Благодарность

Сидя за партой, подавшись вперёд, Леви буквально раздевал его глазами. Эрвин отвёл взгляд, стараясь не замечать, как расширились зрачки ученика, не смотреть, как тот закусывает тонкую губу, словно бы невзначай теребит воротник, приоткрывая бледную шею. Неделю назад Эрвин поддался эмоциям, сорвался с катушек и сделал нечто неправильное, не сдержался, видя перед собой развратно распластанное тело — но после твёрдо решил, что нужно взяться за ум и пресечь все попытки сближения на корню. Он был безмерно благодарен Джону за то, что тот вызвал его на операцию, вынудил оторваться от бесстыдного подростка, раздвинувшего перед ним ноги. Радовался, что не успел сделать того, о чём теперь наверняка жалел бы. Прежде, читая сочинения Леви и разгадывая зашифрованные в них послания, он просто наслаждался вниманием со стороны ученика. Они совсем не разговаривали — кроме учебных моментов — и Эрвина это устраивало. Он вовсе не искал отношений со школьником. У него была работа, которая ему нравилась, и терять её совершенно не хотелось. В больнице он работал ради заработка, в школе — для души. Ему действительно нравилось рассказывать детям о былых временах, раскрывая перед ними завесу прошлого, подпуская ближе, позволяя заглянуть. Ещё приятнее ему было, когда ученики действительно были заинтересованы его предметом и поднимаемыми темами. Но настолько приятно, как Леви, ему не делал ни один ученик — Аккерман вцепился в историю, вгрызся, как изголодавшаяся дворняга в мясную кость, пожирая всё, что мог, глодая хрящи, высасывая костный мозг. Имея относительно средние оценки и массу прогулов по другим предметам, на уроке истории Леви всегда был лучшим. Отвечал на любой поставленный вопрос, явно зная его шире, чем требовала школьная программа. Отчеканивал даты, словно те были высечены у него в мозгу. Сдавал многостраничные рефераты, хотя с него, как с отличника, рефераты не требовались. И весь урок прожигал учителя жадными глазами, сверкающими из-под неровной чёлки. Эрвин заметил его с самого первого урока. Невысокий и щуплый, Леви выглядел на несколько лет младше своих одноклассников. Однако из-за серьёзного выражения лица и постоянной мрачности он казался вдвое старше их. Это противоречие — ребёнок со взрослым взглядом — сразу зацепило Эрвина, вызвав в нём интерес, быть может, слишком сильный, чем следовало бы. Наблюдая за поведением Леви, Смит стал подмечать ещё большие нестыковки. К примеру, Аккерман всегда был отстранённым, не любил шумные компании, предпочитал уединение, не участвовал в разговорах одноклассников — и в то же время общался с самой шумной ученицей школы, Ханджи Зоэ. Да и вне школы у него была не менее шумная подруга — Эрвин видел её в окно. Девчонка была немного младше Леви, одевалась всегда ярко, вечно встрёпанные волосы торчали во все стороны, а огромные глазищи сверкали изумрудами. Она скакала вокруг Леви, как молодая козочка, расплёскивая свой неуёмный восторг, и настолько растапливала его мрачность, что иногда он даже улыбался и трепал её по волосам. Она встречала Леви почти каждый день, хотя сама, видимо, училась в другой школе, и сперва Эрвин считал, что это девушка Аккермана. Однако, понаблюдав за ними некоторое время из окна своего кабинета, он заметил, что отношения между этими двумя исключительно приятельские, братско-сестринские. Леви относился к ней, как к сестре — и Эрвин решил раскопать его личное дело, узнать, есть ли у него сестра, что с его родителями. Личное дело оказалось на удивление пустым, сведений об оставшихся в живых родственниках, кроме дяди, не имелось. Но платил за обучение Леви исправно — значит, имел какой-то источник дохода. Или, может, неплохое наследство. Мысль о наследстве Эрвин отмёл сразу, как только повнимательнее присмотрелся к одежде Леви, пока тот на очередном уроке стирал с доски: поношенные, хотя и начищенные до скрипа ботинки, потёртости на коленях и локтях идеально чистой формы. Леви казался загадкой, которую так и тянуло разгадать, таинственной шкатулкой, которую хотелось раскрыть, чтобы увидеть, что же находится там, под лакированной крышкой, за тёмными стенками. И Эрвин следил за ним, стараясь не упускать ни одной детали, наблюдал жадно, стремясь постигнуть этого мальчишку, такого хмурого и бесстрастного среди жизнерадостных подростков, но такого пылкого и многословного, когда приходил его черёд отвечать на уроке. Думал Эрвин о нём и проверяя сочинения, хотя обычно даже не смотрел на фамилию — читал тексты обезличенно и беспристрастно, оценивая содержание и раскрытие темы, а не человека. Но в случае с Леви так не получалось. Как-то поздней ночью, после смены в больнице, Эрвин просматривал его сочинение и обратил внимание на то, как странно местами подобраны слова. Те стояли в предложениях красиво, ровно, не выбиваясь из канвы повествования, и всё же, создавалось впечатление, что они подобраны с чрезмерной тщательностью, настолько старательно, что это бросилось в глаза. Словно каждое из этих слов было выверено с мучительной скрупулёзностью человека, пытающегося что-то скрыть за этими буквами. И Эрвин решил попытаться разгадать этот шифр. Сперва попробовал самое простое — чтение в столбец и замену буквы на букву, но ничего не получилось. Не сдался, раскрыл в интернете учебник шифровок и принялся подставлять одну за другой. Часы тикали за стеной, отмеряя время, приближая утро, и шифровки отпадали одна за другой. Но Смит не отступался, пробовал раз за разом с маниакальной уверенностью безумного учёного, у которого вот-вот получится создать машину для уничтожения Вселенной. Уже светало, когда Эрвину пришло в голову — секретный шифр из прошлой эпохи, о котором он сам упоминал на уроке неделю назад. Заварив кофе и ухватив со стеллажа учебник, он с волнением уселся обратно за стол, взял сочинение, чистый лист бумаги… «Он ожил!!!» — орал он спустя несколько минут, в восторге вскочив со стула и триумфально потрясая кулаками в воздухе. Из-за стены постучали, и Эрвину пришлось вести себя потише, хотя сердце колотилось так, словно собиралось разбить рёбра. Он всегда испытывал экстаз, раскрывая какую-то тайну мироздания — а просидев ночь над сочинением ученика, и, наконец, подобрав к нему шифр, Эрвин ощущал себя не менее, чем первым человеком, постигшим гелиоцентризм. До выхода на работу оставалась пара часов, и почти всё это время Эрвин провёл за сочинением, переписывая начисто текст, скрытый за словами. То, что у него получалось, повергло его в шок, смутило, встревожило, но он не мог остановиться, жадно переводя строку за строкой. Наконец-то таинственная шкатулка приоткрылась перед ним, и он узрел льющийся из-под крышки свет. Следуя за этим светом, он выписывал букву за буквой, и те вспыхивали у него на сетчатке, впитывались в его сердце, даря неизведанные доселе восторг и упоение. Леви был влюблён в него — пылкой, отчаянной страстью подростка, ослепляющей и размывающей границы мироздания. Так двенадцатилетние девчонки идут в кино и влюбляются в сорокалетних актёров, пускают с них слюнки, даже если сознают, что видят этих мужчин лишь на экране и никогда не встретят в реальной жизни. И мечтают поцеловать мужественных героев, явно не соображая, что в реальной жизни их бы, скорее всего, воротило от этих небритых, воняющих потом и куревом мужиков со скверными характерами и кучей дел поважнее, чем лобызание сопливой школьницы. Вот только Леви не был сопливой школьницей. Это был парнишка серьёзный, строгий к окружающему миру и ещё более строгий к себе самому. В своём классе он казался самым рациональным и здравомыслящим, хотя и не лишён был некоторых странностей. Например, каждое утро старательно протирал свою парту влажной тряпкой, прежде чем сесть за неё. И всё же, он был достаточно взрослым и сознательным, чтобы не влюбиться в учителя. Однако, судя по шифрованному сочинению — влюбился. Эрвин не понимал, что в нём могло привлечь Леви. Конечно, он отдавал себе отчёт, что был далеко не уродом — смотря в зеркало, считал себя вполне привлекательным. Но никогда не думал, что на него клюнет ученик вдвое младше него, да ещё и мальчишка. Это показалось сперва настолько неправильным, что Эрвин возмутился. Подумал даже, что стоит перевестись в другую школу, подальше от этого малолетнего фантазёра. Но, пока ехал на работу, с ужасом осознал, что он и сам ничем не лучше Леви: следил за парнишкой, листал его досье, что-то раскапывал и разнюхивал, а ведь такое поведение плохо подходит для беспристрастного учителя. Пришлось с неохотой признаться самому себе, что его тоже интересует этот тощий, болезненного вида хлюпик. Правда, что с этим делать, Эрвин совершенно не представлял. Он даже не был уверен, какие именно чувства испытывает к Леви — было ли это только любопытство и восхищение стараниями ученика, или, может, что-то ещё? Нечто тёмное, жадное заворочалось внутри — огромный монстр проснулся, поднял голову, раскрыл пылающие глаза. В памяти снова всплыли строки из зашифрованного сочинения, пронизанные невинным, искренним влечением, и Эрвин осознал, что попался в ловушку. И день за днём увязал в ней всё глубже. Смотря на Леви во время урока — видел, как темнеет его взгляд, как розовеют чуть заметно скулы, вздрагивают и сжимаются тонкие пальцы. И едва не сбивался с повествования. Отводил глаза, продолжая рассказывать тему, внутренне стараясь унять набегавшее волнение, а после урока ругал себя на чём свет стоит. Как учитель, он просто не имел права испытывать нечто подобное к ученику — даже если бы тот не был вдвое младше. Но не мог с собой справиться. Ничего не мог поделать. Леви медленно, но верно становился его одержимостью. И Смит наблюдал за ним на уроках, старался спрашивать как можно чаще, наслаждаясь тем, как покорно и охотно Аккерман поднимается, как смотрит прямо в глаза, прожигая взглядом, и ровно чеканит ответ. Эрвин каждый раз хотел, чтобы Леви говорил как можно дольше — ему нравился этот низкий подростковый тембр, чуть хриплый от сигарет. И Леви словно угадывал его желание и говорил долго, подробно раскрывая мысль, вдаваясь в детали, и вид у него был при этом торжествующий — может, просто гордился, что знает больше прочих учеников, а может, наслаждался триумфом от того, что в очередной раз может с лёгкостью ответить на вопрос учителя. Эрвин не подавал вида, старался сохранять невозмутимость на лице — и всё же, не мог сдержаться от слежки: наблюдал за Аккерманом в школьной столовой, где тот пил чай с ореховым рулетом, пытался подловить его в коридоре, пару раз даже задел в толпе локтем, ощутив, как напрягается под тканью хрупкое плечико. Закончилось тем, что Эрвин купил бинокль, стал во время урока выходить в коридор, оставляя учеников недоумевать, и сквозь окна в коридоре наблюдал, как в соседнем здании, в спортзале, тренируется класс Леви. Он чувствовал себя последним извращенцем, следя за тем, как Аккерман бегает, подтягивается, отжимается, а потом часами вспоминая острые бледные колени, торчащие из-под бордовых шорт, и внешне хрупкие, но сильные руки, слишком тонкие в просторных рукавах футболки. Вспоминая, как ловко маленькое, гибкое тельце вращается на снарядах, как быстро взбирается на канат, как решительно отбивает летящий в него мяч. «Да что же я делаю?!» — ругал себя Эрвин, стоя в ванной перед зеркалом и смотря на непроспатую физиономию — опять половину ночи расшифровывал сочинение. Стоило ему взять себя в руки, постараться не реагировать на Леви — как тот сдавал очередной свой шифр, где скромно, но в то же время откровенно описывал своё отношение к учителю. Судя по тексту, он не подозревал, что Эрвин разгадал его шифровку — и Эрвин не мог понять, зачем мальчишка тратит столько времени, составляя односторонние послания. А тот в одном сочинении расписывал на нескольких страницах, как ему нравится голос учителя, и как он хотел бы, чтобы тот звучал только для него. В другом — рассказывал, как красив широкий размах плеч мистера Смита, когда тот поворачивается спиной к классу, чтобы написать что-то на доске, и как Леви едва не подавился слюной, когда он снял пиджак на прошлой неделе, потому что в кабинете было жарко из-за шпарящего в окно солнца. В третьем — описывал, как на вчерашнем выступлении в каком-то баре представлял, что учитель сидит перед ним и слушает его пение. Он писал, что не мог видеть, так ли это, из-за закрывающих глаза бинтов, и Эрвин, решив, что может этим воспользоваться, уцепился за шанс. Посетив тот бар, он узнал название группы, расспросил, когда будет следующее выступление — и спустя несколько дней заявился, отпросившись со смены, перенеся дежурство на выходные. Сперва он не узнал Леви — вместо привычного костюма, застёгнутого на все пуговицы, тот был в майке сеткой и чёрной потёртой джинсовке с закатанными рукавами. Узкие штанины дерзко пересекали бессчётные порезы, открывая при каждом движении блеск бледных бёдер, острые колени и тонкие лодыжки. Глаза Леви покрывали бинты, замотанные плотно и надёжно, а волосы были зачёсаны на одну сторону и нещадно блестели от лака. Его приятели — Зоэ и Захариус — были одеты в том же неформальном стиле, но Эрвин к ним не приглядывался, всё своё внимание посвятив Аккерману. Тому, как он на ощупь, но привычно, вытягивает микрофон из стойки. Тому, как соблазнительно и не по-детски развратно смотрится его пупок под чёрной сеткой майки. Эрвин был уверен, что ему не понравится пение — он не особо любил рок, или панк-рок, или что там эти ребята собирались исполнять. Он пришёл просто посмотреть, поэтому думал, что отсидит первую песню — и тихонько пойдёт домой. Но когда Ханджи загрохотала электрогитарой, и струны профессионально зарычали, а Майк вдарил по барабанам, все в баре стихли. Музыка грозовой волной вспорола вечер, вонзилась в уши, заполняя голову резким, дерзким ритмом, и унесла за собой. А потом Леви запел, врезаясь в этот грохот, затмевая его своим неожиданно сильным голосом, и Эрвин почувствовал, как у него задрожали пальцы, держащие бокал с пивом. И колени. И что-то внутри, под рёбрами. Не в силах противиться, завороженный, загипнотизированный, он присел за крайний столик, ближе всего к сцене. И слушал, жадно впитывая каждый отзвук, ловя каждую гласную, с металлическим скрипом срывающуюся с тонких губ. Голос Аккермана, вторящий грохочущей музыке, был то мягким и бархатистым, то резким и стальным, то почти ласковым, то невыразимо грубым, проникал чистой волной прямо в мозг, в душу, опутывая всё своими оттенками, заставляя дышать чаще и крепче впиваться пальцами в холодное стекло бокала. Эрвин просидел так до поздней ночи, не отпив ни глотка, слушая с открытым ртом, с широко распахнутыми глазами, не замечая ничего вокруг, кроме этой музыки, этого голоса, даже не разбирая слов, просто утопая в ощущениях от тембра звучания. Опомнился лишь под конец выступления, когда Леви вскинул руку к повязке, собираясь стянуть бинты. Прежде, чем это произошло, Эрвин соскочил со стула и поспешил к выходу, расплёскивая тёплое, давно уже выдохшееся пиво. С тех пор он приходил на выступления регулярно. Это было сродни наркотику. В такие моменты Леви не ощущался его учеником, они не находились в школьной обстановке, являлись всего лишь двумя чужими людьми — вокалистом группы и его поклонником. Эрвина заводила эта смена ролей, низвержение до статуса восхищённого фаната перед недоступным, недосягаемым музыкантом. И он наслаждался таким переворотом в несуществующих отношениях, довольный, что теперь и у него есть секрет от Леви. Постепенно запомнил все песни из репертуара, даже записал их на смартфон, чтобы слушать дома, но вечером наткнулся на небольшой сайтик группы и сразу же заказал оба имеющихся в продаже диска — правда, на имя друга, чтобы не спалиться. Найл несколько удивился, приняв от почтальона странную посылку, но Эрвину передал, хотя и засыпал вопросами. Насколько Найл помнил, Эрвин терпеть не мог грохочущую музыку и всегда предпочитал тихое, мирное треньканье кантри. Диски были заслушаны до дыр в первый же вечер. С тех пор каждый день, возвращаясь с работы, Эрвин ужинал под Леви, проверял домашние задания под Леви, чистил зубы под Леви. Сам себя он поймал на одержимости, когда на одном из уроков, настраивая проектор, начал напевать под нос слова припева одной из песен. Тут же смолк, хотя это даже был не класс Аккермана, и остаток дня пытался контролировать свой предательский язык. Шли месяцы, и он безнадёжно запал на этого пацана. Потерял голову, как те двенадцатилетние девчонки, сохнущие по кумирам. Леви не был особенно красив, ничем значительным не выделялся, но что-то в нём притягивало Эрвина, как сладкая отрава, запретный плод, наркотик, к которому он пристрастился по собственному желанию. Леви нравился ему любым: гордым и всезнающим на уроке истории, мрачным и угрюмым в школьных коридорах, откровенным и искренним в сочинениях, дерзким и диким в темных ночных барах. Леви был тысячей осколков, соединившихся воедино, образовавших единый кристалл, сверкающий бессчётными гранями, всегда меняющийся, всегда непредсказуемый. Эрвин заразился им, словно ядом, и чувствовал, как это чувство течёт по венам, удушая и опьяняя, изменяя всё его существо. Ещё совсем недавно ему казалось, что отношения с учеником — вещь мерзкая и постыдная, о которой даже помыслить отвратительно. А теперь он включал музыку погромче и, теряя остатки стыда, ненасытно дрочил под душем, прижавшись к стене, и перед закрытыми глазами стоял Леви Аккерман, чётко, уверенно отвечающий тему на уроке или плавными, решительными движениями стирающий текст с доски. Такими же решительными движениями Эрвин доводил себя до разрядки, смывал свой позор, выключал музыку и шёл спать, зарекаясь, что с завтрашнего дня станет вести себя подобающим образом и выбросит ученика из головы. Но утром Аккерман снова отвечал на его уроке, глядел прямо в глаза, теребил ручку в тонких пальцах, и самообладания Эрвину хватало только на то, чтобы во время лекции сохранять невозмутимое лицо — внутри же он горел, опаляемый жаром тысячи солнц. От осознания, что Леви к нему неравнодушен, становилось только тяжелее. Он мог бы урезонить себя, если бы увлёкся учеником безответно — сказал бы себе, что это невинный ребёнок, которому и даром не надо мерзких отношений с ушлым взрослым. Но в случае с Леви, скорее уж, ушлый ребёнок соблазнил ушлого учителя. И осознание, что Леви тоже смотрит на него, желая прикосновений, сносило здравый смысл полностью, под корень. Но Эрвин всё же сдерживал себя, не решался сделать первый шаг. Если Леви до сих пор не подошёл, никаким образом не дал знать, что хочет чего-то большего, чем переглядки и шифровки — возможно, его устраивает текущий расклад. Может, он хочет исключительно платонических чувств — и Эрвин не вправе навязываться. Как знать — вдруг подойдёшь, положишь ему руку на плечо, попытаешься поговорить начистоту — а он сдаст в полицию за домогательство, и поди потом оправдайся. В конце концов, школьный устав подобные отношения крайне осуждал. Поэтому Эрвин старался держать себя в руках, натягивал каждый день маску добродушного учителя, вежливого и идеального. Прятал своё тёмное желание под безупречной личиной, а сам старался впитать всё, что мог, смотря на Леви, запоминая его лицо до последней реснички, слушая ровный голос, следя за краткими, уверенными движениями руки, когда он делал записи в тетради. Но в тот вечер всё полетело к чертям. Сперва на операцию привезли девчонку, изрешечённую стеклом, и Эрвин с ужасом узнал в ней подругу Леви, которая всегда встречала его у школы. Работал над израненным телом, доставал кусочки стекла и думал лишь о том, как Леви перенёс эту трагедию, не попал ли в аварию сам, всё ли с ним в порядке. А после операции ему пришла записка — написанная до боли знакомым почерком. Записка дерзкая, от которой глухо бухнуло сердце, а в широких штанах хиркостюма поджались яйца. «Благодарен. Денег нет. Натурой могу». Предложение было соблазнительным — но катастрофически неправильным. Эрвин попробовал отшутиться. Не получилось. В итоге он пригласил Леви в свой кабинет, решив провести с ним разъяснительную беседу. Быть может, объясниться, обсудить висящую между ними немую недосказанность, расставить все точки. Он не знал, шутил Леви насчёт «расплатиться натурой», или был серьёзен — во всяком случае, это было не то, что следовало делать. Нужно было донести до мальчишки, что отдаваться врачу в качестве признательности за проведенную операцию — дело вопиюще неблагодарное и напрасное, что поступать так — значит не уважать себя. Хотя какой-то чёрный червячок в душе подсказывал, что Леви, быть может, узнал, что оперировал Изабель именно он, и исключительно поэтому предлагал такую непотребщину. Впрочем, Эрвин в любом случае собирался отказаться от такого «подношения». Но войдя в свой кабинет и увидев Леви — бесстыже выпятившего зад, растягивающего себя пальцами, с дрожащими от волнения коленками — Эрвин полностью слетел с катушек. После слов пацана «я весь твой» мысли отключились, голос разума утих за грохотом крови в висках, и всё, что осталось — это зашкаливающее, всеобъемлющее желание. Теперь, по прошествии недели, Эрвин стыдился этого. Стыдился до крайности. До такой степени, что начал избегать Леви. Проведя лекцию, он сразу же покидал аудиторию, все перемены отсиживался в учительской, даже не ходил на обеды. В больнице старался работать как можно дольше, часто засиживался в ординаторской (к ворчанию аспирантов — мол, чего он тут торчит, у него же свой кабинет есть). Леви пытался его поймать, выследить — об этом свидетельствовали дерзкие, обиженные взгляды на уроках, шифрованные сообщения, оставленные на доске, и бесконечные жалобы от сотрудницы приёмного отделения в больнице. Леви звонил ему ежечасно, писал сообщения — пришлось заблокировать номер, сменить сим-карту. Они ни разу не поговорили после той ночи. Эрвин боялся этого разговора. Боялся, что загонит всё ещё дальше. Отношения с учеником — это неправильно, запрещено, незаконно, как бы ни хотелось. Но Эрвин не знал, как это донести до Леви, и просто надеялся, что тот сам поймёт — они пересекли грань дозволенного, и теперь лучше сделать шаг назад, вернуться на исходные позиции. Учитель и ученик, ничего больше — самое верное решение. Через пару месяцев Леви остынет, перегорит, забудет, встретит какую-нибудь девчонку и сам со стыдом и отвращением будет вспоминать свою несерьёзную увлечённость учителем. А Эрвин — что ж, Эрвин постарается с этим смириться, потому что так будет правильно для всех. У него останутся два диска с песнями и пустота в глупом, неразумном сердце. Он не задавал больше писать сочинения — не хотел откровений. Не ходил в бары, впрочем, судя по информации на сайте группы, ближайшие выступления были отменены. И жизнь стала какой-то холодной и сухой, лишившись этого взаимного, неуловимого притяжения, которое они никогда не озвучивали прежде. Теперь Леви пылал ярче, сильнее, провоцировал каждым взглядом, каждым телодвижением — а Эрвин отталкивал, ставил незримую стену изо льда, не желая подпускать, боясь, что не удержится и разрушит их жизни. Возможно, Леви этого не понимал из-за юношеского максимализма, но Эрвин, если бы ему дозволили, забрал бы парнишку в свою квартиру и никогда бы не отпустил. Он был собственником. А если влюблялся — то надолго. Он был уверен, что даже если уедет сейчас на другой конец света — Леви никуда не денется из его сердца ещё лет десять, не меньше. Пожалуй, даже больше. То, что между ними повисло, могло показаться несерьёзным, но это чувство пропитало Смита куда глубже, чем он сам мог осознать, подчиняя, привязывая, медленно впиваясь в глотку. Но Леви был назойливым. Не отступал. Не желал сдаваться. Вчера, собираясь выходить после смены из больницы, Эрвин через окно увидел на парковке маленькую, худую фигурку под снегопадом. Аккерман кутался в тонко-полосатый шарф и пускал клубы дыма, нервно затягиваясь. Раздражённо поглядывал на окна госпиталя. И Эрвин осознал вдруг, что это Леви ведёт себя, как взрослый, а он, Эрвин — как ребёнок. Прячется от ответственности, от чувств, от правды, не может даже собраться с мыслями и спокойно сесть поговорить, объяснить свои поступки, свою закрытость. Собравшись с духом, он вышел из здания, собираясь позвать в кафе, чтобы там разложить всё по полочкам. Но, встретив тёмный, взбешённый взгляд Аккермана поверх яркого, тлеющего огонька сигареты, растерял все слова. Встал перед ним, нерешительный, онемевший. Смотрел, как первые снежинки опускаются на тёмные, встрёпанные волосы. Как тени снегопада скользят по гладким, бледным щекам.  — Здравствуй, Леви, — наконец, выдавил он.  — Хуй ли я тебе звоню? — хрипло, грубо вопросил ученик. Стиснув сигарету в пальцах, шагнул вперёд, почти вплотную, задрал голову, вперил злобный взор, горящий ненавистью и болью. Эрвину хотелось извиниться, хотелось встать на колени и молить о прощении, хотелось стереть с лица Леви это выражение, снова целовать его, чтобы он смотрел доверчиво и влюблённо, как в ту ночь. Хотелось обнять его миниатюрное тельце, вжать в своё пальто и больше не отпускать. Но это было бы неправильно. Так нельзя, Эрвин ведь всё обдумал. Если поддаться эмоциям — он снова будет жалеть. Поэтому нужно взять себя в руки, запереть глупые чувства куда поглубже и подумать о своём статусе, о будущем этого мальчишки, обо всём, что почти смогли затмить чувство вины и всколыхнувшаяся волной нежность. Отступив, Эрвин глянул холодно. Пренебрежительно стряхнул с рукава снежинки.  — Не нужно меня преследовать, Леви, — строго сказал он. Голос прозвучал мёртво, равнодушно, словно чужой. — В ту ночь я совершил ошибку. Мы оба. Так что приструни уже свою детскую привязанность и отстань от меня. Слова, произнесённые резко и безжалостно, словно хлёстким кнутом ударили между ними. Леви отшатнулся, лицо исказилось в гримасе обиды, боли, беспомощного непонимания. Эрвин, не сказав больше ни слова, отвернулся. Уходя, не обернулся ни разу. Шёл ровно, размеренным шагом. Сев в машину, нарочито неспешно выехал с заснеженной парковки, оставив на ней одинокую, растерянную фигурку. Путь до дома проделал в какой-то отстранённой прострации. Смотрел на сырую дорогу, но ничего не видел, ничего не чувствовал. И лишь войдя в квартиру, швырнув пальто на кресло — сел в угол и зло, яростно расплакался, ненавидя себя самого. * * * Всю ночь он не мог заснуть — чувство вины душило, впивалось в подкорку мозга стальными когтями, зудело, звенело в ушах. Эрвин убеждал себя, что поступил правильно, так, как лучше для всех, но что-то в глубине ворочалось, болезненно сдавливало сердце, задавало вопросы, на которые он не знал ответов. Не в силах справиться с глухой злобой на себя самого, Эрвин поднялся с потных, мятых простыней, достал переписанные шифровки и принялся перечитывать. Наивные, искренние слова резали по живому. В них сквозили чистые чувства, простодушная подростковая откровенность. И Эрвин стискивал кулаки, проклиная себя за то, что всё это растоптал. Грязный, бессердечный взрослый, задушивший первые нежные чувства в робкой, нелюдимой душе. Отвратительное преступление. Но, возможно, так даже лучше. Леви заслуживает нормальной, полноценной жизни, а не жалкой компании закомплексованного взрослого извращенца-собственника. Эрвин всегда был себе на уме, всегда слишком много додумывал — Найл говорил, что именно по этой причине у него до сих пор не было жены. Эрвин встречался с девушкой, шёл с ней в кафе, гулял в парке, беседовал — а мысленно анализировал, препарировал услышанное, разбирал разговор по слову, и бессознательно подстраивал собеседницу под свой образ жизни. И понимал, что они не смогут долго сосуществовать. Всегда находил какие-то причины. После прогулки прощался, не вызывался провожать, не приглашал к себе — и они расходились. Через несколько лет бесплодных попыток найти спутницу жизни Эрвин бросил это дело и смирился с одиночеством. Он тогда работал в больнице, заканчивал на вечерке педагогический — и, вроде бы, ни в ком не нуждался. Наверное, нуждался. Потому что, встретив Леви, быстро и безвозвратно сошёл по нему с ума. * * * Сидя в своём кабинете на следующее утро и собираясь с мыслями перед лекцией, он думал о том, как Леви встретит его сегодня. Будет ли в его глазах та же боль, что и вчера — или останется одна лишь ненависть? Стоит ли спросить его на уроке, как ни в чём ни бывало, или лучше сегодня не трогать? Наверное, лучше не бередить пока униженное детское сердечко. Пусть отдохнёт, поймёт, осознает. А может, Леви сегодня не придёт на его урок — он ведь бунтарь, он может. Может вообще больше не ходить на лекции. Может перевестись в другую школу. Всё, что угодно. Резкий звонок телефона прервал его мысли, и Эрвин вздрогнул. Глянул на экран — Леви? Нет, это ведь новая сим-карта. Доук. Всего лишь Доук.  — Смит? — голос в трубке хриплый от утреннего кофе и сигарет.  — Здравствуй, Найл, — сказал Эрвин, с усилием вытягивая обычные спокойные интонации. — Как сам?  — Да порядок, — откликнулся школьный друг. — Я тут это… У моей младшенькой день рождения. Сам знаешь, она тебя любит. Просила пригласить «дядю Эвина». Придёшь?  — Приду, — согласился Эрвин, улыбнувшись картавой пародии Доука на детский голосок. То, что надо, чтобы отвлечься — семейная атмосфера, дети, старый приятель.  — Только ты ж знаешь, я не терплю, когда ты к нам приходишь, — уведомил Найл. — Ну, из-за Мари.  — А что с Мари? — искренне удивился Эрвин.  — А кто ж вас знает? — неопределённо ответил Найл.  — В каком смысле? Найл помолчал. Прихлебнул кофе. Многозначительно посопел в трубку.  — Я тебе, вроде, верю, Эрвин, — сказал он, наконец. — Поэтому надеюсь, что вы не крутите шашни у меня за спиной.  — Какие шашни?! — Эрвин фыркнул. — Ты о чём? Мы с ней разошлись больше десяти лет назад.  — Разошлись-то разошлись, — недоверчиво проворчал Найл. — Но она до сих пор трындит про тебя. Вчера вот в постели начала. Представляешь, а, Смит? Вот и докажи теперь, что вы с ней не общаетесь… кхм… тесно… Эрвин вздохнул недовольно.  — Найл, сколько раз тебе говорить? Мы встречались с ней сто лет назад, да и отношения продлились всего недели полторы. У нас ничего не было. Только целовались. До того, как мы начали ходить на свидания, я думал, что она мне нравится. Но мы просто не сошлись взглядами. Она хотела, чтобы я забыл про педагогический и занялся только медициной, чтобы зарабатывать больше.  — Я тебе тоже это советовал, вообще-то, — усмехнулся Доук. — Но ты упёрся, как баран. Что тебе в этой истории? Да, твой отец был историком, так что ж теперь, двадцати поколениям твоих детей тоже мучиться за учительским столом?  — Дело не в отце, — возразил Эрвин. — Мне просто нравится история, и… я люблю делиться знаниями с детьми. Найл ещё прихлебнул кофе и кратко хохотнул:  — Небось, торчишь в школе, только чтобы пялиться на молоденьких девчат в коротких юбочках. — Ха-ха, — безрадостно прокомментировал Смит. Вспомнил, как отслеживал каждый шаг Леви, охотясь за ним по всем коридорам. Вспомнил, сколько горечи и злости вчера было в глазах этого мальчишки, когда он стоял так близко, запрокинув голову, под прекрасным и бездушным снегопадом.  — Я серьёзно, Эрвин, — продолжал Найл, как ни в чём не бывало. — Если ты там из-за этого — должен знать, что будет, когда тебя застукают с несовершеннолетней школьницей. Старый извращенец.  — Какой я старый? Мне всего тридцать один, сам почти ребёнок, — фыркнул Эрвин. — И нет, Найл, ни с кем меня не застукают. Меня не интересуют отношения с малолетками. Так же, как и с Мари. «Только с Леви», — пронеслось в голове запретной мыслью. Эрвин со стыдом загнал её поглубже, затолкал, прихлопнул тяжёлой крышкой.  — Ну-ну, — Найл шмыгнул носом. — Ты это. В следующее воскресенье заходи, к двум. В основном детей пригласили, сам понимаешь. Подружки из садика, целая толпа. Будут носиться и визжать. А мы, скучные взрослые, отдадим подарки и хлебнём коньячку. Так что я за тобой заеду, а обратно возьмёшь такси.  — Замётано, — согласился Эрвин и отключился. Спрятал лицо в ладонях. Разговор был ни о чём, но разбередил вещи, о которых Смит и так думал всю последнюю неделю. Доук, хоть и шутя, подтвердил то, в чём Эрвин и сам себя убеждал: отношения с учениками позорны, и ни к чему хорошему не приведут. Но теперь, услышав это от другого человека, Эрвину вдруг захотелось возразить, воспротивиться такому ходу вещей, заступиться за свои чувства, доказать, что Найл не прав. Запутавшись в своих мыслях, оставив на столе телефон, Эрвин поднялся, пригладил волосы перед зеркалом, снова нацепил свою маску безупречного, добродушного учителя. И отправился на урок. * * * Когда он вошёл в кабинет, все ученики поднялись с мест, приветствуя. Леви тоже поднялся — он пришёл на урок, как ни в чём ни бывало, даже не выглядел обиженным или сердитым. Смотрел на Эрвина из-за чужих спин нагло, с вызовом. Когда Эрвин разрешил всем сесть, Аккерман остался на ногах. Чеканя шаг, твёрдо подошёл к учительскому столу и шлёпнул об него тонкой стопкой распечатанных листов бумаги. Эрвин вопросительно глянул на него. Леви поймал взгляд, впился в него, словно удочкой зацепил и принялся наматывать леску. Выглядел он бодро и свежо, на тонких губах поигрывала тень чуть заметной улыбки.  — Объяснитесь, — не отрывая взгляда, Эрвин коснулся рукой брошенного на стол документа. Класс притих.  — Вы забыли задать сочинение по теме прошлой недели, учитель, — сухо, без интонаций ответил Леви. — Я решил, что стоит его написать. У меня возникло много мыслей во время вашей последней лекции. И я буду крайне благодарен, если вы сможете найти время и прочесть мои умозаключения. Фразы были, вроде бы, невинными, но настолько двусмысленными, что Эрвин не удержался и моргнул, прерывая зрительный контакт. «Тема прошлой недели» — это, несомненно, не междоусобицы древнемарлийских родов, а то, что произошло между ними в больнице, когда Леви лежал, доверчиво раскинув ноги, и глядел на него с безграничным желанием во взгляде. «Последняя лекция» — несомненно, то, что Эрвин бросил ему в лицо вчера, на парковке перед больницей. И вот, не имея возможности подловить учителя и поговорить с ним, Леви решил изложить свой ответ в шифровке. Что ж. Это было неплохим вариантом — сухой текст, прямые факты. Никаких криков и истерик, никакой боли во взгляде. На такую беседу Эрвин был согласен — да ему и не оставили выбора. Увидев, что он уловил суть, Леви самодовольно сощурился и, не дожидаясь ответа, направился в конец класса. Уселся за свою парту, вытянул ноги под столом и продолжал смотреть нагло и дерзко. Остальные ученики нервно зашептались — они были довольны, что преподаватель забыл о сочинении, но теперь опасались, что Смит задаст и остальным написать его, для галочки.  — Похвальная инициативность, — мягко, спокойно улыбнулся Эрвин, обращаясь к классу. — Если бы каждый был столь же старателен и кропотлив, я бы не успевал спать, проверяя ваши домашние задания. В ответ ему раздался тихий смешок облегчения.  — Что ж, — сказал Эрвин и склонился над ноутбуком, открывая презентацию. — Сегодня начнём изучение периода правления Эберской династии. Класс притих в ожидании. Эрвин начал рассказ, нарочито стилизуя повествование под сказку, чтобы привлечь внимание учеников — те обожали, когда он разнообразил лекции: добавлял в свою речь шутки, пародийно имитировал голоса древних императоров, вводил какие-то абстракции, а главное — убирал с текста всю шелуху, которой информация щедро облеплена в учебниках. Облеплена настолько, что текст становится сухим и пресным — а детям куда интереснее было бы прочесть что-то живое и цепляющее. Отрываясь от ноутбука, Эрвин наткнулся пальцами на сочинение Леви, оцарапался о криво загнувшуюся скрепку. Осёкся, но постарался вернуться к теме. Говорил, окидывая класс взглядом, и при этом старательно избегая смотреть на Леви. Однако то и дело невольно скользил глазами по лежащему на столе сочинению. То притягивало, манило нестерпимо, словно вонзило под кожу крючья и подтаскивало к себе. Так и хотелось открыть и начать переводить его. Нельзя. Нужно подождать до конца урока. Эрвин рассказывал тему, но мысли ускользали, уплывали к белым страницам. Он казался сам себе наркоманом, который работает лишь для того, чтобы заполучить денег на новую дозу. Подобно тому наркоману, Эрвин произносил слова, даже не задумываясь над ними, а сам думал лишь о перемене, на которой сможет хотя бы начать расшифровку. Минуты шли, стрелка висящих на стене часов двигалась мучительно медленно. Сочинение Леви словно пылало на столе — да нет, даже костёр не привлекал бы столько внимания Смита. Не в силах больше сопротивляться, он вздохнул, беспомощно оглядел класс. Зацепившись за наглую физиономию Леви, с любопытством наблюдающего за ним, ответил ему пристальным взглядом.  — Раз уж Аккерман у нас такой умный, может, он продолжит? — спросил Эрвин строго, словно бы поймал ученика за игрой на мобильнике или рисованием похабщины на краях тетради. Класс обернулся.  — Как пожелаете, учитель, — невозмутимо ответил Леви, но глаза сверкнули триумфом. Поднявшись, он одёрнул пиджак и ровно, спокойно продолжил повествование. Так, словно знал эту тему наизусть. Леви готовился — и это было ожидаемо. И всё же, Эрвин не вполне понимал его. Он думал, его обидные слова вчера на парковке оттолкнут этого парнишку, будут для него пощёчиной, заставят опомниться, обидят, разозлят. Но Леви не казался ни разозлённым, ни обиженным — кажется, вчера он лишь растерялся, но после снова принял какое-то решение, от которого не собирался отступаться. И сообщил об этом в своём шифрованном послании. Эрвин плюнул на всё и решил заняться сочинением как можно скорее. Усевшись за стол и пытаясь делать вид, что слушает, он незаметно подтянул тонкую стопку бумаг за ноутбук и заметил, как в интонациях Аккермана прозвучала усмешка. Но тот прервался лишь на незаметное мгновение — и продолжил спокойно повествовать тему. Эрвин открыл первую страницу, уставился на текст. Некоторые части шифра он уже запомнил наизусть, но далеко не все. Достав телефон, наскоро нашёл шифр и принялся переводить, торопливо, поспешно выписывая слова. Он настолько погрузился в это занятие под ставший монотонным голос Леви, что очнулся только когда прозвенел звонок. Пятьдесят минут уже прошли?! Встрепенувшись, Эрвин ошалело уставился на класс. Класс не менее ошалело смотрел на него — они впервые видели, чтобы их учитель весь урок просидел, спрятавшись за крышкой ноутбука и что-то записывая, как помешанный фанатик. И впервые видели, чтобы мистер Смит отлынивал от преподавания, сваливая рассказ новой темы на ученика. Смутившись, Эрвин постарался вернуть себе уравновешенность и самообладание. Поднялся, вкладывая сочинение в ноутбук и закрывая крышку.  — Всем спасибо, — произнёс он спокойно. — Прошу прощения за эту лекцию — вернее, за её отсутствие. У меня было очень срочное дело. Послезавтра наверстаю. Одарив учеников аккуратной и чуть виноватой улыбкой, он покинул класс, встал в коридоре у двери, удерживая дыхание. Сердце билось, как сумасшедшее — от стыда перед детьми за проваленный урок и от бесстыдных слов, которые он расшифровывал, позабыв, где находится, позабыв о своих обязанностях, не слыша даже голоса Леви, повествующего о том, о чём он должен был рассказывать сам. Он не успел расшифровать сочинение полностью — остановился на первом листе. Но даже из переведённого становилось ясно — Леви не принял его отказа. Леви решил отстаивать своё мнение. И Леви не отступит. Так не могло продолжаться.  — Аккерман, — чуть слышно сказал Эрвин, когда его лучший ученик спокойно, невозмутимо вышел в коридор, чтобы бесцельно послоняться на перемене. — Зайди ко мне на минутку после уроков. Леви не обернулся даже, но его тонкие губы изогнулись в победной ухмылке. Отвернувшись, он ровным шагом направился к торговым автоматам, заприметив возле них Майка и Ханджи. Эрвин вздохнул и пошёл в свой кабинет. Сочинение жгло пальцы даже сквозь ноутбук, и невыносимо хотелось отпроситься со следующих лекций, взять выходной, прогулять бессовестно, лишь бы перевести этот нахальный текст до конца. * * * Последнюю лекцию Эрвин провёл еле-еле, от волнения путая даты и правителей, и в конце концов, к невероятному удивлению класса, задал им самостоятельную работу на половину урока, а сам опять переводил сочинение. Но закончить с переводом так и не успел. Когда он освободился и подошёл к своему кабинету, Леви уже торчал у дверей, скрывшись от посторонних глаз за колонной. Жевал жвачку и флегматично лопал пузырями. Заметив приближающегося учителя, сверкнул тёмными глазами из-под чёлки и, оттолкнувшись от стены, неспешно подошёл. У Эрвина дрожали руки, пока он отпирал кабинет — он надеялся только, что Леви этого не заметил. Войдя, он сел в своё кресло. Леви, недолго думая, взобрался на край стола, расселся спокойно и беззаботно, словно каждый день протирал штанами учительские столешницы.  — Слезь, — строго попросил Эрвин. — Сядь на стул.  — А ты заставь, — нагло предложил Леви. — Что смотришь? Силой будешь меня пересаживать на стул? Или, может, пообещаешь поставить мне плохую оценку? Ты же знаешь, я не боюсь ни одного из этих вариантов. Эрвин вздохнул, снова принимая своё поражение.  — Ладно, — смирился он. — Послушай, Леви. Слова, которые я сказал тебе вчера — это не шутки. Но ты не воспринял их всерьёз, как я вижу. Отстань от меня, живи своей жизнью. Брось эти дурацкие игры. Ты — ребёнок, я — взрослый. Мы живем в разных мирах, и объединиться они не смогут.  — Смогут, — убеждённо и чуть раздражённо возразил Леви. Уставился ему прямо в глаза — маленький, запальчивый, непоколебимый. Эрвин покачал головой.  — Не заставляй меня повторять дважды.  — Заставлю! — Леви, склонившись к нему, зло сощурился. — Заставлю повторять, пока ты не поймёшь, какую хрень несёшь, и не передумаешь!  — Это не «хрень», — жёстко возразил Эрвин. То, с какой отчаянной решимостью Леви убеждал себя в своих фантазиях, придало ему твёрдости. Поднявшись, он отошёл к окну, чтобы оказаться подальше от этого лица, этих глаз, этих губ. — Я уже сказал: то, что произошло, было ошибкой. Мне жаль, но этого не изменить. Однако в дальнейшем я не желаю, чтобы у нас было что-либо общее, помимо совместных лекций с полным соблюдением субординации. Никаких больше шифров — ты тратишь на них слишком много времени, отправляя в никуда. Вместо этого сконцентрируйся на учёбе — по другим предметам, кроме истории, у тебя много прогулов, да и оценки не помешает подтянуть. Займись собой, Леви, и своей жизнью. Ты перспективный и ответственный, ты можешь многого достичь. И тебе незачем добиваться внимания того, кто к тебе равнодушен и для кого ты ничего не значишь. Леви поджал губы, смотря на него недовольно, с полным неверием к услышанному.  — Херня, — заключил он негромко. — Всё ты брешешь. На прошлой неделе ты говорил, что хочешь забрать меня к себе домой. Говорил, что хочешь меня, даже когда я иду по коридорам или убираюсь в классе! Говорил, что я твой любимый ученик! А сочинения? Ты их расшифровывал, тратил на это время — значит, тебе не было пофиг на них, верно?! Он смотрел уверенно, убеждённо, прожигая взглядом. Солгать на сей раз оказалось невозможно.  — Не было, — поколебавшись, признался Эрвин. — Но это не имеет значения. Ты — ученик, я — учитель. Между нами не может быть иных отношений. Так что перестань терзать и меня, и себя, и оставим эту тему.  — Нет, не оставим, — Леви хлопнул раскрытой ладонью по столешнице. — Я хочу понять, почему?  — Почему — что?  — Почему ты такой впёртый? Я хочу… хочу быть с тобой. Если тебе этого не надо — так и скажи, но не ходи вокруг да около. Но скажи честно, потому что сам этого не хочешь — а не потому, что какое-то там общество не примет. Эрвин устало потёр глаза руками. Его оборона, так старательно выстраиваемая, так тщательно укрепляемая, давала брешь. Первая струйка воды уже пробилась через плотину, ещё совсем немного — и всю дамбу снесёт к чертям собачьим.  — И как ты себе это представляешь? — спросил он, проводя рукой по волосам. — Наши отношения? Даже если наплевать на общество, я вижу только проблемы и неприятности. Вечно ходить украдкой, бояться лишний раз слово сказать друг другу, а если кто узнает — мы пропали, оба. Вот и всё. Ты видишь это иначе? Леви, победно хмыкнув, закинул ногу на ногу, отклонился назад, на столешницу. Вид у него был крайне довольный.  — Ага, — отозвался он. — Я вижу флирт на уроке и минет на большой перемене, и как я к тебе прихожу в больничку в перерыве между операциями, или домой, если смена не допоздна. Или как мы в выходные куда-нибудь уезжаем, подальше от чужих глаз, и целые дни проводим вместе. Там, где никто нас не знает. Эрвин чувствовал, что последние остатки самообладания развеиваются в клочья под напором этого парнишки. Леви был уверен в возможности таких отношений — уверен за них обоих.  — И ты готов будешь прятаться, скрываться? — спросил он, пытаясь воззвать к здравому смыслу.  — Конечно, готов, — Аккерман пожал плечами. — Ерунда. Придумаю отмазу для друзей. Я ведь не собираюсь к тебе переезжать. Это палевно. К тому же, в общежитии я смогу делать домашку, а если у тебя поселюсь — только и буду, что на тебя отвлекаться. Ну и ты не будешь успевать свои дела делать. Ты учитель, тебе тоже надо к лекциям готовиться, презентации ляпать… Мы люди взрослые, нам обоим нужно личное пространство. У Эрвина внутри что-то оборвалось. Этот пацан даже переезд обдумал и отклонил. Обдумал действительно по-взрослому. А Эрвин всю последнюю неделю только и делал, что загонялся из-за общественных предубеждений. И как так вышло, что он ведёт себя, словно упрямый идиот? Почему заставляет себя уговаривать и ломается, как кисейная барышня? Нужно твёрдо решить, раз и навсегда. Нужно понимать свою ответственность за этого мальчишку. Нужно понимать, что эта ответственность мало общего имеет с обуревающими его чувствами.  — Нет, — сказал он из последних сил. — Я не могу. Ты должен понять, Леви. Леви помрачнел, сполз со стола, выпрямился. Глянул серьёзно, неодобрительно.  — Это ты должен понять, — сухо бросил он. — Я-то для себя всё давно понял. И, развернувшись на каблуках, покинул кабинет.