одни буквы под другими. Знал бы Леви, что учитель сможет догадаться о шифровке — в жизни бы не стал такого писать.  — Бля, вы и шифры читаете? — наконец, выдавил он, вспоминая, сколько романтической чуши накропал за последние месяцы. Например, в недавнем сочинении о социально-экономическом развитии в период правления королевы Сильвы описал свое нестерпимое желание прикоснуться к волосам учителя и узнать, какие они на ощупь.  — Ну, я ведь историк, мне интересны древние шифры, — пояснил Эрвин, ничуть не смущаясь. «Ну конечно, гад, ты ведь уже давно это всё прочитал и переварил, — подумал Леви. — А мне теперь сидеть и обтекать от позора.»  — К тому же, — продолжил Эрвин, — Ты мой любимый ученик, только ради тебя эти шифры стоило освоить. Леви растерянно уставился на него. «Любимый ученик», вот как? Издевается он, что ли, после всех этих шифров? Вздохнув, Леви отодвинулся, соскользнул со стола и подхватил со стула свои трусы. Эрвин поймал его за руку. — Погоди минутку. Ты объясниться не хочешь?  — Да в чём тут объясняться? — огрызнулся Леви с досадой. — Поболтали — и хватит. Поздно уже.  — Нет, не хватит, — Смит сложил руки на груди. — И ключ от двери у меня. Ты не выйдешь, пока я так не решу. Поэтому — рассказывай.  — Нечего рассказывать! — Леви надулся и тоже сложил руки на груди. Так он казался себе сильнее, внушительнее — хотя едва ли можно было воспринимать всерьёз мелкого подростка в рубашке с пятном от отбеливателя, с тощими голыми ногами и красными от стыда ушами.  — Рассказывай, — с нажимом повторил Эрвин. — Я зачем, по-твоему, тебя пригласил? Хочу услышать хоть сколько-нибудь здравое объяснение твоего поступка. Леви молча поднял руку и поскрёб внезапно зачесавшийся кончик носа. Поёжился, переминаясь с ноги на ногу.  — И часто ты предлагаешь себя кому попало? — продолжил Эрвин. — Леви, это не дело. Ты не должен так поступать, какими бы ни были мотивы, побудившие тебя к подобным действиям. Это ведь полное неуважение к самому себе. Ты — не вещь, не товар, чтобы раздавать своё тело направо и налево.  — Кто бы говорил!!! — рявкнул Леви, чувствуя закипающую в груди ярость. — Вы сами сказали — приходи в девять в 206 кабинет! Нечего мне тут мораль читать! Вы со мной что собирались делать?! Эрвин снова вздохнул.  — Во-первых, не кричи, тут стены тонкие, — понизив голос, попросил он. — Во-вторых, Леви, пойми же наконец — я не собираюсь пользоваться своим предложением. Отвечая на твои записки, я правда не предполагал, что ты серьёзно настроен. Думал, приду — а ты тут топчешься нерешительно. Хотел тебе провести лекцию о порядочности и благопристойности. А ты тут устроился в таком развратном виде… Кхм… Просто замнём этот момент, хорошо?  — Нет, не замнём! — не унимался Леви. — Какая там лекция о благопристойности, когда вы мне оставили банку со смазкой?! Растяни, мол, себя. Не притворяйтесь, что просто хотели поучить меня морали и отпустить!  — Смазка? — в недоумении переспросил Эрвин, растерянно огляделся, заметил открытую банку на краю стола и фыркнул. — Леви. Это крем.  — Чего?!  — Это крем. Я же врач — руки мою по двадцать раз на дню. Чтобы кожа не сохла, мажу их кремом… Видимо, забыл закрыть банку… — Эрвин посмотрел на ошарашенное лицо Леви и невольно прыснул со смеху.  — Хорош ржать! — Леви уже не мог сосчитать, в который раз за последние пять минут покраснел от жгучего стыда. Устало проведя ладонью по лицу, он снова присел на краешек стола. Уронил голову, в отчаянии ударил кулаками по голым коленкам. — Блядь… Какой я идиот… Учитель, скажите, почему во всём, что я делаю — я ошибаюсь? Поверил тому лживому усатому старикану, не тому послал записку, крем принял за лубрикант, вместо того, чтобы ждать вас, начал себе зад растягивать… И вам я тоже не нужен… Да никому я не нужен, такой неправильный. Ему самому было тошно от горечи и болезненной самоиронии. Эрвин, подойдя, положил ладонь ему на щёку, мягко направил, заставляя поднять опущенную голову, смотря тревожно и заботливо.  — Не наговаривай на себя, — попросил он. — Ты удивительный, Леви. Я столько месяцев ломаю над тобой голову, и всё равно не могу понять. Ты непостижимый. Каждый раз удивляешь меня заново. Делаешь то, что другим бы и в голову не пришло — но не потому, что ты неправильный, а потому, что ты — это ты. Леви, прикрыв глаза, неловко прижался щекой к его тёплой ладони, повернул лицо, нерешительно поцеловал поперечную складку посередине, коснулся губами основания большого пальца, чуть помедлив, пробежался по пальцу языком. Эрвин, вздрогнув, отвёл руку.  — Пха, — огорчённо произнёс Леви, снова опуская голову. Смит измученно потёр переносицу и прислонился к столу рядом с ним, как-то растерянно смотря на дверь. Но больше не требовал ничего объяснять и не читал нравоучения. Леви их больше и не вынес бы — ему было слишком неудобно, слишком стыдно. Он отчаянно понимал, что учитель, конечно же, прав, и уступать тому врачу было низко и позорно, недостойно… Но сейчас Эрвин не осуждал, не упрекал, не обвинял. Просто стоял рядом, плечом к плечу, безмолвный и задумчивый, и озабоченно хмурил густые брови. Леви не понимал его, но отдал бы что угодно, чтобы узнать, о чём он думает.  — Знаете, — тихо начал Леви, решив, что раз уж этот вечер стал самым позорным в его жизни, то можно рассказать всё до конца. — Когда я сюда пришёл… И разделся… Короче, я решил закрыть глаза и представлять, что это не тот доктор, а вы. Эрвин обернулся; взгляд у него был замученным, каким-то загнанным, словно у антилопы, которую нагнали и вот-вот растерзают.  — Почему? — негромко спросил он. Леви опустил глаза, потом снова поднял, уставился почти нагло в лицо напротив, набираясь решимости.  — Потому что только с тобой мне было бы не противно, — выдавил Леви, от волнения даже не заметив, что назвал учителя на «ты». — Потому что… Ну… Мои шифры, которые я, правда, сочинял не для того, чтобы их читали… Если вы их правда прочитали, значит, знаете о моих чувствах. И должны понимать, что вы — единственный, с кем я был бы не против… Эрвин промолчал. Леви обхватил свои плечи руками, нервно поглаживая пальцами сквозь ткань рубашки.  — Звучит лицемерно, да? — горько произнёс он. — Когда я только что при вас собирался подставиться другому человеку. Но это правда впервые в жизни, учитель. Вы только не подумайте, что я постоянно занимаюсь подобной хренью. Просто Изабель для меня — самый дорогой человек, и я чувствовал себя обязанным за её спасение, а денег у меня с собой нет, да и вообще особо нет, и тот дед намекал на… ну… и я подумал, что буду совсем неблагодарным, если не отплачу хотя бы так за спасение жизни Иззи. Вот. Выговорившись, он внезапно ощутил успокоение, медленно разливающееся в груди. Дышать по-прежнему было трудно, и он ощущал, как горят уши — но на сердце немного отлегло. Он хотя бы нашёл в себе силы и попытался оправдаться. Это уже было победой над смущением от глупейшей ситуации, в которую он попал.  — Ты не должен платить таким образом, Леви, — серьёзно повторил Эрвин. — Никому и никогда. Обещай. Твоё тело принадлежит только тебе. Использовать его как разменную монету — значит унижать самого себя. Ты перестанешь себя уважать, если будешь растрачиваться направо и налево.  — Знаю, — Леви набычился. — Не собирался я направо и налево. Думал сделать и забыть, как жуткий сон. А потом я мысленно представил тебя… вас… и мне стало совсем не страшно. Но это и правда оказался ты, и теперь мне даже жаль немного, что ты весь такой правильный.  — Жаль? — Эрвин, снова нахмурившись, покачал головой. — Леви, ты…  — Я хочу тебя, — быстро перебил Леви. В животе снова скрутился тугой узел от волнения, но, начав откровенничать, он уже не мог остановиться. Говорить было сложно, но каждое произнесённое слово разбивало стену, построенную им за долгие месяцы, и становилось легче, светлее, свободнее. — Хочу, понятно? И мне грустно, что ты… вы… не хотите меня. Но это нормально, я понимаю; я просто какой-то там школьник, и ничего для вас не значу. И не должен значить.  — Леви, послушай… — Эрвин попытался что-то сказать, но Леви снова прервал его, не в силах сдержать поток горечи.  — Не буду я слушать! Сейчас начнёте гнуть про мою заниженную самооценку и про то, что каждый человек имеет значение, да? Я имею значение для самого себя. Я сейчас о другом. О том, что для вас я — пустое место, и глупо надеяться, что вы хоть когда-нибудь обратите на меня внимание не просто как на ученика, но как на что-то большее, и… Эрвин быстро, решительно развернулся к нему и, склонившись, прикоснулся губами к его губам — тепло, мягко, нежно. До того сладко, что все вопросы застряли у удивлённого Леви в горле, и он, размякнув, поддался невероятному чувству, приоткрыл рот, скользнул осторожно языком по полной нижней губе Эрвина, и тот покорно впустил его, позволяя провести самым кончиком по ровному ряду зубов, по несдержанному и жаркому языку. От этого прикосновения Эрвин с отчаянием застонал, и, осмелев, подался вперёд, углубляя поцелуй. Их языки переплелись в замысловатом, плавном танце, губы скользили мягко и горячо. Леви почувствовал, что задыхается, потому что забыл, как дышать. Жадно втянул воздух носом. Он всё ещё не мог поверить, что это действительно происходит — что учитель, мистер Смит, Эрвин — целует его, целует так, что за это жизнь можно отдать. А потом Эрвин разорвал поцелуй, и Леви словно лишили опоры. Шумно втянув воздух ртом, он почувствовал себя рыбой, которую выбросили на берег, и которая отчаянно барахтается на песке, пытаясь вернуться обратно в море. Учитель, смотрящий на него, выглядел растерянным, смущённым, виноватым — и крайне беспомощным. Поджавший губы, покаянно опустивший взгляд.  — Прости, — сказал он, отступая на шаг назад. — Прости, пожалуйста, Леви. Я не должен был… Это… неправильно.  — Не извиняйся, — Леви сглотнул и, склонившись, поймал его за край хирургички. Потянул обратно на себя. — Это лучшее, что со мной произошло за день. За месяц. Может, за всю мою предыдущую жизнь. Только не порть момент, не говори, что сделал это из жалости. Я знаю, что я жалкий, но…  — Ты не жалкий, Леви. Я сделал это, потому что ты для меня вовсе не пустое место, — глухо признался Эрвин, прикрывая глаза. — Совсем не пустое. Ты очень много значишь для меня. Я чувствую это, когда расшифровываю твои письма, и когда ты так жадно слушаешь меня на уроках, и когда отвечаешь, чётко выверяя каждое слово, и когда ты убираешься в классе, и когда просто идёшь по школьному коридору, сунув руки в карманы и сутулясь… Ты давно уже сводишь меня с ума… но это неправильно. Пойми. Это неверное стремление, противоестественное, и мы оба не имеем права ему поддаваться. Леви слушал, раскрыв рот, не способный поверить, что его чувства взаимны. Это столь ошеломило его, что он не сразу понял значение последних слов. А когда понял — захлебнулся от возмущения.  — Если вам не плевать на меня, почему же вы молчали? — спросил он. — А если считали это неверным — почему не ответили на мои шифровки просьбой прекратить?! Эрвин виновато опустил голову. Меж бровей залегла глубокая складка.  — Я молчал, потому что не хотел ломать тебе жизнь, — ответил он. — Ты ничего не предпринимал, кроме своих невинных сочинений, и я был уверен, что тебе этого достаточно, что через какое-то время ты просто перегоришь и отпустишь это. Но я не просил тебя прекратить, потому что хотел, чтобы ты перегорел сам, не по принуждению. А ещё — потому что я не хотел, чтобы ты прекращал. Я действительно люблю читать написанные тобой слова… — он снова покачал головой. — Теперь можешь считать меня извращенцем, или что ты там сейчас подумал.  — Я подумал, что не прекращу писать шифры, даже если у меня будет оставаться всего полчаса для сна. — выдохнул Леви, теребя подол его рубашки. Мысли плыли, в сознании не осталось ничего, кроме Эрвина, который любил читать его сочинения. — Не прекращу, даже если тебе тоже приходится переводить их всю ночь.  — Ты не так понял, — Смит покачал головой. — Сейчас, когда мы всё обсудили, нет смысла ни в каких шифрах. Каждому из нас нужно пойти домой, спокойно сесть и на холодную голову обдумать произошедшее. Осознать, что наши чувства беспочвенны и ошибочны. И отказаться от них.  — Мои чувства вовсе не беспочвенны и не ошибочны! — рассердился Леви. — И я уже сказал, что не прекращу писать шифровки. Не прекращу, пока ты меня хорошенько не трахнешь!  — Что?! — Эрвин вскинул округлившиеся глаза.  — Тебе придётся постараться, чтобы убедить меня, что в письмах больше нет нужды, — наглея, добавил Леви. Задрав голову, внимательно следил за эмоциями, мелькающими на лице учителя, словно в калейдоскопе. — И по итогу мы окажемся в достаточно близких отношениях, чтобы я смог сказать всё, что захочу, лично, без посредства сочинений.  — Нет, — сказал Смит таким тоном, словно пытался убеждать себя, а не собеседника. — Прекрати. Ты ведь мой ученик.  — Да, — Леви осмелел, крепче ухватил плотную ткань рубашки, сильнее дёргая на себя. — И что с того? От неожиданного рывка Эрвин на миг потерял равновесие и невольно подступил ближе. Леви обхватил его руками, прижимая к себе, уткнулся щекой в широкую грудь, наслаждаясь временной безнаказанностью. Мог ли он всего час назад предположить, что однажды в жизни сможет обнять этого человека? Более того — что услышит слова взаимности? Такое происходило лишь в самых смелых снах, от которых оставался тёплый, сладкий осадок в душе.  — Не прижимайся, — тихо попросил Эрвин, положив руки ему на плечи, словно собирался оттолкнуть. Но не стал — и опустил большие, тёплые ладони на спину Леви. — Хирургичка грязная. Даже если бы она действительно была забрызгана грязью — Леви бы не подчинился. Он слышал под ухом стук чужого сердца, и то билось неровно, взволнованно. Сердце Леви колотилось едва ли не быстрее от близости самого желанного ему человека. Закрыв глаза, он потёрся об Эрвина лбом. Тот слабо пах эфиром и мылом, и, почти незаметно — парфюмом, который Леви тайком вдыхал каждое утро, следом за учителем входя в класс.  — Не может она быть грязная, — прерывисто пробормотал он, цепляясь пальцами за крепкую, мускулистую спину. — Я знаю, что вы надеваете сверху одноразовые халаты из спандбонда.  — Перестань, — прохрипел Эрвин, ткнувшись носом ему в макушку. Его тяжёлое, горячее дыхание ерошило Леви волосы. Голос стал ниже, глубже. — Отношения между учеником и учителем — ошибка, и ничего хорошего из этого не выйдет.  — Давай ошибёмся — а там посмотрим, — предложил Леви. Собственные слова показались ему непозволительно дерзкими, и член, накрытый подолом рубашки, дрогнул, набухая. Ощущение сильных, напряжённых мышц под ладонями внезапно возбудило до мурашек. Эрвин казался ему податливым, покорившимся, словно вот-вот готов был позволить сделать с собой всё, что угодно. Но спустя мгновение сладкое ощущение ушло, и Смит, выпрямившись, мягко оттолкнул его, отстранился. Глаза, обычно ясные и светлые, совсем потемнели. Он выглядел опьяневшим и голодным. Казалось, готов был просто сожрать Леви, выпить кровь до последней капли, как грёбаный вампир. И всё же, почему-то сдерживался. Леви нетерпеливо заёрзал.  — Нет, — повторил Эрвин. — Мы не должны совершать необдуманных поступков. Это всего лишь глупая одержимость, которая со временем пройдёт, а сожаления останутся.  — Вот как? — с трудом выдавливая слова, надтреснуто произнёс Леви. — Хорошо. Тогда отойдите и дайте мне одеться. И я свалю домой. Не хочу, чтобы у вас были сожаления. Учитель. Эрвин со вздохом отстранился.  — Потому что я лично, — Леви вскинул голову, его глаза снова сверкнули, — Никогда не стал бы жалеть! Потому что, даже если это и одержимость — я сам её выбрал! Если я и буду жалеть — то только о том, что сейчас просто уйду! Так что кончай придумывать пустые отговорки.  — Леви, — Эрвин покачал головой. — Ты не знаешь, о чём говоришь. Одно дело — мечтать, а другое — распускать руки. Леви притих, перестал сердиться.  — Ты обо мне мечтал? — только и спросил он. Эрвин замялся, опустил взгляд. — Правда?!  — Мм… — неопределённо пробормотал Смит, не поднимая глаз.  — Так бери, — Леви расставил руки. — Мечты становятся явью! Эрвин поджал губы, снова вздохнул — уже в тысячный раз за вечер.  — Но ты же ребёнок, — попытался он придумать хоть какой-то довод, в который, правда, ни один из них не поверил.  — Я — половозрелый член общества! — провозгласил Леви и приглашающим жестом распахнул полы рубашки. — Не стой уже столбом, зануда! Я весь твой. — Да что же ты со мной делаешь, — прошептал Эрвин, зачарованно шагая навстречу и снова утыкаясь лицом ему в макушку, вдыхая запах тёмных взъерошенных волос. У Леви опять закружилась голова от близости, он запрокинул голову и попытался поймать чужие губы своими, но всё время промахивался, попадал то в уголок рта, то в щёку, то в подбородок, тянул учителя на себя. Член уже стоял крепко, сочился смазкой, роняя капли на столешницу.  — Я весь твой, — повторил Леви чуть слышно, жадно ловя ртом горячее дыхание Смита. И Эрвин сдался, уступил, толкнул Леви на стол, склоняясь над ним, покрывая нерешительными сперва поцелуями тонкую белую шею, бережно запуская руки под сорочку с неопрятным розовым пятном, нежно оглаживая широкими ладонями впалый живот, выпирающие над тонкой кожей рёбра, синхронно обводя большими пальцами торчащие жемчужинки сосков. Леви дышал тяжело, хрипло. Нетерпеливо цеплялся пальцами за широкие плечи Смита, мял их, словно кот, выгибаясь, подставляясь ласкам, запрокидывая голову назад. Эрвин осмелел, зацеловывал его часто вздымающуюся грудь, влажно вылизывал горячим языком бледную кожу живота, опускаясь ниже и ниже. Когда губы бережно прикоснулись к подрагивающему члену, у Леви потемнело в глазах, пульс грохотал в висках громче, чем барабаны под палочками Майка. Всхлипнув, он жалобно подкинул бёдра вверх, желая только, чтобы прикосновение повторилось. В этот же миг по стволу жадно проехался язык Эрвина, от головки до самого основания и обратно, и Леви задохнулся, судорожно цепляясь пальцами за край стола, нетерпеливо выгнулся, упираясь пятками в широкие, горячие лопатки. Эрвин встал на колени, ухватил его за бёдра, удерживая на месте, и одним быстрым движением насадился ртом на потемневший от прилившей крови член. Леви ахнул от неожиданности, попытался вырваться, но сильные руки крепко вдавливали его в стол. Эрвин скользнул назад, обсасывая сочащуюся головку, жадно оглаживая бёдра Леви пальцами. Леви изогнул шею, с неверием смотря на то, как учитель с пошлым хлюпаньем выпускает его из блестящих от слюны губ — и снова вбирает, заглатывает глубоко, до самого основания, утыкается носом в тёмные волоски в паху. Леви кончил бы от одного этого вида, даже без прикосновений, и теперь, ощущая на себе жар влажной, узкой глотки, горячие касания языка, скользкие губы — вцепился в светловолосую макушку, дёрнулся вперёд и излился в горло Смита, обильно, густо, горячо. Эрвин не сопротивлялся, терпеливо переждал его ритмичные спазмы, только тяжело сопел носом, пытаясь дышать. Лицо его раскраснелось, пальцы впились в худые ляжки Леви, оставляя синяки. Обессиленно опав на столешницу, Леви услышал обрушившуюся тишину, и только теперь понял, что всё это время стонал непрерывно, под конец сбившись на хриплые вскрики. Выпустив его член, Эрвин закашлялся, утёр покрасневшие губы, поднял затуманенный взгляд.  — Что-то ты быстро, — немного хрипло заметил он.  — Пошёл ты, — обессиленно отозвался Леви, пытаясь отдышаться. Его бёдра ещё дрожали после оргазма. — Уфф… Ладно. Меняемся. Он попытался сесть, но локти подгибались, и он неловко рухнул обратно на столешницу, скользкую от его пота. Эрвин кратко рассмеялся. Леви бросил на него обиженный взгляд, но от вида учителя — такого встрёпанного, с горящим взглядом и покрасневшим лицом, с потёком спермы в уголке рта — слова застыли у него на языке. Смит всегда казался ему незыблемым эталоном — неизменно официальный, с прямой спиной и ровным голосом, не теряющий лица, невозмутимый, непоколебимый… Но только что этот человек отсосал ему, проглотил всё до последней капли, и теперь глядел с таким жаром во взгляде, что у Леви снова начало вставать. И в этот момент в дверь постучали.  — Эрвин? Ты ещё тут? Эрвин вздрогнул, и в один момент хрупкий крошечный мирок, созданный ими лишь для себя, был разрушен.  — Да, Джон, — ответил Эрвин громко своим обычным ровным и спокойным голосом. — Что-то случилось? Леви, подобравшись, затих, с ненавистью смотря на дверь. Он готов был выскочить в одной задранной рубашке и избить нарушителя ногами до полусмерти. Что за бестактность — мешать людям в такие минуты?!  — Ещё двоих привезли, — ответил Джон из-за двери. — У одного острый панкреатит, у другого язвенное кровотечение с кровопотерей и гемостазом. Я в пятую операционку, тебе — в третью.  — Уже иду! — ответил Эрвин, поднимаясь с колен, оправляя помявшуюся хирургичку.  — Ага! — крикнули из-за двери, и раздались торопливые удаляющиеся шаги.  — Сука, — буркнул Леви. — Чтоб его лифтом пополам разъебало.  — Леви, — Эрвин глянул строго, но снисходительно. — Не ругайся так грубо. Я, всё-таки, на работе. Это мои обязанности. Леви недовольно отвернулся, независимо и гордо сложил руки на груди. Эрвин, подойдя к зеркалу, коснулся опалового подтёка в уголке губ, смазал его, облизал пальцы. Включил холодную воду, набрал в ладони и принялся умывать горящее лицо.  — Да, — сказал, наконец, Леви, немного поостыв. — Ладно. Ты прав. Каждый, кто к вам попадает — это чья-то «Изабель». За них тоже кто-то переживает. Ты должен идти спасать их жизни. Я понимаю. Эрвин утвердительно замычал, снова погружая лицо в воду. — Тот усач сказал, что операция у Иззи была очень тяжёлая, — произнёс Леви. — Это правда? Или тоже набрехал?  — Набрехал, — Эрвин выпрямился, оторвал бумажных полотенец и тщательно обтёр ими свои лицо и шею. — Кропотливая — да. Но не сложная. В твою подругу попало много мелких осколков. Наверное, спряталась за остановкой, а та разбилась. Но ей повезло, что осколки не попали в важные органы. В основном у неё просто порезы. Ещё сломала ногу, наверное, рухнувшей перекладиной. Но перелом без смещения — через пару месяцев тебя обгонит.  — Просто порезы? — не поверил Леви. — Тогда почему она выглядела, как мёртвая? Почему операция шла так долго?  — Потеряла сознание от сильного болевого шока, — Эрвин, взяв расчёску, приводил неряшливые вихры в порядок. — А насчет продолжительности операции — как думаешь, легко было достать из неё все эти осколки? И потом обработать и зашить раны? Леви пожал плечами, признавая справедливость услышанного, и неохотно сполз со стола. Подобрав трусы, натянул их, оправил рубашку, потянулся за висящими на стуле брюками.  — Эмм… Учитель?  — Да?  — Я могу вас подождать?  — Моя смена почти закончилась, но с операцией могу провозиться долго. Тебе нет смысла торчать тут.  — Я могу запереться и поспать на стуле.  — Леви, иди домой. Это не обсуждается. — Голос строгий, твёрдый, словно это и не человек вовсе, а бесчувственный андроид. Леви ни за что не поверил бы, что этот мужчина мог так горячо и слюняво насаживаться на его член ртом — если бы сам не видел. И всё равно сомневался, не было ли всё произошедшее плодом его больного воображения — до того холодно и официально вёл себя учитель. Эрвин дождался, пока он застегнёт ширинку, и отпер дверь, приглашая на выход. Леви с недовольным видом подхватил пиджак на локоть, подошёл, но остановился на пороге.  — Можно я к вам завтра в школе зайду? На перемене? Или после урока? Или вместо урока — ну, не вашего, конечно.  — Не стоит, — ответил Эрвин, но в голосе его проскользнули тёплые нотки. — Иначе меня не только уволят, но и посадят за совращение малолетних.  — А, ну ладно, — равнодушно бросил Леви, и с независимым шагнув за порог. — Как хотите. Всё с вами понятно.  — Что? — Эрвин напрягся, ухватил его за рукав. — Что ты имеешь в виду? Что тебе понятно? Леви уловил тревогу в его голосе. Ага, испугался. То-то же.  — Вы на операцию опаздываете, — напомнил он сухо.  — Леви! — учитель, притянув, схватил его за плечи и встряхнул. — Поясни, пожалуйста. Я в чём-то виноват? Что-то сделал не так? Леви вспомнил, как вдавливал его лицо себе в пах, схватив за волосы, и снова поплыл. Улыбнулся озорно и лукаво.  — Не боись, — сказал он, облизнувшись. — Ты сделал всё охуительно. Теперь хочу узнать, как ты ебёшься. Так что загляну сюда в 206-й завтра вечером, ага? Мне всё равно Иззи навещать. Эрвин закрыл глаза, пульсирующая на виске венка и сведённые брови выдавали в нём сильную душевную борьбу.  — Знал бы ты, как я хочу тебя запереть в этом кабинете до конца смены, — сдавленно произнёс он. — А потом забрать к себе домой, и…  — Старый извращенец, — поддел Леви. — А жена не будет против?  — Какая жена? — Эрвин уставился на него в недоумении. — Я… н-не женат.  — Расслабься, просто проверка, — Леви хлопнул его по плечу, но больше расслабился сам. Отлично. Путь свободен, зелёный свет. — Но ты прав. Я лучше поеду в общагу, посплю, а то завтра дел дохрена. На лице Эрвина на миг отразилось разочарование, словно у ребёнка, которому предложили конфету, а когда протянул руку — отобрали. Но он быстро справился с собой, во взгляде ясно читалось: «Да, так будет лучше». Отпустив Леви, он кивнул.  — Тогда до завтра, Леви.  — До завтра, док. * * *  — Снова здрасьте. Девушка в регистратуре подняла взгляд, удивлённо покосилась на Леви, глянула на стойку — не подложил ли он очередную записочку.  — Я больше не буду передавать сообщения, — предупредила она. — У меня через пять минут рабочий день заканчивается.  — Не. Мне только телефончик, — попросил Леви, облокотившись о гладкую столешницу.  — Чего?! — она вспыхнула. — А ты не мелковат, нахал?! Леви вскинул брови, окинул её презрительным взглядом.  — Да не твой телефон, дура, — медленно, как ребёнку, разъяснил он. Заметив бешенство в её взгляде, чуть смягчился, добавляя вежливости в интонации. — Вы предлагали дать мне телефон доктора, к которому не хотите носить записочки. Так вот, я передумал — дайте мне его номер. И я вас больше не потревожу. Девушка состроила непередаваемую физиономию, на лице отразились одновременно и возмущение, и оскорбление, и ненависть, и удивление, и чёрт знает, что ещё. Поджав губы, она схватила ручку, быстро переписала номер из длинного списка на стене рядом с собой и молча впечатала листок ладонью в стойку.  — Другое дело, — неблагодарно бросил Леви, выхватывая бумажку с заветным номером, махнул рукой на прощание и направился к выходу, довольный, как никогда. * * *  — Да нормально всё, нормально! — пищала Изабель. — Не укладывай, я могу сидеть! Айй, щекотно! Их-хи-хии!  — Доктор сказал, что тебе нужно лежать, — упрямо произнёс Леви, бережно пытаясь стянуть её с горы подушек и заставить принять горизонтальное положение. — Не дёргайся, ногу повредишь.  — Щекотно же!!! Уфф! Уфф! Дай, я сама! — Изабель оттолкнула его руки и скатилась с подушек вниз, тут же зашипела. — Аййй!  — Забыла про швы на спине? — Леви приподнял бровь, присел на край больничной койки.  — Злюка! — Изабель ткнула его кулачком и рассмеялась. — Ладно, как дела? Рассказывай.  — Ну, — Леви положил ладонь ей на худую коленку и слегка потрепал. — Теперь ты точно носишь звание самого преданного фаната. Только самый преданный фанат мог сорвать нам концерт.  — О-о, — на лице девушки на миг мелькнуло огорчение, но тут же снова сменилось восторгом. — Значит, я не пропущу новую песню!  — Ты уже сто раз слышала её на репетициях.  — На репетициях не то, на выступлении всегда круче, — возразила Изабель. — На репетициях ты поёшь для себя, а в клубах — как будто для кого-то. И выходит по-другому. Не знаю, как выразить. Но сильнее. Леви хмыкнул, опуская взгляд.  — Я тут думал, — произнёс он. — Ты вчера сказала, что иногда нужно делать то, что хочется, чтобы быть счастливее. Так вот, можешь это оформить постером и повесить в школе над входом? Мне кажется, многим будет полезно. Особенно учителям.  — Учителям? — недопоняла Изабель. — А, ну да, они вечно такие в напряге. Сделаю. Правда, над входом охранник не разрешит повесить, но можно попробовать в холле напротив раздевалки. Ты мне сюда принеси ватман и краски, я всё равно без дела валяюсь. А ты потом повесишь тайком.  — Ага, — согласился Леви. — И у меня ещё одна новость.  — Давай!  — Я теперь знаю, куда поступлю после школы, — Леви посмотрел в её глаза, чувствуя, что слегка краснеет. — В медицинский.  — Ооооо! — ротик Изабель округлился и она в восторге стиснула его ладонь. — Братишка будет спасать жизни людей!!! А говорил, ничего не хочешь делать для мира. Ты добрее, чем пытаешься казаться, дурашка! Леви не стал её разубеждать. На самом деле, ему просто хотелось написать диссертацию под началом некоего конкретного научного руководителя. Или под самим руководителем. Или просто увидеть его лицо, когда они спустя несколько лет станут коллегами. Раньше он никогда не интересовался ни анатомией, ни иммунологией, ни генетикой. Но ведь Эрвин Смит пристрастил его к истории за считанные месяцы. Значит, и с медициной получится. Надо только закупить книжек, чтобы подготовиться заранее. «А ещё — подумал он — надо бы, всё-таки пригласить учителя на моё следующее выступление». Он же не знал, что Эрвин и так ходит на них с завидной регулярностью.