Пока не нагрянут кровавые волны

387 К. С.

В лицо плеснули холодной водой. А солить-то её было зачем?! Само собой, попавшиеся на нарушении устава пьяные солдаты подлежат и более суровому наказанию, но солёный плевок свыше казался издевательством. И без того всё тело ломит, как после хорошего марш-броска… Нет, кто-то определённо нарывается, сколько можно обливаться… Наугад брыкнув ногой воздух, теньент Эпинэ попытался перевернуться на другой бок и не преуспел, только уткнулся во что-то жёсткое. Разрубленный Змей, ну что за жизнь такая… Строго говоря, наказывать было некому и не за что — у них ведь положенный выходной, целых два! Первый день благоразумно потратили на пьянку и гулянку, второй оставили для — как же они порешили? — ах да, для прихода в чувство. Робер возмутился не меньше отправившихся вместе с ним молодых офицеров, а сейчас понимал, что старшие были правы. Чтобы проспаться после такого выходного, не хватит и недели, а им завтра возвращаться в полк. В любом случае, он не жалел ни о чём! Голова пройдёт — не отвалилась же, вот имени той девицы зря не спросил… Не заявляться же к ней сейчас, в таком виде… Для этого предстоит ещё и встать — поистине непосильная задача. С трудом разлепив глаза, он первым делом крепко выругался. Совершенно не по-дворянски, зато от души. Вместо дешёвого пропахшего сыром трактира перед мутным взором разлеглась видавшая виды лестница. Обкусанные ветром и временем кирпичи уходили вниз на несколько ступеней, а затем — прямо в воду. Это не кровь в ушах шумит, это прибой! Настоящий морской прибой, только какого ызарга здесь происходит и где это самое «здесь»? Наяву такого случиться не могло, но спать он не может. Не может ведь? Кое-как усевшись на жёсткой постели, оказавшейся каменными ступенями, Робер крепко зажмурился и открыл глаза снова. Всё то же — осыпающаяся лестница в никуда и вид на бурное море. Если б не промокшее пустое гнездо в узком окошке, он бы и не вспомнил.  — К Леворукому! — возвестил Робер и тут же поморщился от звуков собственного голоса. Умница, ничего не скажешь. Где-то невдалеке издевательски рассмеялась чайка. — Всё равно к Леворукому… Не прошло и… десятка лет. Сколько прошло в точности, он не знал. Юношеское воображение, богатое на всяческие сны, куда его только ни водило; маленький Ро, помимо башни, попадал в самые разные места — бесконечный табун огненных коней настолько впечатлил его, что даже удостоился рассказа братьям. Чуть позже сны стали более… взрослыми, интимными, иногда они не приходили вообще — подготовка к обучению, Лаик, служба, да он спал без задних ног, какие уж тут виденья! И одинокая башня, блуждающая по собственному почину тут и там, осталась воспоминанием далёкого детства, когда всё тот же маленький Ро убегал из дома, прыгал из окон и развлечения ради прятался в кустах. Казалось, всё давным-давно закончилось, и вот он снова здесь, валяется на каменных ступеньках со своим похмельем. И дико от такого несоответствия, и противно — всё равно что вломиться богохульнику в храм, вернуться в место детства уже взрослым. Он одновременно злился на башню и испытывал чувство вины за то, что пришёл сюда снова. Некоторые вещи стоит оставлять в прошлом и ни в коем случае не тянуть за собой. Это место думало иначе. Похоже, оно и вправду имеет отношение к вечности. Уйти бы, воровато подумал Робер и тут же усмехнулся — куда? Плавать во сне — это не к добру, а уж захлебнуться после пьянки — увольте. Остаётся только путь наверх, почти всегда закрытый. Неужто сегодня он не один? Вот уж кого, а Алву он не видел годами, иначе бы… иначе бы — что? Сейчас и узнаем, только доступная лестница ещё ни о чём не говорит. То ли штормом, то ли чем-то иным разрушило само основание, и теперь войти сюда мог кто угодно. Блуждающая башня превратилась в одинокий маяк посреди своего небытия. Рокэ говорил, что однажды она уже появлялась в море…  — Что появилось однажды, явится вновь, — донёсся сверху знакомый голос. Робер поднял голову — в спину вышестоящему бил тусклый наружный свет, только глаза отливали лиловым. Уж насколько он был пьян вчера, но догадался сразу… — Я ждал тебя.  — «Ты»?  — Кто угодно, ты же знаешь, — оборотень спустился на пару шагов, он выглядел точь-в-точь как назвавшийся Рубеном Рокэ. Речь и глаза говорили об обратном. — Со своими желаниями нужно быть осторожным, маленький иноходец. Я рад, что теперь ты это понимаешь. Робер помнил, как однажды принял его за нечисть и ошибся. Запутаться было легче лёгкого, и неважно, знаешь ты человека всю жизнь или всю… не-жизнь, или вообще не знаешь. До чего точно они копируют каждый жест.  — Зачем я здесь? Объяснись.  — Это мой подарок, — тень скрыла лицо оборотня, возможно, оно уже изменилось. Голос был прежним: как бы редко Робер его ни слышал, перепутать — нельзя. — Ты хотел научиться видеть, и ты увидел. Ты хотел, чтобы тебя слышали, и тебя услышали. Помнишь, как тебе хотелось попасть на ту сторону? На сокрытую от всех, недоступную глупым нянькам и твердолобым взрослым? Неужели это уже неважно? Именно так! Пусть детская сказка сказкой не была, у него полно других дел… Чем старше становишься, тем меньше хватает времени на фантазии о других мирах. Робер не сказал это вслух лишь потому, что на запястье внезапно засаднил шрам — тот самый, полученный им от деда. Пятилетний Ро не обрадовался бы, узнав, что он-из-будущего отмахивается от такого важного… Тварь воспользовалась его борьбой с сентиментальностью и ринулась вперёд, даже не ринулась — колыхнулась, в мгновение обратившись неосязаемой фигурой из ветра и воды. Робер отпрянул в замешательстве, рука невольно потянулась за отсутствующим оружием. С собой был только фамильный кинжал — он честно не расставался с ним после первой встречи с башней.  — Ты был другим, и поэтому мы выбрали тебя! — несколько негромких голосов шептали в уши. — Ты можешь ходить туда, куда захочешь… или не захочешь — куда тебя потянут другие… Ты МОЖЕШЬ, и тебе это ещё отзовётся.  — Значит, пригодится? — без особой надежды переспросил он. Дурак! Точнее, сейчас не дурак, а раньше был… Надо же, будучи совсем крохой, давать такие обещания, и кому? Но он ничего не обещал. Робер отлично помнил свой интерес к обитателям Тёмной Ночки и похуже — что конкретно тогда происходило; никаких обещаний, никаких клятв, никаких громких слов. Только безграничное любопытство маленького ребёнка и неподдельное желание увидеть, услышать, узнать…  — Превращаться в другого человека, — мурлыкнула волна, щекоча висок. — Всё ещё хочешь?  — Нет!  — Врёшь, тебе интересно, но ты боишься… И давно ты стал бояться?  — Не боюсь, — Робер вытащил кинжал, понимая, что глупо резать воду. Всё равно вытащил. — Если ты не покажешь мне, чего бояться. Миража? Древних песнопений? Люди куда страшнее вас… У них есть пули и иногда нет сердца. Что-то расхохоталось, громко плещась об стены. Разговор и так не был понятным, а теперь и вовсе…  — На тебе есть клеймо, — просвистел ветер над головой. — Ты сам за ним пришёл, и теперь мы в любое время придём за тобой. Скажи спасибо своей древней крови — ты имеешь над нами хоть какую-то власть! Так вот в чём дело. Он так и думал, разве что одна загвоздка… Титул Повелителя Молний ещё что-то значит, только Робер пока не Повелитель в полном смысле слова. Перед ним два старших брата, которых что армия, что семья заслуженно ценит куда больше; перед ним живой и здоровый отец, в конце концов — эр Гийом, ни за что не упускающий возможности покомандовать. Из всех возможных нечисть выбрала его, потому что он сам к ней пришёл и протянул руку. Что это сулит? Ответов не дождаться, ну так это не повод не задавать вопросы!  — А он? — выкрикнул Робер, обернувшись туда, где, по его представлениям, притаился оборотень. Тёмный вихрь, в который превратилось существо, зашипел из угла. — Его никто не приглашал, он сам пришёл. Шипение усилилось. Неужели оно боится? Воспоминания вспыхнули и погасли коротким пожаром. По какой-то причине они не использовали имена, и до того момента всё было тихо.  — Не понимаешь, о ком я? — Робер чувствовал, что раззадоривать нечисть не стоит и этой его «власти» хватит лишь на то, чтоб проснуться. И всё равно не удержался, понимая, что стоит на пороге какой-то важной догадки. — Так я назову. Мне несложно…  — Молчи! — хриплым визгом тысячи птиц прокричало ему в ответ. Робер отшатнулся, в последний момент прикрыв лицо локтем — из тёмного угла вырвалось не менее дюжины летучих мышей. Они исчезли, одарив его лишь царапинами. Исчезли, оставив после себя скомканную тишину башни и монотонный шум прибоя. По привычке он опустил глаза на свои руки. То запястье, которого много лет назад коснулся оборотень, снова осенила маленькая молния. Она ещё вернётся… Робер знал, что это будет так, и досадовал на то, что наяву об этом не узнает, не вспомнит, даже не почувствует. Другой мир… ерунда, это всего лишь продолжение нашего. Всегда им было, с самого первого дня. Знахари говорят, что сны отражают мысль телесную, служат зеркалом для наших потаённых страхов и терзаний, только это — далеко не всё, что могут сны. Клеймо… вот спасибо, ещё клейма ему не хватало. Прямо как у лошади. Фыркнув, Робер осторожно пошёл вверх по лестнице. Он впервые делал это один и не был уверен, что встретит кого-либо, но всё-таки делал. Бесстрашие не оставляло Иноходца ни во сне, ни наяву; он прослыл храбрым солдатом и верным товарищем, никогда не оборачивающимся назад, так с чего терять эту репутацию здесь, в клятом небытии? Последние ступеньки вверх были залиты водой, но сейчас шторм поутих. Одинокая башня посреди моря — это уже не башня, а маяк, только здесь не горел огонь, здесь вообще ничего не могло гореть. Кроме маленького костра, разведённого двумя такими же маленькими мальчишками, и плевать, что у них разница лет в семь — это ведь, по сути, мелочи… Вот теперь… Наверху — свободно, влажно и солоно. Ветер треплет волосы и бьёт наотмашь по лицу, да так, что тяжело сделать вдох. Кое-как запахнувшись (проклятье, почему он не догадался вырубиться в мундире?), Робер отшатнулся к парапету, от очередного порыва злого ветра с трудом удержавшись на ногах. Ты можешь не быть пушинкой, но ночные возлияния, они такие — дадут о себе знать даже в бредовом сне!  — Не поскользнитесь, теньент, — равнодушный голос из-за левого плеча привёл его в чувство. — Здесь довольно мокро. А внизу вообще заливает, что уж… Робер отмолчался, подойдя поближе. Рокэ Алва стоял у самого края и смотрел на шторм, щурясь, подобно коту, выслеживающему добычу. Десять лет? Девять, одиннадцать? Они уже не могли разговаривать, как два заблудившихся ребёнка. Теньент полка, пусть совсем зелёный, и вчерашний полковник со стремительной карьерой и головокружительными победами на счету. И к тому же герцог.  — Внизу хуже. Я знал, что вы здесь… — банальная глупость, к тому же, он ничего не знал. «Тыканье» даже не просилось на язык, впрочем, как и любые другие слова, а говорить что-то надо. — Хотя не был уверен до конца.  — Прошло слишком много времени, чтобы быть уверенным хоть в чём-то, — заметил Рокэ, покосившись на собеседника. Робер не мог отделаться от ощущения, что его оценивают, как коня на продажу, но он сам внутренне занимался если не тем же, то похожим. Трудно определить, кем они приходятся друг другу, особенно здесь. Двумя равными Повелителями? Не похоже. — Мне всё-таки интересно, почему именно вы.  — Нечисть выбрала меня, — Робер не стал пересказывать встречу на ступенях. Нечисть выбрала меня, а я — её… — Может, я ваше проклятие.  — Если я и проклят, то вряд ли вы имеете к этому отношение, — герцог Алва улыбнулся, и это ничем не напоминало его прежнюю улыбку, во всяком случае — ту, какую запомнил Робер. Само собой, они оба изменились, но только один изменился чудовищно; именно потому, что с первого, второго, третьего взгляда не отличишь. — Кстати об этом, вам не доводилось встречать Леворукого?  — Леворукого? — пришлось ухватиться за скользкие кирпичи. — Мы опять не пойми где, не пойми почему, спустя столько лет, и в этом явно замешаны… древние силы, а вы спрашиваете о Леворуком?!  — Ну да, — с ноткой раздражения ответили ему. — Вопрос слишком сложный для Иноходца? Да или нет? Впрочем, это вполне на него похоже. Если Рокэ что-то было нужно, антураж его никогда не заботил. Сухие листья — под ногами, шпаги — в дальнем углу. Тепло и хорошо — осень, холодно и мёртво — зима… Разрубленный Змей, башня всю жизнь слушалась его.  — Не встречал, — отрезал Робер. — И он не имеет к этому месту никакого отношения… герцог. Это вы — хозяин и всегда им были!  — Да хоть бы и я, — Рокэ снова отвернулся с таким видом, будто принадлежность башни кому-либо заботила его в последнюю очередь. Робер не мог отделаться от мысли, что раньше он это отрицал. — Не пойму, правда, почему вы пытаетесь превратить это в оскорбление. Уютное место, жаль только, что рушится по кирпичику… с чего бы это. Последняя фраза не была вопросом. Что ж, если башня и впрямь все эти годы отражала настроение владельца, он и так знал ответ. Робер чувствовал себя конём под слишком сильно разогнавшимся всадником. На середине пути лошадь не сменить, значит, нужно выжать из себя всё, чтобы… выжить. Он смотрел на бурную воду, змеёй шипящую внизу и обвивающую холодные камни. Где-то внизу гулко ухнуло: очередная часть лестницы медленно ушла под воду.  — Мы всегда говорили только о башне, и вот она умирает, — пробормотал Робер, не заботясь о том, услышат ли его. Его услышали.  — Не думаю, что вы жаждете сменить тему разговора. — И это правда, иначе им придётся говорить о внешнем мире, о власти и политике. Не о погоде же… От политики как таковой Робер шарахался, пока мог; по счастью, служба вдали от дома избавляла от нудных дедовских наставлений, но он знал, что если и пойдёт за кем-то по первому зову, то за дедом. Или за отцом, что одно и то же.  — Это так… — сколько бы лет ни прошло, у него в этом месте совсем туго со словами. Может, наказание какое? Или просто сказать нечего? Из последних громких событий, связанных с Алвой, было убийство Карлиона, но необходимость того деяния признал даже Эгмонт. Не обсуждать же.  — Башня не умирает. Она в каком-то смысле вечна, — или он бредит, или недоговаривает, никто не может быть так уверен в мираже. Никто из людей. Робер слушал, потому что не мог не слушать и не мог проснуться, и смотрел на Рокэ, думая больше о том, что наяву они не признают друг в друге ни случайных друзей детства, ни даже тех, кем были сейчас — двух меченых путников, заблудившихся в нигде. — В отличие от нас и всего, что с нами происходит. Запомните это, Эпинэ. Когда-нибудь мы встретимся здесь, как враги, и нас смоет кровавой волной… А может, и не встретимся.  — А может, и не запомню. — Они всё-таки думали об одном и том же, почти. Полковник… генерал Алва чуть склонил голову к плечу, переведя внимательный взгляд на собеседника. Как знакомо и как правильно. Что бы он ни делал, он казался неотделимой частью башни: неразгаданной, неуправляемой, страшной… и красивой. — Вы ведь тоже не вспоминаете об этом там, наяву.  — Что верно — то верно, но рано или поздно сон смешается с явью.  — Я тоже об этом думал, — признался Робер и сказал то, чего не собирался. — Я как-то собрался… в последний раз… пригласить вас к себе. Глупость, скажите?  — Бесспорно, — согласился Рокэ. — Трогательная детская глупость, если учесть, что я бы вашего приглашения даже не вспомнил.  — Но оно бы было…  — Но оно бы было, — эхом отозвался он и медленно поднял голову, будто высматривая что-то в небе. Спереди! Волна была огромной, пусть и не кровавой. Робер заорал: «Берегись!» — и инстинктивно подался вперёд, пытаясь то ли прикрыть, от ли оттолкнуть. Странное чувство — только что волна была, а теперь её нет, и голова сухая… Рядом тоже никого не осталось. Так ли выглядел он сам, когда просыпался первым? То есть — никак не выглядел, и всё? Пробуждение настигло совсем скоро, он не успел замёрзнуть в одиночестве. Вода спала в несколько мгновений, но что лежало под ней, разглядеть не довелось. Кто-то хрипло выругался над самым ухом, и Робер Эпинэ проснулся.  — Кошки проклятые… — ворчало в полутьме. Судя по звукам, кто-то жаловался на жизнь и в перерывах неустанно заглатывал воду. Прямо из вазы, что ли?! — Дали, чего надо, и удрали… а как фамилию спросить, так это нас нету… О ком шла речь, Робер уточнять не стал. Голова и впрямь была тяжёлой, но он помнил — помнил, будь всё проклято вместе с безымянными кошками! Резко сев и выбросив себя из кровати, он метнулся к столу, оттолкнув страдальца. Дёрнул шторы, пуская в комнату свет, от которого застонали и взвыли все присутствующие. Ах да, они вчетвером завалились спать сюда… Этого, пьющего, даже имени никто не знал. Просто офицер, и всё тут. Весёлая была ночка…  — Ты рехнулся?! — вяло, но убедительно возмутился офицер. — Верни… темно чтоб было…  — Темно знаешь где бывает? — огрызнулся Робер, не пустив его к окну. — Дай, на чём записать… быстро… На бумаге появилась корявая фигура, напоминавшая кусок недорисованной крепостной стены. Незакрашенные дырки символизировали бойницы, выведенный трясущейся рукой зигзаг сверху замыкался то ли с тучей, то ли с ураганом — одной чертой хотелось запечатлеть сразу всё. Всё, самое важное, пока он не забыл… пока он помнит, что должен помнить, обязательно должен помнить; память — это самое главное, нельзя выкидывать из головы то, что когда-то было таким особенным… Если на щеках всё ещё теплится отблеск костра, его не смоет никакими кровавыми волнами. Почему он сказал «враги»? Что важнее — кто это сказал?  — Рехнулся, — пришёл к выводу офицер, выдирая листок. Робер не сопротивлялся — как художник он себя исчерпал и теперь тупо пялился в наспех изрисованный клочок бумаги. — Эк на тебя накатило… Ты б ещё у давешнего запевалы лютню выхватил да допел за него, вот бы была потеха.  — Иди ты, — простонали из дальнего угла. — Никаких песен… убью!  — Да ладно, не будем. Не боись. А это что?  — Где?..  — Да вот. — Офицер ткнул пальцем в участок рисунка. Последний росчерк мог изображать что угодно: огромную летящую птицу, тонкое облако, человека или даже нескольких или просто роспись творца в свободном пространстве над кривой башней.  — Не знаю, — устало ответил Робер, забирая свой листок. И что на него нашло? Одна досада — снова что-то упустил… и вряд ли намалёванная с похмелья картинка чем-то ему поможет. — Забудь. И дай сюда свою вазу… если там что-нибудь ещё осталось.