Плюс-минус (±) Девять

Тогда был жаркий август. В полуденном пыльном мареве чёрная ткань выглядела ярче выжженной солнцем травы. Над чёрным лакированным гробом старик-священник зачитывал молитву. Внутри лежала женщина, иссушенная болезнью ещё до смерти. Кроме монотонной речи святого старика, можно было расслышать всхлипы и редкие перешептывания.       — Бедняжка, так быстро сгорела, — тихо причитала полная женщина во втором ряду.       — Вдовец еле на ногах держится. Слышала, что он уже три дня не спит, — говорили глядя на мужчину, который споткнулся на ровном месте, уже не первый раз за день.       — Как жаль мальчика, остаться без матери в столь юном возрасте, — слышалось уже потом в гостиной, среди угощений и рюмок с горько-сладким спиртом для пришедших. Ближе всего к вырытой могиле стоял угрюмый мужчина, а за его руку ухватился мальчик лет пяти. Светлые глаза пытливо смотрели вокруг, рассматривая грустных людей в тёмных одеждах. Все вокруг плакали и он плакал тоже, но боялся признаться, что не понимает, почему со скорбным видом все по очереди склонялись над длинным чёрным ящиком и отходили в сторону. Он знал только то, что в ящике лежит его мама. Она крепко заснула несколько дней назад и всё никак не просыпалась. Вчера он хотел ей рассказать, как они с папой ходили в интересный тёмный дом, где было много деревянных ящиков. Они не виделись пару дней, и всё это время отец вёл себя странно: накричал на усатого дядю в белом халате, а позже достал старые фотографии, разложил на полу и плакал. Вопросов было много, но к маме его не пустили и сказали, что больше он с ней никогда не встретится. Это казалось неправдой и было так несправедливо, она ведь недавно обещала научить его рисовать корову и лошадь, он не мог перестать об этом думать.       — Эрвин, подойди попрощаться. Отец подвёл сына к гробу и взял на руки, чтобы ему не приходилось опираться о край шаткой конструкции. Эрвину показалось, что его мама в лёгком синем платье была сейчас красивее, чем он её помнил. В искусственные тёмные волосы были вплетены любимые мамины ленты, мальчик вспомнил, как недавно мама убирала их подальше, потому что на облысевшей голове нечего было заплетать. Чем дольше Эрвин смотрел, тем яснее видел, что теперь на бледном лице не было отпечатка той боли, которая постоянно проступала раньше при каждом движении. Мама лежала тихо и безмятежно, отец стоял рядом и неподвижно смотрел на неё, Эрвин всем телом чувствовал, как подрагивают отцовские руки. Вечером того же дня небо будто решило расплатиться за свою скупость. Буря обрушилась внезапно, хотя все знали, что рано или поздно грохот грома раздался бы и здесь. Потоки воды залили улицы, превратили в грязь уютные дорожки и остудили раскалённый воздух. Сверкающие молнии озаряли комнаты дома Смитов и в тот час были единственным источником света, не считая камина. Тот горел в опустевшей гостиной. Немногочисленные гости, которые решились войти в дом полный скорби, ушли ещё до начала дождя. Теперь внутри были только Эрвин, усевшийся прямо на пол у камина, и отец, устроившийся на диване. Танец огня завораживал, Эрвину хотелось смотреть на него вечно и также не хотелось смотреть на опьяневшего отца.       — Однажды ты полюбишь, и это принесёт тебе много боли, — голос звучал хрипло и незнакомо, но Эрвин уже слышал его таким раньше, когда отец был хмур и неразговорчив. Тогда это показалось лишь бредовой мыслью от отчаянья. Ведь кроме этих слов были и другие, громкие и резкие до неприличия, слова безутешного мужчины. Тогда — в тот август, в тот день, в тот момент — Эрвину казалось, что надо всего лишь немного подождать и придет новый светлый день. Прошли годы, раны прошлого затянулись и остались белесыми шрамами, иногда напоминающими о себе.       — Эрвин, ты забыл тетрадку на моём крыльце.       — Простите, миссис Нельсон, заболтался с Вашим мужем вчера. Эрвин слукавил, он специально оставил на деревянных перилах пухлую тетрадь, заполненную чернильными формулами. Последнее время он всё чаще проводил время у четы Нельсонов, соседей по улице. Мистер Нельсон довольно давно приятельствовал с отцом Эрвина. Ещё в первые месяцы после их переезда со старого места они нашли друг в друге приятную компанию и вместе проводили вечера за беседами, игрой в шахматы, а иногда выбирались за город на рыбалку. В доме Нельсонов было уютно, Эрвин привык проводить там время, когда отец задерживался на работе. В дни, когда в собственном доме царила тьма и тишь, у Нельсонов было тепло и пахло свежей выпечкой, которую пекла хозяйка дома — миссис Нельсон. Эта молодая женщина поражала своей способностью излучать тепло. Маленькому Эрвину нравилось сидеть на мягком диване, кутаясь в плюшевый плед. Миссис Нельсон сидела рядом в кресле и вышивала крестиком, напевая себе под нос. Взрослея Эрвин понимал, что становился неуместным в гостиной и на кухне, но нашёл другой способ — мистер Нельсон был превосходным репетитором по алгебре, которая, в отличие от гуманитарных наук, давалась Эрвину с трудом. Тогда-то в юное сердце и закралась пленительная догадка, ведь те моменты, когда жена мистера Нельсона появлялась на пороге рабочего кабинета с чаем и самодельным печеньем в руках, комната наполнялась светом. Она проскальзывала бесшумно, ловко ставила угощения, не задевая учебники и конспекты, — в такие моменты Эрвин и думать забывал о разных логарифмах и уравнениях. Миссис Нельсон тихо склонялась над столом на пару мгновений, касаясь каштановыми прядями белых клетчатых листов, её легкое дыхание занимало все мысли юноши. Перед уходом она обычно целовала мужа в щеку, а Эрвина нежно трепала по пшеничным волосам.       — Заходи сегодня, — она стояла, облокотившись о колонну крыльца с фартуком в руке. На юбке остались следы от сыпучей муки, волосы были собраны фигурной заколкой — подарок Эрвина на предыдущее Рождество. Ещё за неделю до праздников он увидел красную вещицу, которая скромно мерцала в полусвете витрины. К счастью, украшение оказалось не слишком дорогим, хватило собственных сбережений.       — Проходи, на улице такой ветер. После школы, замученный подготовкой к выпускным экзаменам, Эрвин ввалился в тепло прихожей и замер.       — Вы так чудесно выглядите сегодня. На миссис Нельсон было красное вечернее платье. Длиной почти до пола, с блестящим широким поясом и глубоким декольте, Эрвин изо всех сил боролся с соблазном осмотреть кромку ткани лифа.       — Ах, спасибо, Эрвин. Я просто не успела переодеться к твоему приходу, — она нырнула в глубину коридора, юноша последовал за ней. — Понимаешь, муж поехал с твоим отцом на рыбалку, а я вот решила перемерить свои наряды. Ты не стесняйся, проходи на кухню, я пока переоденусь.       — Не надо!       — Что? Так нравится то, что видишь? — миссис Нельсон улыбнулась, но как-то криво и надломлено.       — Да, нет, да я же просто… Просто тетрадь заберу и пойду, — обычно рассудительный Эрвин терялся, чувствовал надрыв шаблона и не мог понять, где конкретно подвох.       — Нет уж, — протянула миссис Нельсон, Эрвин забеспокоился сильнее. — Сначала ты поужинаешь, дома ведь всё равно ничего нет, ведь так?       — Я думал…       — Не думай, садись, — Эрвин прошел на привычное место на кухне. На дубовом столе стояла откупоренная бутылка красного вина и мясной пирог. Женщина зашла следом и разлила вино, в два бокала. — Выпей со мной, Эрвин.       — Простите, но я не пью. Я вспомнил, что мне надо идти… — парень поднялся, намереваясь уйти как можно скорее. Сердце билось, как бешенное. Что-то было не так. Миссис Нельсон вдруг преградила ему дорогу. Её грудь часто вздымалась, тяжёлое дыхание оседало на стенках бокала, который она поднесла прямо к губам Эрвина.       — Я сказала, выпей, — что-то грозное блеснуло в её обычно безмятежном взгляде, Эрвин не посмел отказаться.       — Зачем? — спросил он, когда в бокале не осталось ни капли.       — Теперь у нас будет оправдание, — прошептали на ухо.       — Оправдание для чего? В следующий миг миссис Нельсон его поцеловала. И это было скорее похоже на нападение. Женщина обвила его руками, Эрвина объял жар и в голове выстрелом прогремело осознание — то, что они творят, перешло грань.       — Нет. Нет, нам надо остановиться. Это неправильно.       — Кто так решил?       — Но Ваш муж…       — Не помнил, что сегодня наша годовщина! — сразу на правильные места встали детали паззла. Платье, пирог, вино.       — Но ты… Ты здесь и хочешь меня. Или, думаешь, я совсем слепая?       — Нет! — вырвалось с мольбой и надеждой на чужое благоразумие.       — Эрвин, ты не можешь сказать мне «нет». Хозяйка дома становилась хозяйкой всего, что попадало к ней на порог. И, конечно же, даже стены-предатели выдали ей секретные желания Эрвина. Она повела его, опьяневшего и растерянного, за собой в хозяйскую спальню. И взяла от него то, что хотела, не заботясь о сдержанности. В какой-то момент, между шоком от запретного зрелища и адским пламенем греха, Эрвин осознал, что эта женщина никогда раньше не позволяла себе потакать желаниям. Оказалось нарвался, и пример заботы и добродетели оказался до ужаса беспощадным. Миссис Нельсон жадно впитывала чужую молодость и силу, наслаждаясь тем, что Эрвин неумело, но безотказно следовал всем её прихотям. После он посочувствовал отчаянию миссис Нельсон, сам ощущая разочарование от сомнительного удовольствия. После он вышел из её дома и никогда больше не возвращался, лишь однажды поймал тяжёлый взгляд мистера Нельсона. После он поступил в университет и почти забыл об этом. Забыл даже её имя, оставив в памяти только фамилию. После он был уверен, что подобное не повторится. Он взял за привычку изучать людей лучше — глубже, до самого дна. Прекрасно было бы обучить остальных делать подобное, стать учителем. Возможно, в этом выражалось воспитание отца, но он годами упорно добивался нужной компетенции, а потом столкнулся с тёмным пятном, маячащим на периферии. Странный пацан, враждебный, но не трусливый, раз за разом бросающий вызов. И всё будто специально, возможно, нарывается.