Благодарность

В тот день, идя навещать Изабель, Леви обдумывал произошедшее и мысленно пожимал себе руку. Это определённо был прогресс. Всю прошедшую неделю он болтался, как неприкаянный, пытаясь дозвониться до учителя, привлечь его внимание, подловить на перемене, застать в больнице — хоть как-то втянуть в разговор. Но Эрвин упорно избегал его, игнорировал, ставил меж ними непробиваемую стену. Леви не понимал этого тогда. В ту ночь, в больнице, мистер Смит выглядел очарованным, смотрел на него, как на сокровище, с таким жаром шептал ему в макушку слова страсти. Говорил вещи, в которые невозможно было поверить — что он тоже хочет Леви, что Леви сводит его с ума, что Леви удивительный… Тогда Леви казалось, что он попал в какую-то сладкую фантазию, что он спит, и ему снится лучший из возможных снов. Впоследствии, ночь за ночью воспроизводя в памяти произошедшее, Леви осознал, что такие слова не говорят просто так. Не таким тоном. Не с таким взглядом. В ту ночь Эрвин думал в первую очередь не о своём удовольствии, сам он так и остался неудовлетворённым, зато доставил Леви немыслимое блаженство. Они расходились, и в глазах учителя было столько тревоги, когда он спрашивал: «Я в чём-то виноват? Что-то сделал не так?» Смит определённо испытывал чувства к Леви — нечто куда большее, чем банальное вожделение. И, поскольку Леви ясно дал понять, что он полностью одобряет продолжение отношений — он не понимал, почему Смит вдруг отдалился. «Я хочу забрать тебя домой», — сказал он тогда, а на другой день делал вид, будто они вообще не знакомы. «Я читал все твои зашифрованные сочинения», — сказал он, а потом сменил сим-карту. Вчера на парковке, когда он впервые вышел поговорить, Леви едва сдержался, чтобы не разбить ему рожу. Хотел вбивать учителя носом в мокрый от тающего снега асфальт и кричать, что взрослые люди так не делают. Что «влюбил в себя, отсосал — и спрятался» — самая хреновая из возможных стратегий. Но после того, как мистер Смит грубо и холодно приказал ему отвалить и «приструнить детскую привязанность» — после этих слов Леви впал в такой ступор, что не смог даже ответить от возмущения. Подобного он не ждал. Это была ложь, он ясно видел — ложь от первого до последнего слова. Он не знал только, лгал Эрвин ему одному, или им обоим. Будь он менее устойчивым — мог бы поддаться панике, впасть в депрессию, решить, что он учителю не нужен. Но Леви всегда разбирался в слабостях людей, словно ощущал их шестым чувством. Сопоставив все имеющиеся факты, он сделал единственно возможный вывод: учитель сохнет по нему не меньше, чем он по учителю. А может, и больше. Даже то, что Эрвин избегал его, говорило об одном: Эрвин просто-напросто боялся своих чувств, боялся отношений с учеником, боялся, что оставшись наедине, не сдержится, как тогда, в больнице. Ведь тогда он тоже упрямился, упирался, пока Леви не пробил последний барьер. Но после Смит, видимо, пристыдил себя, решил, что они друг другу не пара, и вообще всё неправильно. Он был упрямым — но Леви упрямее. Леви отступаться не собирался. Тем более, от человека, чувства к которому были взаимны. Всю ночь он мешал Майку спать, светя ноутбуком, сочиняя новую шифровку. Дерзко выложил её на стол перед учителем. И наслаждался тем, как тот позабыл об уроке, полностью погрузившись в перевод. Упивался каждой минутой, следя, как нервно бегают по строкам голубые глаза за очками, как судорожно дёргается ручка, выписывая слово за словом. Это поведение полностью противоречило вчерашним словам на парковке, подтверждая, что они ничего не значили. И Леви ощущал всеобъемлющее самодовольство, потому что оказался прав. Эрвину он был небезразличен — то, какими жадными глазами учитель посмотрел на сданное без предупреждений сочинение, было само по себе достаточным подтверждением. А то, что мистер Смит проторчал целый урок, пытаясь расшифровать расписанное — и вовсе сдавало его с потрохами. Ну и потом, во время приватной беседы в кабинете Эрвина, Леви видел, как он мялся, нерешительный, податливый, готовый сдаться, но всё же запрещающий себе сделать лишний шаг. Леви пожалел его тогда — и именно поэтому не стал додавливать. Он не хотел, чтобы Эрвин шёл на поводу. Он хотел, чтобы Эрвин сам решил, чего хочет, и сам за ним гонялся. А для этого нужно было его оттолкнуть — не сильно, чтобы не напугать. Оттолкнуть — и в то же время манить издалека. И он манил — провоцировал по-разному, каждый день, даже когда мистер Смит не вёл у них лекции. На уроках, пользуясь тем, что сидел на заднем ряду и был никому не виден, бесстыдно подавал невербальные сигналы: вскидывал голову и касался волос, раздвигал ноги под партой, теребил верхнюю пуговицу на воротнике и медленно поглаживал авторучку, слегка приоткрыв рот. На переменах старался подловить в коридоре, пройти рядом, задев плечом или пальцами. В столовой садился так, чтобы учитель его видел, и медленно, старательно крутил на языке какую-нибудь сливу, то показывая её между губ, то втягивая за щёку. И при этом смотрел в окно, никогда — на того, кому предназначалось представление.  — Ты чего тут порнушку развёл? — фыркнул как-то Майк, подсаживаясь к нему за стол с подносом. — Готовишься сниматься в рекламе секс-шопа?  — А? Профти, задумалфя, — спокойно соврал Леви и смачно раскусил сливу зубами. И лишь после бросил краткий взгляд на Эрвина. Тот жалобно сглотнул — порозовевший от смущения, взволнованный. Проведя глазами по всей столовой и встретив ещё пару красных физиономий, Леви преспокойно обернулся к Майку.  — Новую песню обдумывал, вот и завис, — просто пояснил он, сплюнув косточку на край тарелки. — Сегодня или завтра закончу, скину вам с Ханджи. В выходные попробуем сыграть?  — Давай, — согласился Майк. — В полдень, как обычно?  — Ага, — кивнул Леви, облизнулся и потянулся за новой сливой. Словосочетание «секс-шоп» навело его на новую идею. * * * Прозвенел звонок, приглашая всех занять свои места в классе. Леви довольно ухмыльнулся и откинулся на стуле, вытягивая ноги под партой. Посмотрел на своё творчество на доске. Всю прошлую неделю он оставлял такие шифрованные сообщения для учителя. Только раньше он писал призывы встретиться и вопросы, в чём дело. Эффекта это не возымело, поэтому теперь Леви решил действовать иначе. И сегодня на доске красовались аккуратно выведенные имена нескольких эберских правителей, написанные слитно, без пробелов. Персонажи эти не имели общих точек соприкосновения, и у класса наверняка вызвали недоумение, но буквы в их именах прекрасно подходили для шифрованного сообщения: «Явесьденьсанальнойпробкой» Конечно, это было враньё. Леви не стал бы доставлять себе такие неудобства, да и денег на подобные штуки у него не было. К тому же, в общежитии такое не спрячешь, а объясняться перед Майком не хотелось. Однако, на Эрвина эта фраза произвела эффект. Сильный и решительный. Сперва Смит, задав классу прочесть первую страницу новой темы (совсем от рук отбился, учить не желает), открыл шифровку, быстро перевёл, переписывая буквы на маленький листочек и, выронив ручку, закашлялся. Вскинув голову, ошарашенно уставился на Леви. Леви нагло улыбнулся краешком рта и провокационно, плавно двинул бедрами, быстро зажмурился. Глаза Смита расширились за очками, и он едва смог совладать с собой. Это было видно по задрожавшим рукам, по покрасневшей шее, по резкому сиплому вдоху. Но спустя секунду он справился с волнением, моргнул, успокаиваясь, принял вид спокойный и невозмутимый. Одноклассники начали оборачиваться, чтобы понять, на что смотрит учитель. Леви тоже обернулся.  — Леви, — равнодушно произнёс Эрвин. — На стене прямо за тобой — таракан. Убей, пожалуйста.  — Да, учитель, — так же невозмутимо ответил Леви, поднялся неспешно и с силой вбил подошву ботинка в стену. Никакого таракана там, конечно, не было, но ведь надо было поработать на публику. А ещё надо было поработать на Эрвина, поэтому, ударив ногой по крашеной штукатурке, Леви издал краткий, довольно многозначительный стон. Кто не в курсе — решат, что палец отшиб. А учитель может подумать, что виной стону — пробка в заднице. Садясь, Леви нарочито отклячился. Одноклассники, удовлетворившие любопытство кончиной таракана, уже отвернулись. И Леви позволил себе снова встретиться взглядом с учителем, приопустил ресницы, снова едва заметно двинул тазом. Заметил, как побелели пальцы учителя, стиснувшие ручку.  — О-о, — чуть более протяжно, чем следовало, выдохнул Леви на весь класс. Он готов был поклясться, что ни одна анальная пробка сейчас не доставила бы ему таких ощущений, как подзуживание мистера Смита. — На стене осталось пятно от таракана. Учитель, могу я его отмыть?  — Нне… — начал Эрвин глухо, кашлянул, тут же поправился. — Да, конечно. Можешь вытереть. Леви плавно поднялся из-за парты, нарочито вильнув бёдрами. Театрально поморщился, словно бы от лёгкого трения внутри. Не отводя взгляда от учителя, подошёл к доске, взял губку, невозмутимо отправился обратно. Эрвин прокашлялся, отвёл взгляд, ткнулся в свой ноутбук, пытаясь вспомнить, кто он такой, и чем тут вообще занимается.  — Эхем, — невозмутимо начал он, но Леви заметил незнакомую жадную хрипотцу в интонациях. — Итак, все прочитали первую страницу? Теперь давайте я покажу, как выглядел этот монарх, и расскажу поподробнее о его странной жизни. Итак, внимание на экран. Страхолюдина, верно? А теперь делаем ставки, сколько у него было наложниц? Класс загалдел, предлагая варианты. Леви немного обиделся, что учитель так быстро вернулся в русло стандартной лекции. Но, оглянувшись через плечо, заметил, что Смит старательно, почти мучительно силится не смотреть в его сторону. И даже почти справляется. Склонившись под прямым углом, оттопырив задницу, Леви принялся протирать несуществующее пятнышко на стене. Эрвин прервался на миг, сглотнул, но тут же продолжил мысль. Леви ухмыльнулся, довольный собой и своими провокационными способностями. Если так пойдёт и дальше — недолго учитель продержится. Ох, недолго. Закончив с «тараканом», он так же спокойно, с бесстрастным видом прошествовал по проходу, привлекая внимание одноклассников. Не делая лишних движений, молча покинул класс. Потоптался в коридоре несколько минут — не рассчитывал, конечно же, что учитель выйдет следом; просто хотел достоверно изобразить, что смывал с губки бренные останки таракана. Потом вернулся в класс, оставил губку на полке у доски и прошёл на своё место. Эрвин продолжал объяснять тему и на него до конца урока не смотрел. Почти не смотрел. Но отвечать не просил. Только в какой-то момент поднялся и резко, почти нервно стёр с доски имёна правителей, так удачно сложившиеся в шифрованное откровение. Когда прозвенел звонок с урока, Эрвин, покидая класс, выразительно посмотрел на Леви. Чуть заметно кивнул головой в направлении двери, приглашая выйти. Леви сделал вид, будто не заметил этого — прикрыл глаза и выразительно поёрзал на стуле. Ощутил себя довольной стервой. Смит звонил ему в тот день, звонил назойливо и неоднократно. Леви мстительно не брал трубку. Тогда Эрвин перешёл на сообщения. Сперва пошла тухлая банальщина в духе: «В школе не место для такого» и «Больше так не делай». Леви игнорировал. Потом Смит попытался докопаться до сути: «Зачем ты это сделал?» Леви помолчал немного, потом ответил размыто и многозначительно: «Для своего парня». Пусть понимает, как хочет. Эрвин долго хранил тишину — видимо, придумывал внятный ответ. Уточнить, для какого парня — видимо, считал неловким: ну как же, он с Леви, вроде бы, расстался, и больше не имеет права лезть в его личную жизнь. Но и молчать не смог. «Хоть бы постыдился!» — написал он спустя какое-то время. «Мне покраснеть для тебя?» — лукаво полюбопытствовал Леви в ответ. В чате воцарилось долгое молчание. Очень долгое. «Больше так не делай!» — написал Эрвин снова, уже ближе к вечеру, и добавил суровый смайлик. Леви и не собирался. Повторяться было не в его привычках. Повторяться скучно. * * * В выходные погода наладилась, потеплело, выглянуло солнце. С раннего утра Леви, закутанный в три пледа, валялся на крыше общаги и читал очередной учебник по истории, выцепляя данные. После того урока, когда он рассказывал тему, а учитель расшифровывал его сочинение, Смит больше не вызывал его отвечать — наверное, совесть мучила. А может, таким образом Эрвин убеждал себя, что ставит между ними барьер — Леви, впрочем, этого совершенно не ощущал. Учитель был его жертвой, и точка — да он и выглядел жертвой в последние дни. Ходил по коридорам, затравленно озираясь, при виде Леви вздрагивал и менял направление, пытаясь избежать встречи. А на уроке, стоило Леви медленно и хищно облизнуться, Смит терялся и начинал запинаться. Иногда Леви казалось, что он немного перебарщивает. Но такая мысль долго не задерживалась — в конце концов, Эрвин сам довёл их недоотношения до такого состояния. Либо отказал бы по-человечески, либо смирился бы уже и согласился встречаться. А то ведёт себя, как полный мудак. Телефон захлёбывался от возмущённых сообщений: прекрати, перестань, имей совесть. Леви только ухмылялся и продолжал в том же духе. На сообщения даже не отвечал — не видел смысла. Эрвин был у него на крючке, но дёргать за леску он не собирался — пусть подплывёт сам. Ведь взрослый мужик — сам должен решить уже, чего хочет. Ближе к одиннадцати Леви вернулся в комнату, сварил наскоро удон с яйцом, перекусил и отправился на репетицию. Репетиции проводились в заброшенном промышленном здании. Акустика была ни к чёрту, но этого хватало — всё проще, чем снимать студию. Студию они снимали только для записи. Уже холодало, через несколько недель петь на морозе будет невозможно — но до того времени успеется ещё провести несколько репетиций, подготовить пару новых композиций.  — Хаюшки, Левасик! — поприветствовала Ханджи, сидя на стопке сложенных паллет и болтая ногами в неизменных трениках. — Новая песня — балдёж!  — Сойдёт? — осведомился Леви, поправляя шарф на шее, чтобы не давил на кадык.  — А то ж! — Зоэ показала два оттопыренных пальца. — Свежачок. Для тебя странновато, правда.  — В смысле?  — Обычно у тебя пожёстче, помрачнее тексты, — пояснил Майк, подтягивая перчатки на пальцах, чтобы не мешали держать палочки. — Типа про безнадёгу, безответность, мрак всякий. А тут прям романтика.  — В репертуаре разные песни нужны, нехрен зацикливаться, — пояснил Леви и подошёл, помогая ему вытащить тарелки из сумки и собрать стойку.  — Вот именно! — воскликнула Ханджи. — Не слушай его, мелкий. Мне прям зашло про «нежную улыбку на перекрёстке», и про это «растаял в солнечном свете». Как тебе только такая приятность пришла в голову? Осень, хмурь, Иззи в больничку попала, а ты такой бац — и розовые облачка. Влюбился, что ли?  — Всё с Иззи в порядке, — сухо ответил Леви, не оборачиваясь, чувствуя, что кровь предательски приливает к ушам.  — Влюби-и-ился! — заметив это, пропела Зоэ и хлопнула в ладоши. — Вайййй! Левасик влюбился!  — Углохни и готовь гитару, — буркнул Леви. Он и не придавал значения словам сочиняемой песни, даже не думал, что они выбиваются из общего репертуара. Видимо, Эрвин как-то неправильно на него воздействовал. — Сначала наиграть попробуй.  — Кто она? Колись! — спрыгнув с паллет, Ханджи подошла к ним и требовательно нависла над Аккерманом. — Она выше тебя? Блондинка или брюнетка? На свиданку уже ходили? Целовались? Хочешь, я Майка буду утаскивать, а ты её пригласишь к вам в общежитие? Чаем угостишь. Она у тебя любит чай? А ноги вытирает на входе? Иначе вы недолго протянете вместе.  — Отъебись уже, — беззлобно попросил Леви, поднимая на неё скептический взор. Достал из кармана текст песни, чтобы повторить не въевшиеся ещё в мозг строки. И подумал — а любит ли мистер Смит чай? Впрочем, это уже не имело значения. Он в любом случае собирался завоевать упрямого историка. * * * После репетиции Леви решил подлатать свои финансовые дыры. Для чего направился в парк — подёргать чужие кошельки. Как бы то ни было, приближался срок платить за общагу, да и осенние ботинки почти развалились — пора было приобрести новые. Леви уже присмотрел замену — классные, с блестящими заклёпками и толстенными подошвами. Так и представлял, как будет в них дефилировать по школе. Воровать в парке было проще простого: пристроиться в очередь перед ларьком с кофе или хот-догами и аккуратно запустить пальцы в карман чужого пальто, закрываясь своей спиной от нежелательных взглядов. Разумеется, в пору праздников и фестивалей, в тесной и беспечной толпе шансов выловить кошелёк куда больше, там можно навариться по-королевски, просто идти и грести золотые горы руками — почти что буквально. Но на безрыбье и рак — рыба. Стянув три бумажника, Леви убрел в тихий и почти безлюдный край парка, взобрался на спинку лавочки и принялся изучать добычу. В одном бумажнике было неплохо с наличкой, но на ботинки мечты всё равно не хватало. Во втором — только кредитки, но зато к ним прилагался листочек с пин-кодами — до чего же люди тупые. В третьем было почти пусто, зато содержались около семи криво выстриженных фотографий жены и детей. Забрав деньги и кредитки, разложив кошельки на лавке в аккуратный рядочек, Леви направился к выходу из парка. Стоило попытаться обналичить кредитки, раз уж к ним так любезно предоставили коды — пока хозяйка не заблокировала карты. Обналичивание Леви не любил из-за вездесущих камер, всякий раз приходилось искать банкомат на другом краю города и низко натягивать капюшон. Летом, гуляя без капюшона, он просто оставлял кредитки в бумажниках — себе дороже. Попадаться совершенно не хотелось. Бредя по гравиевой дорожке и уткнувшись в телефон, он разыскивал на карте банкоматы. И внезапно услышал знакомый голос. Свой любимый голос. Вскинув голову, Леви увидел на лавке в нескольких метрах перед собой двоих мужчин. Один — лысый пенсионер — откинулся на спинку, щурил на солнце морщинистое лицо и что-то прихлёбывал из красивой гранёной фляжечки. Второй сидел, развернувшись к нему всем корпусом, и что-то горячо доказывал. Пусть к Леви были обращены лишь его широкая спина и светлый затылок, опознать Смита не составило никакого труда. Остановившись и сделав вид, что крайне сосредоточен и увлечён телефоном, Леви прислушался.  — …Вовсе не резко! — убеждённо говорил Эрвин. — Я всё как следует обдумал и решил, что лучше будет уехать.  — Из-за школьников? Вот чудной, — ответил его собеседник, встопорщив седые, хорошо ухоженные усы. — Коли так, тебе проще было бы бросить школу и пойти на полную ставку в больницу. Или ты и на новом месте хочешь работать в две смены?  — Именно.  — Не пойму я тебя, Эрвичек, — старик приложился к фляге и, сделав глоток, довольно крякнул. — Ты с детства был себе на уме, но сейчас что-то уж совсем чудишь. Бросать две работы только из-за того, что тебя, якобы, не любят ученики? Что за чушь?  — Не любят! — твёрдо повторил за ним Смит. — А я не могу вести лекции у детей, которым не нравлюсь!  — Добрый день, учитель! — направляясь к ним, воскликнул Леви как мог более приветливо — пришлось напрячь всё своё актёрское мастерство. Спина Эрвина напряглась, он вздрогнул и обернулся — слишком резко и стремительно. Уставился на Леви сердито и непонимающе. Леви чуть приподнял брови.  — Добрый день, — выдавил Эрвин неохотно, не понимая, какую игру он ведёт на сей раз. — Леви.  — Вчерашняя лекция была просто потрясная! — объявил Леви, подойдя к лавке и сунув руки в карманы куртки. — Я очень жду продолжения во вторник, учитель.  — Спасибо, Леви, — по одному только тону ясно было, насколько сильно Эрвин хочет от него отвязаться. — Хорошего дня.  — Ха! А говоришь, дети тебя не любят! — воскликнул старик, хлопнув себя ладонями по коленкам. — Глянь-ка, Эрвин — этот нежный юноша даже в выходные подошёл тебя похвалить! Эрвин, насупив брови, предупреждающе глянул на Леви. Тот ответил спокойным и доброжелательным взором, продолжая косить под приветливого ученика. Качнулся на пятках.  — Подойди-ка, юное создание, — подозвал старик. — Есть ли у тебя минутка посидеть с двумя скучными взрослыми хрычами?  — Конечно, сэр, — отозвался Леви, даже не видя — кожей чувствуя, какое предупреждение вспыхнуло в глазах учителя. — Но я не смог бы назвать мистера Смита скучным. Он крайне изобретателен. На уроках. Подойдя, он нахально втиснулся между сидящими. Старик смешливо фыркнул, покосившись на недовольную физиономию Эрвина. Эрвин же, вздрогнув от чуть ощутимого прикосновения колена Леви, дёрнулся и отодвинулся, отъезжая к самому краю лавки.  — Да ему не надо столько места, гляди, какой тоненький, — иронично произнёс старик и обратил своё морщинистое лицо к Леви. — Простите, прелестный ребёнок. Я был невежлив и не представился. Меня зовут Дот Пиксис, я — старый друг семьи твоего учителя. Видишь ли, он отчего-то собрался уезжать из города. И резко так. Говорит, что ученики его не любят, и в том причина.  — Неправда! — воскликнул Леви. — Мистер Смит — лучший учитель в школе, и все классы от него в восторге! Можете кого угодно спросить! Эрвин недовольно кашлянул. Пиксис широко ухмыльнулся в усы.  — Вот ведь незадача, — произнёс он лукаво. — Эрвину кажется, что его не любят, а его, как выяснилось, любят. Тогда что же за причина толкает его уехать из родного города, где у него есть две работы, квартира и друзья?  — Дот, я не стал бы обсуждать подобное при учениках, — недовольно произнёс Эрвин. — Спасибо, Леви. Ты можешь уже идти. Хорошего дня.  — Спасибо, и вам того же, — ответил Леви, но преспокойно остался на лавке. Не Смит его пригласил — не Смиту его и сгонять. Приняв печальный вид, он удручённо продолжил: — Я глубоко и искренне огорчён тем, что вы решили переехать, учитель. Мне будет вас не хватать. Ваши уроки были лучшими в моей жизни. Под конец он даже заставил голос жалобно дрогнуть. Хлюпнул носом.  — Ну вот, Эрвин! — Пиксис всплеснул руками. — Гляди, как ты огорчил это нежное дитя. А сколько у тебя таких в классе? А классов сколько? Ты знаешь, если они все так расстроятся — я лично побегу в аэропорт, чтобы тебя отловить и притащить обратно! Эрвин открыл было рот, чтобы возразить, что Леви только издевается — но в ту же секунду понял, что Пиксис ему не поверит. Старик всегда любил детей. Что своих восьмерых внуков, что любых чужих, попадавших в поле зрения. А Аккерман сейчас этим нагло пользовался.  — Мы всей школой побежим в аэропорт, чтобы вернуть учителя, — трагично продолжал Леви, не замечая его испепеляющего взгляда. И поддал ещё тоскливо, с надрывом: — Вы знаете, сэр? Я — сирота, и мне мистер Смит стал, как отец, за эти месяцы. Я… не знаю, как мне дальше жить, если он уедет…  — Ох-ох! — Пиксис, смазнув расчувствованную слезу с морщинистой щеки, приобнял Леви за плечи и уткнул лбом в своё колючее клетчатое пальто. — Бедный мой ребёнок! Эрвин, бездушный ты баран! Разве ж так можно с нежными мальчонками? Он к тебе — глянь — со всей душой! А ты — уехать! Стыдно должно быть! Что глядишь, как осёл на дерево?  — Как баран на новые ворота, — поправил Эрвин, не зная, что ответить на претензии, и прицепившись к последней фразе.  — Нет! — горячо воскликнул Пиксис. — Баран — ты и есть, я ж уже сказал. А глядишь — как осёл! Леви всхлипнул в кашемировый шарф старика — на самом деле, от смеха, потому как искренне забавлялся всей ситуацией. Но доверчивый Пиксис принял изданный им звук за страдальческий и по-отечески потёр по спине ладонью в кожаной перчатке.  — Эрвичек, — сказал он строго. — Ты теперь не только не имеешь права уехать. Ты теперь прямо обязан мальчонку усыновить. Эрвин булькнул, поперхнулся.  — Да Леви… — начал он и замолк, не находя слов. Леви ухмыльнулся, всё ещё не поднимая лица.  — Леви, — повторил Пиксис. — Имя-то какое. Ты знаешь, Эрвин, что оно означает?  — Нет, и твоя антропонимика меня не интересует, — предупредил Смит.  — «Леви» — значит «привязанность», — мудро пояснил старик. — С древне-маарского. Так что не смей мальчика бросать. Леви антропонимикой никогда не интересовался, как и значением своего имени, и теперь сам был немало удивлён. Но вывод Пиксиса «не смей мальчика бросать» ему определённо нравился. Ему вообще понравился этот дед с лёгким запахом коньячка — им легко было манипулировать, ну и добрый он был, искренний какой-то. На всех этих «нежных юнош» и «прелестных созданий» даже можно было закрыть глаза.  — Да, — сказал он, отлепив щёку от тёплых кашемировых ворсин и выпрямляясь со скорбным видом. — Я крайне привязан к учителю. Не знаю, как смогу пережить, если он уедет. И… Вы знаете, сэр? Учитель в последнее время меня игнорирует. Отчего-то не хочет со мной общаться. Эрвин хлопнул ладонью по скамейке — видимо, призывал унять уже этот балаган, потому что в последние дни игнорировались именно его сообщения. Пиксис воспринял сей жест по-своему:  — Да, верно, — сказал он. — Приструни своих тараканов, Эрвин, и поговори с малышом. Побеседуйте. А я, пожалуй, пойду. И вот, кстати, — покопавшись в кармане, он вытянул визитку и протянул Леви. — Если что — звони, милый ребёнок. Я твоего учителя ещё на горшке видел — приструнить смогу.  — Благодарю вас, сэр, — сказал Леви, принимая маленькую карточку. «Институт языкознания, кафедра ономастики». — Я так вам признателен! Я и не знал, что учитель собирается нас бросить!  — Ничего он уже не собирается, — Пиксис поднялся со скамьи и строго глянул на Смита. — Не так ли, Эрвичек? Эрвин вздохнул и неопределённо качнул головой.  — Упрямый пень, — пожурил его старик. — Имей же совесть. Не обижай сиротку!  — Никого я не обижаю, — Эрвин надулся, как ребёнок. Пиксис пофыркал, на прощание взъерошил волосы Леви и, крякнув, направился по дорожке. Эрвин выпрямился, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Леви, пользуясь моментом, подсел к нему ближе, почти соприкасаясь коленом с краем строгого тёмно-синего пальто.  — Классный дед, — сказал он, убирая визитку в карман. — Ржачный. Мне понравился. Эрвин, открыв глаза и увидев его так близко, хотел отодвинуться, но двигаться было некуда — и так сидел на краю.  — Ты что за цирк тут устроил?! — возмущённо спросил он.  — Хох? Я? — Леви поцокал языком. — А когда человек бросает две работы и уезжает из города, сбегая от ученика — это не цирк? Эрвин снова насупился.  — Так не может продолжаться, — произнёс он, смотря на гравийную дорожку под ногами. — И я действительно уеду, если ты не прекратишь меня провоцировать.  — Ах, — сказал Леви. — Целомудренный недотрога. Эрвин обернулся, раскрыл было рот, чтобы много всякого высказать — это плескалось в его глазах, горело во взгляде, и Леви приготовился поймать, наконец, долгожданную порцию откровений. Но Эрвин вдруг спокойно сжал губы и поднялся.  — Я предупредил, — холодно произнёс он и пошёл прочь.  — Усынови сиротку, мистер Смит, — проканючил Леви ему вслед, закидывая ногу на ногу. Эрвин не обернулся. Леви поморщился и раскинул руки на спинке лавки. Призадумался. Этот дурак и правда ведь может уехать. Ни до чего получше он не додумался. Решил поломать своё существование, сорваться с места — почему? Из-за глупой неуступчивости? Потому что считал, что этими отношениями загубит Леви жизнь? Второго такого упрямца в мире не сыскать. Хотя нет, — подумал Леви. — В этом конкурсе упрямцев я всё равно займу первое место. Только действовать надо было быстро, пока Эрвин действительно не бросил всё и не уехал из города. Потом его будет сложнее отыскать. Хотя не так уж и невозможно — карман грела визитка Пиксиса, и Леви решил, что из этого чувствительного старика можно будет при желании вытянуть совершенно любую информацию о Смите. Оглянувшись на спину учителя — тот успел уже отойти достаточно далеко — Леви неспешно поднялся с лавки, одёрнул курточку и преспокойно отправился следом. Наблюдать за жертвой издалека он умел — совсем не сложно укрываться за деревьями, сливаться с толпой и оставаться незамеченным, когда человек, за которым ты идёшь, ничего не подозревает и не озирается. Эрвин не озирался, шёл медленно, погруженный в свои мысли, и на выходе из парка чуть не врезался в столб. Леви, смешливо отфыркавшись, подождал, пока он пересечёт дорогу и завернёт за угол, и продолжил путь. Он, по правде, слабо представлял, зачем следует за учителем. Наверное, просто хотел узнать больше, понаблюдать, куда тот ходит по выходным, где обедает. А может, разведать, где он живёт — но тогда уж сам боженька велит увязаться следом в квартирку Смита. Он ждал чего угодно: что Эрвин пойдёт в парикмахерскую, в кино, в кафе, в салон оптики, в музей, в конце концов. Но Эрвин взял и зачем-то пошёл в собор. Проходя мимо небольшого строения, увенчанного жертвенным солнцем, Смит поднял голову, посмотрел внезапно на фигурку богини, венчающую портал входа, на белокаменный восьмиконечный цветок над фасадом, постоял немного и направился внутрь. Леви подивился — Эрвин не походил на святошу, да и вообще в представлении Аккермана все люди с высшим образованием были атеистами. У Эрвина, по идее, было два высших — медицинское и… историческое? Педагогическое? Не столь важно. Познавая хрупкость человеческого тела и циничную неизбежность смерти, сложно верить в нечто высшее. Врачи спасают людей, но не боги. Люди — всего лишь грязные кожаные мешки, полные крови и костей, бездумно похабящие каждый дюйм планеты. Какое божество додумалось бы создать таких отвратительных существ? Леви в потустороннее и сверхъестественное не верил, был прагматиком и убежденным атеистом. Но последовал за Эрвином в собор — из любопытства. Внутри почти никого не было, зал выглядел пусто, и каждый шаг и шорох отзывался эхом от высоких сводов. На переднем ряду сидела женщина, низко склонив голову, и безмолвно молилась. Чуть за ней примостился дряхлый старичок; редкие волосёнки обрамляли круглую лысину. Эрвин, крутя головой, словно сам не знал, зачем сюда пришёл — а может, так и было — примостился где-то в средних рядах. Леви, таясь в тенях за колоннами и ощущая себя крадущимся за душой Смита демоном, беззвучно прошёл вперёд и замер. За его спиной располагались исповедальные кабинки — в крайнем случае можно будет укрыться в одной из них. Эрвин сидел какой-то неопределённый, растерянный, будто не знал, чем ему тут заняться. Рассмотрел внимательно алтарь с возвышающейся над ним статуей Избавительницы с жертвенным солнцем в руках, провёл рассеянным взглядом по подсыхающим цветам, по электрическим свечкам на постаменте. Взяв лежащее на полочке перед ним Священное Писание, открыл, пролистал и закрыл, видимо, не найдя ответа на свои вопросы. Вздохнул. Ясно было, что по церквям он не ходок — так зачем пришёл? Помолиться за свою грешную душу, совратившую невинного школьника? Леви чуть не рассмеялся от такого идиотского предположения, но другие ему в голову не приходили. Зажав рот ладонью, он продолжал наблюдать за учителем. А тот так и сидел, крутя головой и не зная, куда себя применить. Молиться он, кажется, тоже не умел. Внезапно он поднялся и направился в сторону Леви. Леви вздрогнул и скользнул назад, в тень, невидимый за широкой колонной. Беззвучно приоткрыв дверцу кабинки — совсем нешироко — юркнул внутрь и закрылся на щеколду. Шаги за дверью приблизились, Эрвин дёрнул ручку снаружи, и у Леви даже появилась идея открыть и затащить его внутрь. Но идею он отбросил — Смит бы взбрыкнул, надулся и просто свалил, да еще и разобиделся бы, что за ним слежку вели. Промолчав, затаив дыхание, Леви услышал, как учитель вошёл в соседнюю кабинку и опустился на тяжело скрипнувший стул.  — Святой отец? — неуверенно кашлянув, тихо позвал он. Леви аж слюной захлебнулся от восторга — вот оно, Эрвин пришёл ему исповедаться, сейчас выложит всё, что его гнетёт. О лучшем и мечтать сложно. Колыхнув занавесочку, разделяющую кабинки, но не отодвигая её, Леви издал как можно более сиплый старческий вздох. Что должно было означать: «Я слушаю, сын мой». Эрвин тоже вздохнул за стенкой.  — Я ни разу не был на исповеди, — нерешительно сказал он. — По правде, я не вполне верующий. Но я увяз в какой-то скверной истории и боюсь встретить осуждение, если откроюсь друзьям или знакомым. Идти к психологу нет ни времени, ни желания. Возможно, мне просто нужно выговориться. Так что я решил… хм… что всепрощающее божество может выслушать моё нытьё. Безнаказанно наслаждаясь исповедью, Леви вытащил из кармана мобильник и включил диктофон — хотел сохранить такую красоту на память. Смущённый, искренний, колеблющийся учитель был его самой сладкой фантазией в последние дни. Правда, в фантазиях учитель признавался в своих чувствах самому Леви… впрочем, он и сейчас признавался самому Леви. От такой мысли захотелось гаденько хихикать, потирая руки, как мультяшный злодей, но хихикать было никак нельзя. Ладошки Леви всё равно потёр, коварно ухмыляясь от уха до уха.  — Так что я, наверное, просто выскажу всё, — продолжал Эрвин, снова вздохнув. — Ведь вы, святой отец, связаны тайной исповеди, а ваше призвание — отпускать людям их грехи. Так что, если я верно понимаю концепцию данного мероприятия, вы не имеете права выдавать меня кому бы то ни было и обязаны будете даровать мне прощение. Он смолк, Леви тоже хранил молчание, но поёрзал немного, дав понять, что священник здесь и слушает внимательно. Эрвин, не дождавшись ответа, тихо заговорил.  — Я согрешил, — как-то смущённо признался он. — Так принято говорить на исповеди? Вы поправьте, если не по сценарию. По правде, я не чувствую греха. Но мой мозг говорит, что я испытываю что-то мерзкое и неправильное, и в то же время мне кажется, что это нечто истинное и настоящее… Я не знаю, как это выразить, святой отец. Попробую простыми словами, тогда вам будет понятнее, насколько всё скверно. Я полюбил мужчину. Да ещё и сильно младше меня. Звучит отвратительно, наверное. Но знаете… Меня правда к нему тянет. Это что-то большее, чем привязанность или вожделение — нет, это совсем другое. Мне просто хочется обнять его и никогда в жизни не отпускать. Вот в чём загвоздка. Наверное, я действительно его люблю. Даже ничего не зная о нём. Как бы вам объяснить… Вот вы — любите Богиню, хотя ни разу её не видели. Почитаете её, готовы ради него на всё. И у меня так же. Вы тянетесь к божеству, а я тянусь к этому человеку, хотя совершенно не представляю, почему. Это сильнее меня, что-то непостижимое. Знаю, что любое общество осуждает и порицает подобную связь. Но ведь и на любую религию были гонения, и верующих людей угнетали, вынуждали отречься от своих убеждений. И те, кто выстоял — только их можно назвать по-настоящему любящими своего бога и свою веру, и… Дело в том, что их обычно убивали за веру… И я, наверное, запутался в своих метафорах… Леви сидел на жёсткой табуреточке, растёкшись по стене, бессильно свесив руки, раскрасневшись, и слушал, чувствуя, как сердце томно, тяжело и приятно колотится внутри, медленное, словно утопающее в медовой сладости голоса за шторкой. Он и представить не мог, что Эрвин сравнит его со своим персональным божеством… Такое патетичное и нелепое сопоставление — но как тепло от него стало каждой клеточке тела. Леви и прежде прекрасно понимал, что учитель им заинтересован, был всецело уверен в существовании неких чувств, но чтобы таких… Тот ли это был Эрвин, который двадцать минут назад молча встал со скамейки и удалился, окинув напоследок строгим холодным взором?  — Так что, — продолжал Эрвин, — если бы дело было лишь во мне, я наплевал бы даже на осуждение толпы, на косые взгляды, на всё это порицание. Я просто был бы с ним, пока он бы мне позволял. И я стремлюсь к этому всем существом, святой отец. Даже если вы сейчас не поощряете мои слова и готовитесь выдать двести стихов из Писания на тему мужеложства, или что-то в этом роде. Но пришёл я совсем по другой причине. И совета хочу просить не о том, должен ли я отречься от своих чувств ради спасения собственной души, или как тут у вас принято. Речь об отречении от моих чувств, не чтобы уберечь от осуждения общества меня — а чтобы уберечь человека, к которому я эти чувства испытываю. Он ведь такой юный, у него вся жизнь впереди, и какое я имею право решать за него, навязывать ему…  — Ты чё несёшь?! — не сдержавшись, возмутился Леви, и тут же зажал себе рот рукой. Эрвин замолчал.  — Святой отец? — уточнил он очень осторожно, пытаясь сквозь решётку подцепить занавесочку пальцем. Леви сам отдёрнул шторку, поняв, что скрываться бессмысленно.  — Не святой отец, а твой боженька собственной персоной, — брякнул он, чувствуя, что покраснел. Эрвин тоже покраснел — было видно даже в полумраке кабинки. И сидел, словно желая сквозь землю провалиться.  — Продолжай, сын мой, — с издёвкой подбодрил Леви. — Я слушаю. И заранее прощаю тебе все прегрешения, даже самые что ни на есть извращённые. Повисло мучительное молчание. Леви ждал, терпеливо и неподвижно — боялся, что Смит сейчас просто встанет и уйдёт, как ни в чём ни бывало.  — Леви, — тяжело ворочая языком, начал Эрвин. По лицу было видно, как он борется с одолевающим смущением. — Не знаю, что ты тут делаешь, но… Раз уж ты всё слышал… Думаю, нет смысла делать вид, будто этого не происходило.  — Хорошо, — согласился Леви. — Потому что чертовски бесит, когда ты делаешь вид, что чего-то не происходило. А ты постоянно делаешь такой вид в последнее время.  — Леви, — Эрвин жестом попросил его замолчать. Леви утих, прислонился головой к решётке, чувствуя, как резные перекладинки ерошат волосы.  — Я действительно волнуюсь из-за тебя, — сказал Эрвин. — Я правда не хочу, чтобы ты провёл свою жизнь с… таким, как я.  — С таким классным, красивым и офигенным, как ты? — переспросил Леви.  — С таким старым извращенцем, как я, — поправил Эрвин.  — Ты ва-аще не старый. А насчёт извращений я уверен, что дам тебе фору, — сообщил Леви. — И меня ребёнком не называй. Я мелкий, но почти взрослый, да и вообще, меня эта чушь с возрастом не волнует.  — Зато меня волнует, — возразил Эрвин. — Как ты не поймёшь? Я желаю тебе лучшей жизни. Нормальной жизни. Я хочу, чтобы у тебя однажды была порядочная счастливая семья — жена и дети.  — Жена? — удивился Леви, оторвав голову от решётки. — Ты действительно хочешь, чтобы у меня была жена? Нет, я имею в виду — ты прямо сейчас сидишь и очень хочешь, чтобы у меня была жена, правильно?  — Нет, но…  — И я не хочу, — перебил Леви. — Так что не вижу смысла продолжать тему. Эрвин покачал головой и откинулся на стенку позади своей табуретки.  — Сейчас не хочешь, а через год захочешь, — произнёс он безрадостно. — Нет, давай уж жить, как положено. Поднялся вдруг и вышел. Это было так неожиданно, что Леви не сразу понял, что его снова кинули. Он так размяк от недавнего признания, что, попытавшись вскочить, запнулся о табуретку и едва успел выставить руки вперёд, чтобы не разбить нос о запертую дверь. Ярость внутри вздулась, заклокотала, вызванная острой несправедливостью. Вот он, Эрвин, только что сидел тут и говорил слова, от которых сердце обмирало, и вдруг выдал опять какую-то чушь и слинял. Да что за фигня такая?! Отдёрнув щеколду и распахнув дверь кабинки, Леви бросился наружу, распугал топотом молящихся, выскочил из собора, заозирался. Улица была людная — толпы, идущие во всех направлениях, пересекающиеся, перехлёстывающиеся, многолюдные и подвижные, как горсти брошенного друг в друга песка. Светловолосой макушки Смита Леви не высмотрел, как ни старался. Сел в отчаянии прямо у дверей на холодные камни, словно попрошайка, пнул пяткой пол и стиснул кулаки. Как так вышло, что этот раунд в турнире по упрямству выиграл не он, а Эрвин? Сунув руки в карманы — пальцы уже покусывал холод — Леви внезапно ощутил острое ребро какой-то картонки. Вытянул визитку Пиксиса, хмыкнул. Пусть учитель и выкрутился в этот раз — в следующий раз ему светит поражение. Сегодня Леви планировал навестить Изабель, но завтра непременно сделает свой ход.