Благодарность

Дверь подъезда распахнулась, пропуская выходящего человека, и гулко захлопнулась за его спиной. Леви, свесив голову, вздохнул с нетерпением — наконец-то. Уже два часа он ждал, пока Эрвин Смит покинет свою квартиру. С утра он позвонил Доту Пиксису, наплёл, что учитель попросил его, Леви, заехать с каким-то докладом, а может, даже хотел поговорить об усыновлении — да только адрес дать забыл. А ему, милому и скромному Леви, крайне неудобно перезванивать, потому он хотел бы узнать, где живет учитель, и искренне надеется, что старый друг семьи Смита поможет ему в этом. Растроганный Пиксис тут же надиктовал адрес и от всей души пожелал «нежному созданию» быть усыновлённым. Леви смешливо фыркнул, вспомнив об этом. И бывают же простодушные люди на свете. Сейчас «нежное создание» сидело на пожарной лестнице напротив восьмого этажа и готовилось к проникновению со взломом. Проводив взглядом удаляющийся по улице светловолосый силуэт в строгом тёмно-синем пальто, Леви приблизился к окну. Вытянув из кармана заранее подготовленную металлическую пластину, умело вдел её между створкой окна и импостом, поводил, нащупывая ответную планку и прижим, зацепил и потянул вниз. Фурнитура открылась с лёгким хлопком. Всего и делов. Распахнув окно, Леви беззвучно спрыгнул внутрь, в комнату. Он вовсе не собирался что-либо красть. На сей раз план искушения Эрвина Смита был безжалостен в своей простоте. Леви прекрасно помнил о том, что учитель сдался после совсем недолгого боя в тот, самый первый раз — капитулировал, когда ученик распахнул перед ним рубашку, откровенно предлагая себя. И на этот раз Леви решил повторить сей финт. Затея была проста: раздеться, подготовить себя, развалиться на постели Смита и ждать, пока он придёт. Леви готов был делать ставки, что Эрвин не сможет устоять, застав его обнажённого и с разведёнными ногами. В прошлый раз ведь не устоял, хотя это был их первый в жизни разговор не на учебную тему. Только на этот раз Леви собирался развести учителя на секс, чтобы тот понял, что бессмысленно сопротивляться их взаимному влечению, и больше не ломал комедию и не строил из себя гордого и независимого недотрогу. Квартира Эрвина оказалась небольшой и незамысловатой и состояла из спальни и кухни, объединённой с гостиной. Здесь было не слишком чисто, но в целом, довольно-таки опрятно. И выглядела гостиная совершенно необжитой, если не считать пустой упаковки из-под чипсов, заткнутой за подлокотник дивана. Настолько необжитой, словно сюда приходили, как в отель — побриться и поспать. «У учителя ведь две работы, — напомнил себе Леви. — Ну ничего. Когда наладим отношения, он даст мне ключ, и я смогу иногда приходить сюда, чтобы навести порядок и немножко украсить эту пресную обстановку». Все, кто видел комнату Леви в общежитии, говорили, что «пресно» — у него: не висят спортивные постеры во всю стену, как у Майка, кровать не облеплена стикерами, как у Ханджи… Но у Леви хотя бы были питомцы: буйно разросшийся на подоконнике плющ, и ещё крошечный суккулент на прикроватной тумбочке. У Эрвина вообще не было комнатных растений, хотя большой пустой угол так и манил поставить в него огромный фикус или монстеру, а под нее кинуть кресло-мешок и засесть туда с пледом и чашечкой чая. Чая у Эрвина не оказалось — только жестянка молотого кофе и небольшая джезва, грязная, как и ругань Леви при виде такой мерзости. Кухня Смита вообще выглядела так, будто ей пользовались исключительно для варки кофе, а о понятии «готовка» хозяин в жизни не слыхал. В холодильнике обнаружились только залежи пивных банок и нарезка сыра, да ещё сэндвич в пластиковом контейнере, слегка обросший пушистой чёрной плесенью. Леви сразу его выкинул — а вдруг учитель ночью захочет пожрать и в темноте не заметит эту плесень? Спальня, совмещённая с кабинетом, на контрасте с гостиной казалась логовом барахольщика, который тащит к себе всё, что надо и не надо. Стол рядом с узкой кроватью был завален бумагами: докладами, сочинениями, планами лекций. Книг было столько, что все они не умещались на стеллаже и полке, а потому стояли высокими, запылёнными стопками прямо на полу. К пробковой доске над столом прикреплены были десятки бумажек с заметками и примечаниями, а на самом верху висела маленькая фотография Леви — видимо, отксерокопированная из школьного досье. Висела, насыщенной чернотой волос и пиджачка контрастируя с чистой белизной прочих заметок и невольно притягивая взгляд. На столе поверх школьных рефератов лежал раскрытый ежедневник, полный однообразных, скучных пометок. Но поля страниц, словно в невменяемой прострации, исписаны были именем «Леви» — будто Эрвин задумчиво глядел в окно или говорил по телефону, а рука его сама собой, непроизвольно выписывала палочки и завитушки, складывающиеся в короткое имя. Леви невольно провёл пальцами по буквам и ощутил, как по позвоночнику поднимаются вверх мурашки. Учитель думал о нём. Думал, сидя здесь, глядя на его фото, расшифровывая его сочинения. Леви снова вспомнил прикосновения широких тёплых ладоней к своим бокам и бёдрам, мягкую влажность горячего рта, обхватывавшего его так правильно, так сладко. В паху мгновенно затвердело от лакомого воспоминания, а на предположении, что сегодня подобное может повториться, у Леви потемнело в глазах. Одна лишь мысль о том, как приятно ему может сделать Эрвин, возбуждала куда сильнее, чем возбудили бы любые собственные прикосновения. Леви подумал, что тоже должен доставить учителю удовольствие, и вставшие перед глазами картинки, откровенные и бесстыжие, разлили по всему телу жар пламенного нетерпения: скольжение губ и рук, нескромно разведённые колени, тихие вздохи и большое тело, прижимающее его к себе. Член уже стоял колом, болезненно напирая на ширинку изнутри, а в горле совершенно пересохло. Не в силах противиться неодолимому искушению, Леви расстегнул молнию, запустил руку в трусы, ничком повалился на кровать, уткнулся носом в мягкую подушку и совершенно одурел от чужого запаха, пропитавшего наволочку. Беспорядочно толкаясь в собственную руку, он абсолютно позабыл, зачем пришёл; все здравые мысли смела лавина заполонивших сознание рук Эрвина — больших, чуть шершавых, с длинными пальцами, губ Эрвина — мягких, тёплых, нетерпеливо-нежных. Тая, как масло, от одних воспоминаний, Леви тёрся носом о подушку и ласкал себя рукой, пытаясь представить, как к нему прикасается учитель. В голове плыло, мысли путались, и он даже не думал о том, что вот-вот запачкает бельё. В момент, когда Леви, кусая губы и тихо поскуливая, готов был уже излиться в собственные пальцы, из прихожей раздался скрежет дверного замка. В голове чуть протрезвело, и Леви с ужасом осознал, что учитель уже вернулся, а он не то что не успел себя подготовить — но и вдобавок почти обкончал чужую кровать, как последний извращенец. Задушив всхлип, не в силах остановиться, он снова двинул рукой… и внезапно услышал чужой голос. Это заставило Леви подскочить с кровати и застыть среди комнаты с совершенно диким видом: встрёпанные волосы, раскрасневшееся лицо, сползшие до колен узкие джинсы и мокрое пятно от предсемени, проступившее на трусах. Паника овладела им мгновенно, и Леви заозирался, ища, куда может спрятаться. Из прихожей совершенно ясно слышны были два голоса — один принадлежал Эрвину, второй был незнакомым. На долю секунды Леви почувствовал горечь отчаяния, болезненный укол ревности: вот, значит, как? Учитель водит домой других мужчин? Взрослых, опытных — не то что шестнадцатилетний сопляк, который по-идиотски пытается соблазнять его в школе. Да, это могло объяснить, почему Эрвин его избегал. И в то же время не совсем вязалось со многими моментами. Но теперь думать о них было некогда и слишком поздно. Проклиная себя последними словами, Леви метнулся в единственное пригодное убежище в комнате — большой шкаф у стены, противоположной окну. Распахнув его, юркнул под ряды висящих костюмов и хирургичек и притворил за собой дверцу. Уселся в тёмном уголке, испытывая стыд к самому себе, а ещё страшную неловкость и отвращение — и к собственным поступкам, и от мысли, что сейчас Эрвин и тот, второй мужчина могут войти в эту комнату, повалить друг друга на кровать, начать раздевать и делать вещи, которых Леви в жизни бы не хотел ни видеть, ни слышать, вот только сбежать ему было некуда. «Ну да, — думал он. — Чтобы у такого красивого мужика, да не было жены! Дурак я, надо было догадаться, что что-то здесь неладно…» Член давно уже опал — сперва от испуга, теперь от разочарования, и Леви хотел было подтянуть джинсы, но дверь комнаты открылась, и он замер, боясь издать лишний шорох.  — Пять минут, Найл. Сейчас переоденусь, — произнёс Эрвин, заходя в спальню, и притворил за собой дверь. Леви застыл, сидел тихо, как мышка. И думал, что прятаться надо было всё-таки под кроватью, даже если бы там оказалось чертовски пыльно. Но факт того, что Смит не ввалился в комнату, целуясь и обжимаясь с этим своим Найлом, вселял надежду. Ровные шаги приблизились к шкафу, и дверца отворилась, впуская внутрь дневной свет. Эрвин сперва не заметил гостя, задумчиво передвинул пару вешалок с рубашками, потом увидел торчащую из-под них ногу в узкой чёрной штанине и, шумно заглотив ртом воздух, отшатнулся. Справившись с испугом, склонился, заглянул под вешалки и уставился на Леви. Леви дерзко уставился в ответ. Не будь его джинсы спущены до колен — он чувствовал бы себя куда увереннее, но, в принципе, и так было неплохо. Куда хуже пришлось бы, если бы он успел, как запланировал, раздеться, раздвинуть ноги, растянуть себя — и теперь сидел бы в шкафу голый и со склизкой задницей.  — Добрый день, учитель, — поприветствовал он, наконец, окаменевшего Смита.  — Ты что тут делаешь?! — отмерев, возмущённо зашептал Эрвин. Присел рядом со шкафом на корточки. — Леви! Как это понимать?! Ты незаконно проник в мою квартиру.  — Я в курсе, — с достоинством ответил Леви. Опершись пятками о дно шкафа, а спиной — о стенку, приподнял таз и всё-таки натянул штаны. Понадеявшись только, что Эрвин не заметит сырое пятно на белье.  — Почему ты сидел тут без штанов?! — не унимался Эрвин.  — Вопрос звучит по-дурацки, — сказал Леви. — И ответ будет не менее дурацким. Так что не спрашивай.  — Как это — не спрашивать?! — обалдел Смит. — Прекрасно. У меня в шкафу сидит ученик без штанов и просит не задавать вопросов.  — Ага, — только и ответил на это Леви. — А ты чего мужиков домой водишь? А ну говори, во что ты для него хотел переодеться? В кружевное бельё? В кожаное бикини? Эрвин подавился и закашлялся. Ухватился за дверцу шкафа, чтобы не шлёпнуться на пол.  — Ты что несёшь?! — возмутился он. — Найл — мой друг, у его дочки сегодня день рождения, на который я обещал прийти. И Найл заехал за мной, так как проезжал неподалёку. Какое ещё бикини, ты, мелкий извращенец?!  — Хо, — сказал Леви, мгновенно воодушевившись от такого пояснения. — Так ты мне верен?  — Леви…  — Эрв! — в дверь постучали. — Ты с кем там разговариваешь? Ты едешь, или как? У нас в два гости, я должен буду встречать принцессок.  — Уже выхожу! — откликнулся Эрвин. Тихо и вежливо чертыхнулся, встал, стянул с вешалки первый попавшийся костюм с рубашкой. Отойдя, бросил их на кровать, стянул свитер…  — А можно помедленнее и под музыку? — попросил Леви, устраиваясь поудобнее. Эрвин обернулся, зло стрельнул глазами из-под сведённых густых бровей. Подойдя, решительно закрыл дверцу шкафа и подпер стоящим рядом стулом.  — Я переодеваюсь, — пояснил он хмуро. — А не исполняю стриптиз для ушлой школоты.  — Ох-ох, — язвительно протянул Леви из шкафа. — Наш скромняжечка стесняется переодеть кофту при человеке, которому сделал царский минет? Эрвин снова поперхнулся. Торопливо зашуршал тканью рубашки.  — Классное тело, кстати, — продолжал Леви. — С таким тебе в стриптизе самое место.  — Помолчи, пожалуйста, — пропыхтел Эрвин, судя по звукам, поспешно стягивающий брюки. — Расскажи лучше, что ты забыл у меня в шкафу. И как ты проник в квартиру. А для начала — как ты вообще узнал, где я живу?  — Я просто залез в свой шкаф и открыл проход в твою Нарнию, — ехидно откликнулся Леви и поскрёбся, пытаясь устроить себе щёлочку между дверцами и взглянуть на учителя без штанов. Хотя картинки, встающие перед глазами, были красочнее любой реальности.  — Ну, знаешь, — проворчал Эрвин. — Это уже все рамки переходит. Мало того, что ты меня в школе изводишь — теперь ещё и домой притащился!  — А вчера ты сказал, что любишь меня, — фыркнул Леви. — Так что готовься. Теперь ты сможешь застать меня не только в шкафу, но и на кухонном столе, в душевой кабине, в кровати… Эрвин как-то жалобно вздохнул, но никак не прокомментировал, видимо, поняв, что бессилен в данной ситуации. Леви довольно хмыкнул, восстанавливая перед глазами краткий момент, когда учитель стянул перед ним свитер. Вспоминая, как перекатывались мышцы под тканью майки, как расправились широкие плечи, как на предплечьях встопорщились наэлектризованные волоски, когда по ним проехалась шерстяная вязка.  — Ты меня отопри, — негромко позвал он. — Если не хочешь, чтобы я тебе все пиджаки обкончал. Снаружи вжикнула молния ширинки, раздались шаги. Эрвин остановился рядом со шкафом. Но стул, подпирающий дверцу, не убрал.  — Ты сам сказал — у тебя там проход в Нарнию, — мстительно произнёс он. — Где зашёл — там и выйдешь. А я поехал на день рождения.  — Эй! — возмутился Леви и подскочил, почуяв неладное. — Эй, учитель! Погодь! Выпусти меня!  — Вернусь не скоро, — еще более издевательским тоном сказал Эрвин. — К ночи. Так что не скучай там, в Нарнии.  — Э-эй! — запаниковал Леви. — Выпусти меня! Мне есть надо! Мне в туалет надо!  — Попросись к фавну, — насмешливо предложил Эрвин и покинул комнату. Найл выдал что-то вроде: «Ну наконец-то! Кому ты там звонил? В машине не мог поговорить?!» Эрвин невозмутимо ответил что-то про работу, и их голоса удалились. Хлопнула входная дверь, щёлкнул замок.  — Да он охренел! — возмутился Леви, оперся плечами о заднюю стенку шкафа и со всех сил пнул обеими ногами дверцу. Но не рассчитал сил, а также того, что шкаф был выполнен из голимого ДСП. Дверь вылетела с петлями, попутно выломав боковую стенку, та покорёжилась, отвалилась от крыши и скосилась набок, а штанга вместе со всеми костюмами свалилась на Леви, придавив его и ощутимо ударив углом одной из вешалок в лоб.  — Тц, — только и сказал Леви, лёжа под развалинами разломанного шкафа. «Сам виноват, что запер меня», — должно было означать его цыканье в переводе на человеческий язык. Нежно приобняв ворох свалившихся сверху пиджаков, Леви задумался, действительно ли Эрвин собирался его запереть в этом шкафу и не выпускать до ночи? Разумеется, лучше уж так, чем если бы учитель схватил его за шкирку и вытолкал из квартиры пинками на виду у своего приятеля. Но закрыть в шкафу… интересно, какую цель Эрвин этим преследовал? И что должно было произойти, когда он отворил бы ночью дверцы и выпустил злого и голодного Леви? На мысли о голоде Леви нахмурился. В этой квартире было решительно нечего есть. Побултыхавшись под горой одежды, он кое-как выбрался на свободу, отопнул висящую на одной петле дверцу, и та грохнулась на пол, едва не повалив за собой и стоящий рядом стеллаж.  — Бардак, — прокомментировал Леви и принялся обыскивать квартиру. Несколько раз в жизни он занимался домушничеством, однако сегодня — впервые не в собственных интересах. Он собирался сходить в магазин и купить кое-каких продуктов, но не намеревался делать это за собственный счёт. Только и не хватало на последние гроши подкармливать великовозрастных придурков. Пока он искал деньги — нашёл много интересного. Не то, чтобы Леви любил рыться в чужих вещах, даже напротив — терпеть не мог. Но это были вещи Эрвина, и желание узнать о нём больше толкало на преступное проявление интереса. Леви почти час просидел с небольшим фотоальбомом, внимательно рассматривая фотографии, умиляясь на учителя в детстве, ревнуя к учителю-подростку, и удивляясь, почему кадры с учителем-взрослым практически отсутствуют. Изучил папку с карандашными зарисовками пейзажей, довольно удачными, но явно заброшенными. Осмотрел коллекцию фильмов, странно скомбинированную из старых драм и дурацких комедий. Подобравшись к музыкальным дискам, уронил челюсть, обнаружив на проигрывателе два альбома в собственном исполнении, и снова испытал неловкость от того, что учитель за ним, кажется, шпионил, и пытался узнать больше. Это даже немного пугало — Леви привык быть один, предаваясь мечтам о недостижимом человеке, и внезапное проявление взаимного интереса сбивало его с толка. Словно после той ночи в больнице учитель перестал быть недосягаемым кумиром и в одночасье превратился в обычного человека, в чём-то занудного, в чём-то неуклюжего, растерял весь свой мистический блеск, оказавшись просто растерянным мужиком, не знающим, что делать со вниманием, которое к нему проявлял подросток, и с собственными чувствами к этому подростку. Но — Леви не мог себе в этом не признаться — настоящий Эрвин, скрывавшийся под маской безупречного учителя, нравился ему даже сильнее. У школьного мистера Смита, такого холёного и строгого, не было изъянов — он был прекрасен, слишком идеален, и оттого иногда казался машиной, механизмом — или какой-то проекцией с небес. А обычный Эрвин был простоватым, неуверенным, замороченным, и оттого более живым, осязаемым. Учителя, стыдно вспомнить, Леви почти боялся, робел перед совершенством. А настоящего Смита, в чем-то вредного, в чем-то неуклюжего — хотелось взять за шиворот и начать им командовать. Это разительное преображение образцового и непорочного в простое и уязвимое стирало ощущение фантастичной невозможности происходящего и дарило уверенность в том, что Эрвин существует, что его можно заполучить — только руку протяни. Леви всегда плыл по течению. Не задумывался особо о будущем, жил сегодняшним днем, как и большинство подростков. Но в последние дни он явственно стал чувствовать: если кто и способен помочь ему найти путь, так это Эрвин Смит. Пусть даже он сопротивляется попыткам Леви завязать отношения, считая, что таким образом испортит ему жизнь. Но раз он так думал, значит, видел куда больше, чем сам Леви. Значит, Эрвин видел будущее Леви, представлял его в разных вариантах, несомненно, надумывал всякую ерунду — и все же, просчитывал каждый из вариантов. Вариант, где они вместе, отчего-то не нравился Смиту, но разве мог он предвидеть будущее? Будущее, которого пока не существовало, будущее, которое каждый строил для себя самостоятельно — или за руку с кем-то. Будущее, которое невозможно предсказать до тех пор, пока оно не станет настоящим. Сев на кровать Эрвина и обняв его подушку, Леви долго сидел, смотря в пустоту, размышляя о своей жизни, о том, куда он собирается привести её. И не видел ничего плохого в том, что рядом будет находиться этот большой и взрослый дурак. Пытался представить какие-то нехорошие варианты — и не мог, только видел перед глазами изумлённое лицо Смита, когда тот опустился рядом со шкафом на корточки и потрясённо уставился на него. В голубых, как небо, глазах — ещё более прекрасных без строгих лекторских очков — светились удивление, беспокойство — и едва заметное, тщательно скрываемое восхищение. Словно в глубине души он рад был видеть Леви, вот только боялся признаться в этом даже самому себе.  — Упрямый осёл, — прокомментировал Леви, ухмыльнувшись, и перевёл взгляд на разломанный шкаф. Тот выглядел вопиюще ужасно. Ведомый едва ощутимым чувством вины, Леви поднялся, собрал вывалившуюся одежду и аккуратно разложил её на диване в гостиной. Потом включил пылесос и тщательно очистил пол и ковёр от раскрошившихся опилок, в процессе чего едва не был придавлен окончательно отвалившейся дверцей. И там же, в шкафу, обнаружил старый потёртый кошелёк, набитый купюрами. * * * День рождения шёл своим чередом, а мысли Эрвина бились в голове всё глуше, всё болезненнее. Он и сам не знал, зачем запер Леви в шкафу. Теперь уже не знал. Тогда, в квартире, ему хотелось показать себя старшим, хозяином дома, продемонстрировать, что он полностью владеет ситуацией… а вышло, наоборот, какое-то ребячество. Тогда это казалось ему удачной шуткой над обнаглевшим Леви, но с течением времени Эрвину становилось всё больше не по себе. Тогда он просто заигрался, не убрал стул без задней мысли, но теперь задумался, как это воспринял Леви. Варианты, приходившие в голову, были не самыми лучшими. Первый вариант — лучший из двух — заключался в том, что Леви обиделся на него, и, возможно, обиделся достаточно сильно, чтобы забросить свои притязания на отношения. Второй вариант подразумевал, что Леви решит, будто учитель решил оставить его себе, запереть с какой-то извращённой целью. И эта мысль заставляла пальцы на ногах Эрвина поджиматься, а волосы на загривке вставать дыбом. Леви пришёл к нему домой. Прятался в его шкафу со спущенными джинсами. Одного этого было достаточно, чтобы сердце Эрвина билось чаще — хотя Леви и не пояснил причины своего визита. Но празднование дня рождения затягивалось, и мысли о запертом в шкафу ученике терзали Смита всё сильнее и сильнее. Леви ведь и правда мог проголодаться. Точно должен был захотеть посетить уборную. И наверняка желал убраться прочь из квартиры Эрвина, зачем бы он в неё ни пришёл. Отпросившись подышать свежим воздухом, Эрвин вышел на балкон и сразу же набрал номер Леви. Тот всю неделю не отвечал на звонки — но сейчас, быть может, соизволит — хотя бы для того, чтобы выразить своё негодование? Леви взял трубку почти сразу.  — Ты ещё не едешь? — деловито и совершенно безмятежно уточнил он.  — Леви! — Эрвин вздохнул с некоторым облегчением. — Спасибо, что ответил. Ты всё ещё… ммм… в Нарнии?  — Нет, — невозмутимо откликнулся Аккерман. На заднем фоне что-то шипело и позвякивало. — Стал бы я, как дурак, сидеть в твоём трухлявом шкафу! Тц. Эрвин почувствовал успокоение, которое почти сразу же сменилось новым беспокойством.  — Ты не сердишься? — спросил он. — Я тебя не со зла запер.  — Ты это называешь запереть? — фыркнул Леви в трубку. — Вот если бы ты надел на меня наручники и приковал к батарее…  — Брось, — перебил Эрвин. — Я извращенец, но не настолько.  — Извращенец? — Леви оживился. — Правда?  — Правда, — неохотно признался Смит, прислоняясь спиной к холодной каменной кладке. Отрицать очевидное не было смысла. — Извращенец, раз запал на ученика. Леви мягко рассмеялся на той стороне — странным, довольным смехом, которого Эрвин от него никогда не слышал — да и не ждал услышать в текущей ситуации.  — Ничего забавного, — заметил он, стараясь, чтобы голос звучал строго.  — Да нет, ржачно, — откликнулся Леви. — Наедине ты весь такой суровый, нудишь, что нам надо расстаться и всё такое. А по телефону признаниями сыплешь. Зря я трубку не брал всю неделю.  — Я и сейчас буду нудеть, — усмехнулся Эрвин. — Как ты не можешь понять? Это всё несерьёзно. Не по-настоящему. Чувства, которые ты себе надумал — мнимые, ложные, пустые. Ты говоришь о привязанности, Леви, но о какой привязанности может идти речь, когда ты совершенно меня не знаешь? Что вообще может притягивать тебя во мне? Статус учителя? Или мой облик? Больше ведь нечему, остальное для тебя — белое пятно. Я для тебя только преподаватель по истории и визуальная картинка. Мы с тобой разговаривали всего раз пять, да и то о какой-то ерунде. Леви помолчал. Что-то шкварчало на заднем фоне. — Как это — я тебя не знаю? — наконец, спросил он сухо и недовольно. — Я знаю, что ты дохуя упрямый. Это упрямство меня в тебе и притягивает. А тебя во мне? Эрвин вздохнул, готовый признать, что Леви — упрямее него.  — Твоя вредность.  — Как-то не круто, — заметил Леви. — Давай чё-нибудь ещё друг о друге узнаем.  — Ты не собираешься отступать, да? — спросил Эрвин. На него вдруг навалилась страшная усталость — усталость от собственного упорства, которое упомянул Леви, и которое, и правда, стояло уже поперёк горла. Кажется, у них обоих. Леви промолчал, не считая необходимым озвучивать очевидный ответ. — Леви. Давай говорить напрямую.  — Давай, — согласился Леви. — Скажу честно, учитель. Я расхерачил шкаф, но в благодарность жарю тебе тефтельки.  — Кх! Что?! — опешил Эрвин. Звук шкварчания приблизился, и теперь Эрвин узнал его. Он не слышал этот звук с самого детства, когда мама возилась у плиты.  — Тефтельки, — самодовольно повторил Леви. — Их слышно? Они зовут тебя. Приезжай, пока не остыли.  — Леви… господи… — Эрвин закрыл глаза свободной рукой. — Ты что… правда готовишь?! У меня дома?!  — Готовлю. У тебя дома, — поддакнул Леви. — Такой кухне стоять без дела — нехорошо. У нас в общаге полторы тумбочки на всех, и режь как хочешь.  — Ты не обязан был… — начал было Эрвин, но запнулся, не зная, как закончить предложение. Было слишком много вещей, которые Леви не обязан был делать. Как хороших, так и плохих. В том числе и вообще приходить к нему домой. — Где ты продукты-то взял?  — Очевидно, в Нарнии, — хмыкнул Леви. — Не тупи, учитель. В магазе, где ж ещё? И учти — вся жратва куплена за твой счёт. Я тебя содержать не намерен. Эрвин собрался что-то ответить на это, как-то попытаться донести до Леви, что дело не в содержании, а в их отношении к происходящему. Пока он раздумывал над ответом, Леви добавил чуть смущённо, но стараясь звучать нагло:  — И смазку купил. Эрвин совсем растерялся — он не знал уже, как противостоять этому напору, просто не находил нужных слов, а если и находил, они отлетали от упрямства Леви, как мячики для пинг-понга — от стенки. Он даже задумался, не положить ли трубку, но неожиданно спросил совсем другое:  — Так что ты сделал с моим шкафом?  — А, — Леви чуть помялся. — Придётся покупать новый. Бери в следующий раз покрепче, если решишь меня в нём запирать… И не уходи с темы. Прокомментируй пожалуйста как-нибудь покупку смазки. Я даже могу предположить — ты скажешь что не собираешься ей пользоваться, так же, как и мной, что я не понимаю, чего хочу, и что наши отношения невозможны, потому что ты страшный зануда. В его голосе удивительным образом сочетались дерзость, нерешительность и болезненная горечь. Эрвин почти увидел его образ перед глазами — маленький, поникший, но со злыми искрами досады в глазах. Стоящий перед его плитой, готовящий ему тефтели, что вообще в голове не укладывалось. Сломавший его шкаф, что было ожидаемо, если запереть такого неуёмного пострела — и Эрвин нисколько не сердился за это, даже напротив, испытывал облегчение от того, что ученик выбрался из заточения.  — Извини, если обидел, Леви, — сказал он, тщательно пытаясь справиться с неправильными словами, которые лезли на язык, и подобрать нужные, верные. — Что бы я ни сказал, что бы ни сделал — отношения между нами всё равно будут ошибкой.  — Иногда можно ошибаться, — тихо возразил Леви. — Иногда НУЖНО ошибаться, чтобы учиться на своих ошибках. А иногда ошибки оказываются не ошибками вовсе. И знаешь, что мне сказала сестрёнка? Эрвин молча ждал, почти готовый сдаться и уступить.  — Иногда нужно делать то, что хочется, чтобы быть счастливее, — произнёс Леви многозначительно. — Просто разрешать себе то, чего просит сердце. Потому что без этого — какое вообще удовольствие в этой короткой бессмысленной жизни? — Твоя подруга в чем-то права, — со вздохом сказал Эрвин. — Но ты же не считаешь, что она изрекает только вселенские мудрости. Отчасти я согласен с ней — иногда можно себя баловать, но ведь ты просишь о куда большем, чем простое баловство, Леви.  — Верно, — подтвердил Леви. — Баловство было в прошлый раз. А теперь я хочу отношений.  — Леви… Это твоя жизнь, она только начинается, и нельзя ей разбрасываться, предлагая её почти незнакомым людям.  — Мы познакомимся, — пообещал Леви. — Познакомимся как следует. И хватит уже думать за мою жизнь — я сам решу, что с ней делать. Подумай лучше о своей. Ты всё твердишь, что испортишь мне будущее. А что, ты хочешь для меня такой жизни, какую сам ведёшь? Ты думаешь, у тебя всё прекрасно? У тебя тоже нет ни жены, ни отпрысков, которых ты мне навязываешь, и вместо того, чтобы их плодить, ты разрываешься между тем, чтобы вкладывать в головы школьников знания, и тем, чтобы спасать человеческие жизни в больнице. Но твоя-то жизнь тоже пустая. Если исключить работу, ты — никто. Ты даже на кухне своей не готовишь!  — Леви, если ты собрался меня унизить…  — Я не собираюсь тебя унижать! — перебил Леви. — Я хочу сказать, что не тебе учить меня жить. Ты и сам толком не умеешь. Поэтому давай учиться вместе, ладно? Слова били хлестче пощёчин, отрезвляли сильнее, чем укусы холодного воздуха, и Эрвин подумал вдруг, что Леви прав. Какое право он, Эрвин, имел учить других жить, когда сам катастрофически этого не умел?! Когда сам плыл по течению, найдя себе зону комфорта и повиснув в ней, не пытаясь даже понять, верно ли поступает. «К чёрту, — подумал он, глубоко вздохнув. — Я не тяну его к себе силой. Он сам пришёл в мой дом, сам предлагает строить будущее вместе. Я ничего не заставляю делать против его воли. Он достиг возраста, когда человек может сознательно решать, куда направлять свой путь. И я ему никакой не отец, чтобы указывать, запрещать или говорить, что он неправ. Я сам себя ощущаю ребёнком, запертым в теле взрослого. О чём вообще может идти речь? И с чего я взял, что имею право решать, как должна складываться его жизнь?..»  — Молчите, учитель? — снова перейдя на вы, тоскливо произнёс Леви. — А знаете? Заебало! Ваше нытьё уже в печёнках сидит. Я тут стараюсь изо всех сил, а вам всё по барабану! Так что я спрошу в последний раз. Я вам нужен? «ДА!» — хотел ответить Эрвин, но не успел. Балконная дверь открылась, Найл сунул голову в проём, и Смит от неожиданности выронил телефон. Попытался подхватить, но тот отскочил от пальцев, от перил — и полетел вниз с шестого этажа. Эрвин едва не нырнул следом, свесившись, вцепившись в край ограждения и смотря, как устройство, секунду назад способное передать его «да», разлетается вдребезги далеко внизу. А потом ещё и оказывается схвачено бродячим псом и куда-то утащено.  — Ты тут не простудишься? — кисло осведомился Доук, даже не заметив, что Эрвин выронил мобильник. — Пошли. Я бутылку открываю.  — Нет! — Эрвин обернулся и тряхнул головой. Его била дрожь. — Найл, прости. Мне срочно нужно домой.  — Что за спешка? — не понял Доук. — Подожди хоть тортик.  — Нет. Прости, — Эрвин протиснулся мимо друга внутрь, в комнату. — Это правда очень важно.  — Да что за ерунда, Эрв?! — Найл ухватил его за рукав. — Мы ведь заранее договаривались. Ты сказал, что свободен весь день.  — Прости, — в который раз повторил Эрвин, оборачиваясь. Вперил в друга пристальный, строгий «учительский» взор, чтобы тот понял, что ситуация действительно серьёзная. — Это правда срочно, Найл. Я не могу остаться. Завтра поговорим, ладно? Лицо Доука удивлённо вытянулось, и он разжал пальцы.  — Странный ты в последнее время, Смит.  — И не говори, — согласился Эрвин, направляясь в сторону прихожей. — Ладно. Я пошёл. Передай мои извинения детям. * * *  — Так что я спрошу в последний раз. Я вам нужен? — произнёс Леви сердито. Не то, чтобы он решил отступить, если бы учитель ответил «нет» — просто разозлился на чёртово упрямство, с которым Смит старательно доказывал кому-то — наверное, самому себе — что отношения между ними недопустимы, невозможны, неправильны, неприличны — и ещё сотня слов, начинающихся на «не». Он почти не надеялся на ответ «да», но рассчитывал, что учитель, по крайней мере, начнёт гнуть свои занудства по какой-нибудь новой, ещё не приевшейся ветке. И был поражён, когда услышал звук разбивающегося дисплея, скрежет, звон — а потом короткие гудки. Эрвин что, разбил телефон об стену? От злости, что наглый приставучий ученик ставит его перед выбором?! Отложив мобильник, Леви ошалело прислонился поясницей к кухонной тумбе и уставился в окно, за которым потихоньку начинало смеркаться. Небо, плотно затянутое тучами, тускнело, на улице уже начинали загораться первые фонари.  — Вот ублюдок, — произнёс Леви в смятении. — Я для него тефтелей наляпал, задницу намыл, а он… Вспомнив про тефтели, Аккерман выключил варочную панель, вздохнул и призадумался. Он простоял в нервной неопределённости не меньше получаса, но точно решил лишь одно: что сегодня от Эрвина нечего ждать подачек — раз уж он со злости разбил ни в чём не повинный телефон. Леви тоже захотелось что-нибудь разбить. Чью-нибудь паскудную физиономию. Не Смитову, нет конечно — но чью-нибудь непременно. Глянув на карте расстояние до реки, Леви решил, что знает один беспроигрышный вариант. Надел куртку, обулся и в очередной раз за день вылез через окно. Думая лишь о том, что напрасно перестилал учителю чистое постельное бельё.