Единственное, что я знал

3.

В Мексике Сэм быстро пошёл по рукам, как забористый косячок. В Мексике Сэм оказался, когда ему уже стало всё равно, хотел он быть цельным «я» или существовать расколотым лицемером. Просто растекаться, подстраиваясь под грубое окружение, и сдирать с него лавры. Ворваться в эту дыру легко и безболезненно, без смазки, получилось не сразу, но упрямая Мексика подставилась. Может, проблемы были не только в конской цене за все переезды, перекладывании документов в паспортных столах, приметном шраме на всё лицо, оружии за спиной — но ещё и в человеческом. Всегда нужно привыкать, мимикрировать. Считывать повадки людей, сканировать окружающий мир. Какой стороной он к тебе поворачивался, задницей или мордой. И иногда Сэму казалось, что глупый мир лишь повернулся боком. И задницей, и мордой. Сэм криво говорил на испанском, светил шрамом, вызывал у встречных интерес или подозрение — но старался никуда не влезать по случайности, только по собственной воле. Он упрямо считал себя свободным. Независимым. Так начиналось беспечное приключение безызвестного мстителя. Тараканий Бог из темноты вырывался в мусорные районы, где перестрелки были делом обычным, естественным, а связанные кроссовки украшали каждый натянутый провод. Тараканий Бог питался тьмой, вбирал её в себя. Он скитался по мрачной бездне с одной лишь сумкой, оружейным футляром, поддельными корками и мотоциклом — точно какой-то ебанутый аскет, сбежавший из роскошных хором ради переосмысления жизни. Но Мексика, как и родная Бразилия, переливалась рыже-жёлтым, ощущалась местом знакомым. Колесо Сансары делало свой круг, скрипя шестернями. Сэм по кругу полз. Ощущался — как ощущали кошки вибриссами едва заметные колебания — большой куш на горизонте. Сдвиг с точки. Колесо Сансары вообще часто всплывало в мыслях Сэма, как и желание набить «Харе Кришна» на руке, и та самая чужая книжечка из стола. Наталкивали на мысли и случайности. На небольшом рынке Сэм купил себе футболку с надписью «karma is a bitch» на спине. Но то ли не решался её надеть, то ли не находил повода, то ли тупо поддался мимолётному импульсу спустить деньги на херню. Знакомое каждому чувство, кто хоть раз покупался на блядские уловки продажников или завихрений в собственной башке. То ли написать «карма — сука» на спине показалось ему как минимум достойным коллекции странного барахла. В любом случае, карме Сэм доверился (верил в неё, как дети верят в Санту). Она существовала. Слышала чаще, чем сувенирный Искупитель Хорхе. Сменяющиеся штаты и неприветливые города оставались в памяти быстрыми мелькающими картинками. Это не места с туристических буклетов; не тихие улочки, где можно спокойно гулять под мягким светом фонарей — это тёмные выжженные дыры, где жили по понятиям — и, наверное, так же верили в карму. Подкладывали определение кармы под войну, которой занимались. Знаешь, кто тебя убил? Тебя убила карма. Ты не вписался. Косякнул. Получи ответку. В первые крупные неприятности Сэм вмазался не по своей воле — как раз из-за того, что элементом был видным, а влиться в систему (обозначить себя) не спешил. У Мексики по углам свои глаза и уши; на каждый квартал по десятку смотрящих с вороватыми молодыми лицами. Пацаны эти выделялись на фоне местных, Сэм их видел и обходил — но, очевидно, в очередном безымянном городке на него решительно положили глаз. На выезде доебалось несколько неприятных морд, которые то ли осуществляли в этой зоне контроль, то ли просто грабили компашкой. Разбираться долго, бежать тоже бесполезно. Выдохнуть и смириться. Парни, конечно, были чересчур смелыми или дураками, или работали на кого-то не особо влиятельного. Ни огнестрелов, ни защиты при них нет. Только злость (приказ настучать), желание сдёрнуть денег — либо чего-то столь же материального. Была ночь, и было жарко. Прожекторы полуразваленного блокпоста освещали разогретую землю под собой, она казалась ярко-белой. Сэм притормозил. Сумка за спиной грела задницу, футляр с катаной болтался там же. Неизвестная ему агрессивная братия стягивалась с тёмных углов. Цепные псы — либо трусливые тараканы. Сэм давно перерос и подростковый возраст, и пост-подростковые сопли про желание пристроиться в отторгающую его систему — он просто шёл ва-банк, не задумываясь, куда Тараканьего Бога вели островки света. Он пытался убить в себе эти состояния. И всё равно — гордость побеждала. Энтузиазм? Едва ли. Долбоебизм? Пожалуй. Но такой, здравый долбоебизм, когда понимаешь что делаешь и ситуацию держишь в узде. Или хотя бы во что-то веришь. Вера в культ статуса: ты никто без связей и денег, ты не сможешь нести свой флаг, будучи второстепенным персонажем, никем в большом городе. Ему нужно наверх. Нужно немного бабла, немного влияния, немного срубленных голов у ублюдков. Они все занимались примерно одним делом. Но если сдёрнуть гидре одну голову — она отрастит новую, конечно. Поэтому гидру нужно давить целиком. О короткой жизни гидр Сэм размышлял ещё в Бразилии. А теперь — не теория, практика. Сэм был зол, Сэму было интересно — и Сэм брал от жизни всё, постигая нирвану. Пацан со свинячьей мордой, самый крупный из них, подойдя, кивнул на багаж: — Чё везёшь? Почему его заинтересовал именно кожаный футляр — долго думать не надо. Сэм, ухмыляясь, заглушил мотор, поставил мотоцикл на подножку и слез. — Это? — переспросил он, заглядывая пацану в глаза. Медленно отстегнул замки, рисуясь перед таракашками вокруг. Откинул крышку; белый свет прошёлся отблеском по чистой коже. Достал клинок из ножен, резко и быстро. Тараканы пялились как зачарованные, будто не видели раньше ни японских мечей, ни самураев, ни одного дрянного фильма с кассеты — не хватало раскрыть рты в жесте «о». — А это подарок от моего отца.

***

Сэм плохо запомнил резню на блокпосте: как драпал, выжимая все соки из старенького чоппера, где отмывался от липкой вонючей крови, что говорил администратору мотельчика на скотном перегоне меж двумя городами. Крови вообще было много, своей и чужой — и мяса, и желтоватого жира, и даже скользкие красные кишки вывалились из чьего-то живота. Сэма пару раз пырнули по касательной, как смогли — некрасивые порезы остались на животе и бедре, болели и требовали ухода, но в целом… А в целом ничего. Человек существо удивительно хрупкое. Его вырвало, стоило залететь в номер и упасть на колени перед унитазом. Он убивал живых людей. Таких же, как он сам. Убивал по-настоящему, зверски жестоко. Тот самый бесцельный путь самурая? Именно так его проходят, ломая себя? И где ещё надо надломиться, на какой точке, чтобы наконец принять свою судьбу? Судьбу стать убийцей убийц. Ты всегда этого хотел, не так ли? Стискивай зубы, сражайся, терпи. Дальше будет легче. Сэм разжал пальцы, сжимающие ободок унитаза. Сплюнул, поднялся, прополоскал рот. Сэм предпочёл бы всё забыть. Мурасама оказался пиздецки прав — это ломает. Можно сказать себе, что ты защищался, ты благородный рыцарь света, — а правда останется правдой, беспристрастная, как даты на могильном камне. На почве размышлений Сэм принял себя за элемент кармы, а смерти стали данностью — душной, нелёгкой, страшной — для него и чьих-то чужих близких. Забыть. Не вспоминать. Идти дальше. Хорхе утаил, чего они не поделили с отцом, однако Сэм догадывался — мотивы у них с отцом одни. Планы, возможно, тоже. Влиться в чей-нибудь гадюшник, навести порядок и продолжить скитания по темноте в поисках света. Либо он всегда был частью гадюшника. Либо окружающий мир всегда был сказкой про взрослых. Уже неважно. Все звенья цепи мертвы. Гордился ли им отец или хотя бы небесный кореш сверху — он предпочитал не думать. Не думал и о том, что чувствовали другие, такие же подцепленные на крюк криминала придурки. Себя — ощущал разбитым. Мёртвым. Нервным — до спазма в горле. Отчего-то размышлять о подобных вещах тяжело, как и вспоминать семью. Мария не хотела такого исхода, но едва ли она не догадывалась, что у Сэма изначально не осталось выбора. Убей — или будь убит — и кто-то должен разорвать эту цепочку. Он добил Хорхе; больше никто не мог стать его жертвой, но Тараканий Бог продолжал бродить где-то рядом. А его появление на свету — лишь вопрос времени. Это правдивый факт про короткую жизнь всех, кто эту самую жизнь забирал. Замкнутый круг. Колесо Сансары. Сэм долго с этим мирился. Тащился по стране тенью, шмыгая по самым разным помойкам. Зализывал раны, как псина, вонючим аптечным антисептиком — и надеялся на чудо. Чудо мерцало совсем близко. Нельзя оставить без внимания кого-то охуевшего в стране песков, кактусов и цветных карнавалов. В Тихуане Сэмом заинтересовались. И не просто местные вахтёры, а целый картель. Напрямую. И как же Сэм удивился, когда его встретило не какое-нибудь привычное смуглое ебало, а белый мужичок. Товарищ-гринго представился Клинтом. У Клинта была фешенебельная по местным меркам жральня. В центре города, яркая и отделанная со вкусом. Два зала: один для пожрать, второй для потрахаться (бар, стриптиз и «что-то из-под прилавка» — как обязательное условие) — и под вечер эта благодетель зажигалась красками. Ярким красным неоном, некрасивым, слепящим. Клинт выделялся на фоне двух партнёров-мексиканцев (их представили как Дядю Смита и Линкольна), но абсолютно точно казался мужиком приятным. С зализанной назад чёлкой, длинным ровным носом, блестящими светлыми глазами. Он выглядел как журналюга с телека или мелкий политик. Опрятный. С иголочки. Но Клинт, пусть и задорно шпарил на испанском, и был поджарен мексиканским солнцем, оставался типичным американским папой, приехавшим чисто ради денег. Сэму он оказался близок в этом деле. Деньги, откровенно говоря, это причина, по которой существовали все в большом мире. Во-первых, ресурс, позволяющий двигаться дальше в своих планах. Во-вторых, рычаг, который двигал некоторых, стоящих на пути тех самых планов. На Клинта весь дорогой пиздёж про подпольные бои и деньги, там водившиеся, производил впечатление. Ожидаемое впечатление. Сэму не приходилось сочинять, лишь приукрашивать готовое — и Клинт распалялся, быстро сменяя прогоревшие за пустым разговором сижки. — Значит, у тебя есть катана, — утвердительно сказал Клинт, вытягиваясь, чтобы затушить окурок. — И что ты здесь с катаной забыл, парень? — Я ищу работу, — ответил Сэм. Он не курил и не пил. Цедил минералку и рассказывал про себя, старых знакомых, Бразилию, пластмассового бога. Клинт зажёг новую сигарету. По сути, у Сэма не находилось историй, кроме самых незамысловатых, про драки за деньги и драки на улице, за место под солнцем. Ну, немного про замесы в кабаке и ужранного в сопли Блондина. Просто Клинт подцепил фартовую добычу, корифеи считали мысли главного говнюка, подставились под руку. Купились на фантик — катана, вот эти все восточные единоборства, ад за спиной. Настоящий самородок гнил в развалинах — да не может быть! Наш парень, определённо наш. Хуже, что Сэм и сам покупался на их положительный настрой, едва ли искренний. Ему нравились люди, которые на него светили. С этим ничего нельзя сделать. Вшитая в мозг программа. Клинт задумчиво провёл пальцем под губой: — Интересно. Нет, я бы даже сказал, удивительно. — И чего же удивительного? — поддел Сэм. — Опять же; ты просто порубил десять человек одной катаной? Десять или восемь, или вообще пять — неважно, если он сидел здесь, напротив заинтересованных в нём людей. Они по-любому знали точную цифру, а сознание Сэма врубало защиту, стирало события. — Да, — тупо ответил он. Зачем-то добавил веса своим словам: — Совершенно верно. — Знаешь, я не буду плакаться о чьих-то чужих душах. — Клинт сделал движение рукой, и тонкая струйка дыма потянулась за сигаретой. — Я спрошу, почему. Как. Зачем. Он даже говорил плавно и мягко, вежливо и будто бы подбирая нужные слова; оно не вписывалось ни в какие представления о мафиози — Клинта не с кем сравнить. — Они мешались мне на дороге. — Сэм легкомысленно улыбался, много шутил, но был заметно напряжён и надеялся, что эти братаны оценят юмор. — Я просто хотел уехать, чёрт возьми! — Да, ты мне нравишься, — отозвался утробным ржачем Линкольн, толстый и усатый, пьяненький и мерзкий. — Уехать, бля, хотел. А приехал-то откуда, дружище? — Я из Бразилии. — А. Вот почему у тебя ебальник миловидный такой. — Он обрисовал своё лицо рукой и растянул: — Са-му-э-эль. На этих словах они все по-конски заржали. Стало неприятно, подхватить не захотелось. Только выдавить вежливую улыбку. — Реактивный Сэм, — задумчиво пробормотал Клинт на сбитом английском. А выдал совсем неожиданно, придушенным голосом, как будто примерялся.— Ага, хорошо звучит. Я буду называть тебя так. — Человек-паук, — подал голос Дядя Смит, до этого отмалчивающийся в углу. Передразнил. Сэм сразу сделал маркер в голове, что все трое друг с другом хорошо общались. Сальные шутки, игра в «плохой-хороший». Дядя Смит же сразу переключился на серьёзный тон: — Ладно, нахуй, давайте к делу. И, пожалуй, Дядя Смит оказался единственным, с кем Сэм захотел согласиться на все сто. Клинт искал себе охрану: и себе лично, и на маковые поля — ситуация горела, единицы штаба подыхали как мухи, а работать надо. Реактивный Сэм на их пути оказался падающей звёздочкой. Подгоном свыше. С такими навыками и багажом знаний, он очень редкий в здешних краях человек, за которого могли бы отгрызать хвосты. Заполучить его — заполучить карт-бланш — или хотя бы ценного приспешника. На войне хороши все варианты. Даже безумный в некотором роде головорез-самурай; Сэм размышлял о себе с вымученной гордостью, подсознательно прыгая выше этих троих. Эти люди думали о том, чего желало охочее до всякого говна общество, а не о том, что было бы правильно и полезно. Несли этот заёб в массы, настраивали радиоволну. Клинт занимался наркотой. И рекламой — чисто для души. Поэтому в нём прослеживалось нечто официально-деловое, умение красиво говорить, как у любого копирайтера. Говоря честно, Клинт просто ссал в уши. Про рекламу он проболтался сам, разговорившись о жизни. Сэм подумал, что он мог бы использовать маленький офис как прикрытие — повадки рекламщика были при нём. Пялился, анализировал, следил; за их короткую встречу успел сделать точный вывод: — Ты, Самуэль, пиздец как распыляешься гордостью. Но этот твой настрой мне даже импонирует. И добавить обоссанное «импонирует». И заглянуть в глаза — разве что душу наизнанку не вывернул. А Сэм сам изворачивался, поддакивая: — Сработаемся. Ловить чужие лучи света, безусловно, приятно. От них светило несколькими вещами: хитростью, корыстью, надеждой. Интерес к кандидату не угасал, а рыбка охотно глотала наживку, налезая на крючок. Сэм поклялся себе, что будет максимально осторожен с этим человеком, запутает его и вывернет наизнанку. Помнил слова сдыхающего Хорхе и почему-то принимал их за проклятие: тебе здесь не место, ты ещё перейдёшь дорогу не тому человеку — но не прислушивался. Клинт положил на него глаз. Пожалуй, этого достаточно, чтобы отпустить слова мёртвых предателей. Впитав в себя свет, можно ослеплять неугодных. С остальным реально справиться. Даже с тем, что в Клинте виделось нечто, другим незаметное. Его кроткие, укромные взгляды на руки, лицо и губы. Лёгкие, как мазок кисточкой. Острые, как ножичком в бочину. Он присматривался — его работа, присматриваться, — но Сэм просто полагался на чутьё. Чутьё редко подводило, отточенное на мудаков. Жаль, что это не та вещь, которой безоговорочно доверяешь. И красный свет вокруг, облизывающий своим языком блестящие столы и бар, как красный сигнал светофора. В Мексике жили по понятиям. Красные светофоры едва ли канали. Сэм и в этот раз не прислушался. Быстро откинул предчувствия, встал и принял все рукопожатия. Может, это даже был не он, а кто-то другой, выёбистый парень с катаной, случайно (удобно) замочивший каких-то душных чуваков — Реактивный Сэм, болван с комиксной кличкой. И этот Реактивный Сэм принимал все ништяки, что сыпались ему в руки. Легенда родилась. Осталось вложить в себя. Он не смог бы объяснить разницу между Самуэлем Родригезом и Реактивным Сэмом — он просто её ощущал. Где сладко врал ради выгоды, а где был собой. Здесь — собой впредь не был. На улице Клинт аккуратно и, будто бы не для чужих ушей, сообщил: — Завтра тебе позвонят. Линкольн и Дядя Смит — зачем-то им дали клички на американский манер; наверняка выдумка пиндоса Клинта — заползли в обезличенную чёрную Тойоту. За рулём сидел какой-то шкет. Снова было душно и была ночь. Страшные пальмы отбрасывали некрасивые тени, нежась под фонарями, и ночные тачки гоняли по дороге. — Отказы не принимаются, — продолжил Клинт, вынимая из кармана пачку сигарет. — Съебаться тоже. У тебя хороший послужной для такого возраста, Сэм. «Я буду тебе хорошо платить и держать под боком», — на самом деле слышал Сэм. Он стоял, сжавшись, как пугливая псина, рассматривал высокого Клинта; выше на полголовы, длинный глист. В иронию Клинт не умел, а, возможно, ему приятно с кем-то поговорить на человеческом языке. Без выебонов. — На месте буду вовремя и как штык, — так же нелепо передразнил Сэм. Прокашлялся, исправляясь: — Я тебя не подведу. Я и сам заинтересован в работе, правда ведь? Руки чесались от желания легкомысленно закурить — пусть он и не курил. Здесь в принципе курили мало, просто привычка к Клинту прилипла точно не в Мексике. Клинт помрачнел. Едва заметная перемена, это нужно почувствовать. Обожгло идущей от него волной сомнений. Скис и Сэм. Сгорбился, утапливая руки в карманах джинсов, и ждал. Они стояли на интимном друг от друга расстоянии: Клинту не хватало только протянуть руку и схватить за шлёвку, подтягивая к себе, как дешёвого хастлера. Сэм поморозился от подобных мыслей. На него весь вечер (и кусочек ночи) смотрели сквозь сигаретный дым пошло, полюбовно. Не то как на хорошую голову, не то как на шалаву. Всё не так с Клинтом. Но он совсем не Лу — ни характером, ни мыслями. Он троянский конь под отглаженной рубашкой. К таким нужно присматриваться в ответ; они отличные психологи. И Сэм клал зарубку, второй раз: не спускать, не прогибаться, следить, держаться. Красный свет. — Вот и хорошо, — ответил Клинт с промедлением. Даже если эти костоломы записали Сэма в «свои люди» — он оставался сам по себе. Странствующий в поисках нирваны Тараканий Бог, безжалостный Реактивный Сэм. Забавное прозвище. Как будто Клинт действительно фанател от комиксов и американской поп-культуры. Вот только Сэм сразу их предаст, едва запахнет жареным, и уйдёт, оставив хаос в чужом доме. По крайней мере, он так хотел, ещё живущий на топливе детской обиды. Или лишь заставлял себя хотеть. Идеалы — верил ли он в свои идеалы? Создавал их? Или только казался? Что будет — было — на самом деле, решат свыше. Клинт быстро докурил, швырнул окурок в собственную тень — он тут же рассыпался оранжевыми угольками. Сел назад, не прощаясь, и Тойота влилась в редкий ночной поток.

***

Утром Сэма забрали. Забрали и паспорта. Тараканов собрали в тесном душном микроавтобусе. В салоне несло терпким потом, мерзким освежителем-ёлочкой, пылью, бензином — всё смешивалось, становясь тошнотворной вонью. Из приоткрытых окон тянуло свежестью в противовес, скользил ветер по лукавым лицам. Стояла натянутая, почти ощутимая физически тишина. Спутником были только проезжающие мимо машины, грохот плохой дороги, изношенных амортизаторов, да тихое-тихое радио у водилы. Разговаривать никто не пытался. Неслись как на скотобойню, быстро и молча, знакомые со своей судьбой. Парень, севший рядом, показался Сэму ровесником. Такой же молодой дурак с горящими глазами, щуплый, без заметного лица. Он не выделялся на фоне, он с ним сливался, притихший, разглядывающий собственные ноги. Все они сливались, на самом деле. Кто-то помладше, кто-то постарше. У кого-то руки пестрели наколками — и рядом абсолютно чистые, не запятнанные тела. Это привычно. Люди, с которыми приходилось тереться бок о бок, были в татуировках, будто залитые чернилами карты. Вся жизнь на теле, все послужные — один Сэм чистый, совсем без истории. Только с мыслью, как будет смотреться «Харе Кришна» на плече. И Сэм также ехал хамелеоном, опустив голову. Смотрел на потёртые кроссовки. Это проверка на верность и прочность. Сорвёшься ли, оправдаешь ли ожидания на мелком деле. Как проявишь характер. Есть ли в тебе стержень. Клинт не хотел подпускать к себе парня с улицы, оно правильно. Логично. А пиздоболом, пусть и очень талантливым, пожертвовать никогда не жалко. Прикопать за городом полуживого, и всё — нет и не было никакого Реактивного Сэма в этом мире. Выезжали из города сквозь одинокие трущобы. Мелькали на фоне пальмы, поднималось красное солнце. За микроавтобусом упрямо тащился тонированный пикап, за пикапом ещё пара пешек — неспокойные времена требовали лишней осторожности. Хотелось спать. Хотелось выдохнуть. Карма пришла в гости за мелкие грешки прошлого, шутил про себя Сэм. Откидывался назад, на протёртый подголовник, закрывал глаза — взывая к кому-то свыше. Харе Рама, Харе Кришна. Вот бы ты услышал меня и в этот раз, кореш. Прошёл час, а может полчаса, а может, и все полтора. Сэм не носил с собой часы или мобильник; здесь могли пырнуть и ограбить любого. Он очнулся в свежих зелёных горах. Горы окружили их со всех сторон, а отсыпанная песком тропинка ползла вверх, постепенно сужаясь. Проехать вверх невозможно, узко, опасно. Тогда всех закономерно сгрузили с транспорта и как бы подгоняли кнутом. Вместо кнута — оружие. Вместо кобылы — орава потерявшихся по жизни тел. Как оказалось, в пикапе ехал свинопас-Линкольн. Он нелепо слез с подножки, толстый и неповоротливый, и сразу выхватил белыми зубами сижку из пачки. — Дальше только пешком, — затем Линкольн пытался шутить перед толпой заёбанных и охочих до криминала свиней. — Ходить пешком полезно. Линкольн объяснял правила игры, вернее, запугивал незрелый молодняк: если кто-то выёбывается, стреляй по ногам; если выёбываться начнёте вы — палить будут по вам. У нас тут всё схвачено, у каждого в кармане по заветному четырёхлистнику и по божке на горячей линии. Выёбываться Сэм и не думал. Притворяться покладистым и верным, подлизаться к псевдоамериканской братии. Как работа под прикрытием, только без прикрытия или страховки на лям — это ты, живой и настоящий. Что там лепишь у себя в голове, никого не волнует. Пороки всегда лопались резко, как гнойники. До поры до времени можно игнорировать, пока не разовьётся сепсис. Тогда уже всё. Могилка и нагретая мексиканским солнцем земелька. Сэм чувствовал себя странно, когда натянул козырёк кепки на самые глаза, прислушиваясь к монологу Линкольна. Как бы отгораживаясь от лишнего. Все выслушали инструктаж, не мигая. И свора татуированных мужиков, и тот молодой парнишка, и Сэм. Всунули каждому в руки «калашников» — инструмент дипломатии, убеждения, силы. С «калашниковым» придётся жрать, срать, спать и жить. Таскать на своём горбу, вешать на пузо. Приятная тяжесть оружия в руках — не утончённого, холодного — а символа кровопролитной войны. Тогда Сэм подумал, отходя обратно к толпе, что никогда не стрелял по людям. Никогда не стрелял по-серьёзному, в целом. Только в тире или за городом по бутылкам, забавы ради. Запах пороха не застывал в носу, звон очереди не бил по ушам. Сэм войной не занимался, не продавал её, как это делал Клинт — но был готов мириться с любым дерьмом, если наверху ждал святой Грааль. Несколько человек, вооружённые покруче новоизбранной толпы, повели по тропинке. Сэм плёлся позади. Автомат давил на непривыкший позвоночник, да и мысли в башке крутились самые разные. Как крутился рядом тот юркий пацан. Будто он хотел завести разговор, но то ли не находил удобного момента, то ли ссался, то ли ещё что. Народ впереди потихоньку перешёптывался, проверяя конвой на слабо. Конвой прислушивался, однако молчал. Да и безобидные шутки про «а не сидели ли мы в одной камере» едва ли могли кому-то навредить. Работа такая, что заранее одной ногой в могиле — как не напрягаться? Вот и снимали напряжение, разговаривая о близком сердцу. Сэм ещё немного понаблюдал за обстановкой, пока не открыл рот сам: — Эй! Пацан едва заметно взглянул на него. Но быстро отвернулся, словно обращались к кому-то ещё. — Ты специально вокруг меня ходишь? — и Сэм же продолжил его тревожить, начиная раздражаться. Во-первых, работу выполнять легче, если с кем-то подружиться. Во-вторых, сплетни про Клинта или его товарищей лишними не будут. В-третьих… У Сэма с друзьями особо-то и не ладилось. Редко найдёшь кого-то, кто готов исключительно светить, а не один свет принимать. — Вообще-то, да, — пацан ответил, становясь вровень, — кажется, мы ровесники. — Не кажется. Пожалуй, веская причина держаться рядом. По этой же причине Сэм обратил на него внимание в автобусе. Теперь он заметил, что, наверное, парень чуть моложе — лет восемнадцать, не двадцатник с хвостиком. Нервничал, разговаривал дёргано, сам весь несуразный, хилый. Попасть сюда с такими качествами надо постараться. Тем не менее, этого чувака Сэм не знал так, как его знали Линкольн или сам Клинт. Возможно, перед ним готовая боевая машина. Он и сам садился на очко. Что там, на горе? Кто ждал? Мужиков, идущих впереди, припугнули конвоиры за чересчур громкие разговоры; пацанчик прокашлялся, шепча: — Давай потом. Нельзя не согласиться. Решение верное. Наверху ждала деревушка. Такая, в которой даже радио было чудом техники, не то что телевизор или мобильный телефон. Забитые чумазые фермеры, увидев пригнанных людей с автоматами, разом напряглись. Забегали, как насекомые, шмыгая в свои норы. Норы — кривоватые дома из дерева, хлипкие, неказистые, обмазанные какой-то грязью. И сами жители напоминали Сэму хоббитов, чью жизнь внезапно потревожили. Вокруг прогуливались козы, щипали стоптанную траву, а дети бегали мимо них, и детям было смешно, весело. Всех здесь жалко, но больше — лишь себя. Кто-то, старый и смелый, подхватив приказы конвоиров, погнал фермеров на работу. Вскоре за ним загудела вся толпа, поймала хороший заёб (или испугалась); словил это настроение и парнишка рядом, и сам Сэм. Нужно подстраиваться. Влезать змеёй во все дыры. А за поселением, — совсем рядом, стоило лишь пробраться через редеющий лесок, — раскидывалось здоровенное поле. Такое огромное, что, подумал Сэм, его можно увидеть со спутника. Головки мака колыхались на ветру, налитые, как бычьи яйца. Всю эту херню нужно собрать. Работы много. Огромное, нахуй, поле. Не то что помочь Мурасаме срезать капусту. Это опасный собачий труд. Не безобидная капуста и разговоры о смысле жизни. Ещё никогда Сэм не чувствовал себя так странно. Противоречиво. Он ходил меж полей, лениво наблюдая за чужой работой, но на деле раскладывал: всё началось с точки невозврата. Дальше была обида. Затем мысли. Движение вперёд. Капустное поле. Неожиданная правда, интересные встречи. И всё откатывалось назад. Где он находился сейчас? Двигался вперёд? Приехал к уборке урожая? Если мыслить рационально, многое казалось смешным и нелепым. Особенно постоянно искать символизм там, где его не должно быть. Символизм, предсказания, опасения — реально найти везде, в любой раздавленной букашке. Но было жарко, было скучно, а руки уставали держать автомат наготове. Напекало беспокойную голову. Реактивного Сэма несло не в ту степь, и ему оно нравилось. Чувствовать опасность, превосходство, звонко выёбываться, обнажать клыки. Реактивный Сэм был их парнем. Он, может, даже умел тасовать колоду карт ловко и по-пацански, перекидывая стопочки. Был азартным мудилой, играющим исключительно на деньги. Жрал мескаль сразу одним глотком — под удивлённое «нихуя се!». Конечно, таким Сэм никогда не был. Но старался натянуть на себя эту шкуру. Оставшийся в бразильской земле Лу никогда не знал его таким. Знал щенка-Родригеза, которого научил слишком многому. Играть в карты, пить мескаль, давать в жопу. Принять переданные знания или нет — выбор Сэма. И Сэм сделал выбор.

***

Того парня звали Хавьером. По крайней мере, он так представился, а Сэму этого вполне хватило. Хавьер оказался жутким болтуном. Пиздёж из него лился водопадом; у него были десятки, сотни, тысячи историй обо всём и про всех — он только и делал, что подыскивал удобные моменты, чтобы подлететь из ниоткуда и начать трепаться. Маленькое солнышко в этой ебучей дыре. Хавьер Сэму понравился. — Ты как сюда попал, кстати? — спросил он каким-то вечером. Одну партию охраны меняли на другую. Их свозили обратно в город, каждый раз на разные точки. Конспирация, безопасность, «вери гуд» — одно хуёво, что шлёпать обратно до квартиры неудобно, да и местность Сэм знал откровенно плохо. Тут и пригождался Хавьер. С ним можно гулять до самой ночи, обойти все злачные места и остаться голодным. Сейчас они шли по полупустой улочке. Сегодня нигде не стреляли, ночь довольно тихая. Это хорошо. — Я искал работу, — ответил Сэм, подумав, правильно ли будет сказать так. Вздохнул: — А работа нашла меня сама. А это плохо. Сразу возникал вопрос: а чего ты стоишь, парень? Что заставило Клинта выбрать именно тебя? Но Хавьеру было похер. — Да я такой же, — радостно вторил он, будто бы нашедший родственную душу. Доверился, точно дурак. — Нам крупно повезло, наверное. Типа, некоторые так и остаются на улицах. А меня… Он мечтательно оборвался на «меня» — и сменил тему. То ли перманентно под кайфом, то ли по характеру такой. Света в Хавьере теплилось много. Молодость прощала многие ошибки. — А знаешь, чего я всё о себе? Расскажи мне что-нибудь, Сэм. — Что тебе рассказать? — Ну… Ты не местный? — Нет. Я даже не из Мексики. — Я заметил. — Хавьер повернул голову, глянул на лицо. Да, говорил Сэм ещё не суперски, это он и так знал. И, возможно, в нём жило нечто, видное лишь со стороны. Такое нечто реально найти в каждом. — Что-то в тебе… Непривычное. Длинные волосы? Лицо? Манера речи? Одежда? Вроде, он был обычным, когда не махал самурайским мечом. Сэм хитро посмотрел на Хавьера исподлобья, затормозив около фонаря, и сказал по-японски, иронизируя: — Может, дело в том, что я знаю не один язык. Хавьер, чмокнув губами, остановился и открыл рот: — Охуеть. — Да. — Он развёл руками, возвращаясь к испанскому языку. — Моё увлечение. Что в нём было японского, кроме намешанной крови в их роду, Сэм не придумал. Просто ещё в детстве заставил себя верить в исключительность, и подвиги ему когда-нибудь обязательно достанутся. Самураи люди благородные, а в шпану-Родригеза благородство вложить не успели. То, что пытался вбросить в пустую башку Мурасама, уже не могло туда вложиться. Поздно, опоздали. К нему приехал готовый человек, а не четырнадцатилетний пиздюк, которого надо натаскивать, как собаку, на команды. Натаскивал Хорхе. На мокруху и особую бандитскую честь. В Японию Сэм приехал сформированный, обточенный слиток. Надрессированная псина. И сколько эту псину не отучай ссать в угол — она к привычкам вернётся. На текущем витке Сансары псина висела в пустоте, нигде не нашедшая себя. Бегала по кругу за мифической палкой. Делай себе имя, рисуй себе честь. Плохие люди получат по заслугам. Уже нет гнева, жажды мести. Он превратился в поиск нирваны, если говорить красиво. Жажда давно испарилась, головой Сэм понимал: ему нужно быть хоть с кем-нибудь. Банальная потребность в общении, доме, защите. Желания, стоящие в низах воображаемой пирамиды. Переступив черту, назад уже не возвращаются, а вертятся, будто сдыхающие в колесе хомяки. Сэму просто нужна работа. Просто. Работа. А злиться, врать и бить морды — всё, что он умел. — Никогда бы не подумал, — продолжил сияющий, будто бы зачарованный, Хавьер. — А что ты сказал? Вопрос с подковыркой, на который ожидался такой же каверзный ответ. Сэм подыграл: — О том, какой ты вонючий педик, очевидно же. Хавьер заржал и шутливо ткнул кулаком в плечо. — А если серьёзно? — Что я знаю несколько языков. Правда. Честно. — Бля, а скажи всё-таки про педика! Он сказал. Стало легко и весело, словно всю жизнь не хватало именно этого, дружбана по возрасту. Туповатого, легкомысленного. На той же волне. А скажи, как будет «я твою мать ебал». А скажи «собачье порно». А скажи то, а скажи сё — что ещё можно стребовать с человека, знающего японский? Локальный и сложный язык, это вам не перескочить с португальского на испанский за несколько месяцев. Свет от удивлённого Хавьера шёл тёплый, искренний; Сэма оно необыкновенно радовало. Редко встретишь такого человека в этих кругах. Все тускнели, ломались. Вопрос времени. Пока есть — надо брать. Затем путь делится на два: либо в могилу, либо наверх. На перекрёстке, около автобусной остановки, они с Хавьером распрощались. Сэм шёл до съёмной квартиры через ряды домов, похожих больше на коробки; разукрашенных в яркие граффити и просто серых, облезлых. Тусклые фонари светили через один, разбитые либо без лампочек — пятнышки света тёмного тараканьего мира. Шастали тени по подворотням, сидели тени в неприметных заведённых машинах. Не было страха, лишь отголоски естественной эйфории после хорошей прогулки. Здесь, на земле Клинта, тебя не тронут. Клинт за тебя попросил — у Христа ли, или у тётушки-Смерти. Смерть здесь уважали. Угощали пивком и сигаретами. Маленький алтарь Смерти с дороги затащили в помещение магазина на ночь, убрали с улицы все цветы, и фигурки черепов — расписные, разрисованные яркими цветами, — скалились из глубины комнатушки. Сэм не раз видел, как лавка выглядела днём. Как выстраивались в очередь, чтобы дать Ей одолжение. Но сейчас он чуть затормозил, проходя мимо, будто бы показалось что-то странное в мутных окнах. Или не показалось. Сквозь пыльное стекло было видно, как в глубине комнаты подсвечивались черепки, разрисованные люминесцентной краской. То ли три. То ли четыре — четвёртый прятался в углу — или вновь чудилось. Поставленные в ряд, улыбающиеся мёртвые братаны. Три головы, три жизни. Сэм посмеялся себе под нос, да пошёл вперёд. Светящиеся в темноте черепа — а хозяин лавки явно знал толк в продаже хуйни. Дома Сэм развалился на матрасе и, не включая света, включил сразу телевизор. Ел раскисшее тако из холодильника, купленное в кафешке навынос, листал ежедневник, записывал мысли. Мыслей за день рождалось много, хороших и не очень. Некоторые становились мечтами, оставались на потрёпанных страницах словами «чувствую, скоро всё будет заебись». Сэм, никогда не ведущий полноценных дневников, решился раскладывать мусор с головы по полочкам, чтобы не теряться. Как-то структурировать две личности. Отделять образ. Реактивный Сэм мог забывать, каким догмам следовал. Или это требовалось настоящему — та мысль, о которой стоит умолчать. К Тараканьему Богу добавилась приписка: «Тараканьего Бога привлекает исключительно тьма. Тараканий Бог — жрец темноты — приходит из ниоткуда». Тараканий Бог продолжал работать. Крутиться в колесе не то белкой, не то дохлым декоративным хомячком, не то простым домашним тараканом. Но тараканы света боялись. Тараканы разбегались, когда ночью зажигалась лампочка. Сэм не хотел превращаться в насекомое, он закидывал на такие роли окружающих. Сам же наоборот стремился наверх, к солнцу. Даже если оно смертельно обжигало. Тараканы вообще существа противные. Их по квартире сновали целые полчища. И так у всех, должно быть, по всей Мексике; страна криминала, маковых полей и крови. Хавьер, как и он сам, повяз в этой грязи. Ставить себя на одну с ним ступень не совсем правильно, потому что ещё трепалось в голове ощущение, словно есть тысячи опций Клинта наебать — и не проглотить крючки вброшенных удочек. А конура у Хавьера тесная, дрянная, Сэм там бывал. Хавьер жил с семьёй, пытался зарабатывать деньги и врал, что нашёл нормальную работу. Отчасти Сэм понимал, почему приходилось врать. Развилок много, но все — в могилу. Лишь иллюзия выбора, свободы. Пасти фермеров на маковых полях, стоять с сумкой, доверху забитой дурью, щемить ублюдков, отстёгивать долю с бизнеса — да тут каждый первый человек Клинта. Жизнь Хавьера — нихера не то, за что хотелось бы уцепиться. У Сэма свои дела, у Хавьера свои. Справедливо? Вполне. Это было удобной позицией. Враньё многим спасало жопу, ему в том числе. Здесь же Сэм ловил себя — он такой же пиздобол, просто у него не осталось семьи, и врать больше некому. Он не разбирался в природе лжи, собственной или чужой. Он убеждал себя: мир не страшный, он один большой дом. Найди лампочку, под которой приятно жить, или тебе придётся стать таким — для самого себя. Сэм пока не знал, как. Только вздыхал и двигался дальше. Прошло несколько месяцев. Мак — тугие яйца — давно срезали и укомплектовали. Куда шёл продукт, в Америку или Европу, никто не задумывался, да и не обсуждали. Очевидные вещи, не стоящие душевных мук. Бадягу всё равно варили не здесь. Здесь только подгоняли тараканов взбадривать почву для следующей партии. Дело это легко приедалось, многим нравилась небольшая власть в руках. «Калашников» говорил сам за себя. Лучше, чем шуршащие песо или сразу — манящий американский доллар. — Не хотел бы уехать отсюда? — однажды поинтересовался Сэм. Был перерыв. Сэм лежал на земле, жёсткой полусухой траве, смешно дёргая закинутой на согнутое колено ногой. С кепкой на лице, укрывшийся от жестокого слепящего солнца, вспотевший, уставший — но отчего-то спокойный. Хавьер сидел рядом с какой-то художественной книжкой; в потёртой соломенной шляпе, будто техасский ковбой. Где нашёл эту дрянь — не признавался. Точно стащил со свалки или отцовской кладовки. — В смысле? — Хавьер повернулся, Сэм отодвинул кепку с лица. — Вообще или в другой город? Штат? — В Штаты. Он наклонил голову в ожидании реакции. Хавьер задумчиво поджал губы. — Да ну, — и сразу отмахнулся, — мексы в Штатах нахуй не нужны. Мы и здесь хуй кому нужны. — Но Клинту мы уже пригодились. — Клинт… Не знаю, что Клинт. У него свои проблемы, я думаю. Здесь же Хавьер воровато оглянулся по сторонам, особо пристально всматриваясь за спину. И прошептал, напрягшись: — Я тут на днях подслушал, что он вообще пидорас. Сэма вдруг пробило на искренний смех — но так, чтобы никто лишний не услышал. Конечно, про босса так говорить не принято. Такое себе мог позволить только шнырь Хавьер — и то вполголоса. Он будто бы наконец нашёл человека, с которым можно поделиться вкусной сплетней, и почему-то Сэм попал в эту категорию. Не то чтобы он жалел. Не то чтобы не догадывался о секретах Клинта. — Оно заметно. — Разве? — Ну, как он говорит. Повадки. Манера. Я с ним общался. Выражение лица Хавьера поменялось с напряжённого на любопытное: что, прямо на аудиенцию позвали? — Вверх пойдёшь, — с неопределённой интонацией ответил он. Или радостной, или наигранной, прикрывая презрение. Наверх нужно всем. Но у Клинта, очевидно, где-то в голове есть своя система подбора. Откуда только Хавьер взял эту хуйню? Откуда Сэм и сам понабрался голубой хуйни. Клинт буквально не делал ничего такого, чтобы порождать подобные сплетни. Просто человек в себе, с ебанцой, общительный и творческий. Либо они оба выдавали желаемое за действительное и не могли объяснить, почему. Вернее, не мог объяснить Сэм, и запускался барабан ненужных мыслей. Стало до блевотины горько. Перерыв в тот день пролетел незаметно.

***

Клинт пригласил к себе в октябре, когда Сэм уже не вспоминал ни сплетню про пидорство, ни его самого. Близился День мёртвых — яркие рыжие и красные муляжи бархатцев всё чаще мелькали на замызганных окнах. Искусственные черепа, разрисованные цветочными узорами, улыбались, выглядывая с прилавков. Из маленькой лавочки со смертью исчезло три — либо четыре — светящиеся головы. Трое братанов, три жизни. Или четвёртый, скрывающийся в темноте. У Клинта действительно имелось… Своё место, замаскированное под тату-салон. Такое место, какое просто идя по улице не увидишь; спрятанное в глубине лабиринтов железных заборов и крепких дверей, неприметное, душное. Здесь тяжело дышать и валил дым из ржавых труб. Конечно, салона никакого не было, это всё конспирация. Татуировки — не про Клинта. На стенах комнатушки висели постеры, выцветшие, потрёпанные: банка супа «Campbell» на красном фоне с коммунистическим серпом и молотом в углу, кривоватая реклама телефона «Панассоник» (сделать её либо спешили, либо не умели; на фотографию мегаполиса вместо одной из высоток вставили обрезанную картинку трубки), афиша «Криминального чтива» с Умой Турман. И что-то ещё, десятки раз ободранное и переклеенное с места на место. Всё похоже на то, словно у кого-то не было денег наклеить нормальные обои. А может, так проще чистить стены от всякой срани. Сэму показалось, будто он попал в притон, здесь даже пахло чем-то неприятным. Ума Турман ехидно пялилась из-за спины Клинта, а перед глазами чётко возникал образ её героини, обблёванной и под кайфом. И ни одной машинки для тату. Из опасного — обычный канцелярский нож, лежащий на столе в куче мусора. У Клинта не было цели спугнуть. Ему надо подсечь пойманную рыбку. Клинт был одет в пёструю полосатую рубашку с коротким рукавом. На шее у него блестела золотая цепь, вокруг которой расплывалась красная полоса аллергии. Тут же Сэм понял, что цепочка была вовсе не золотой, а каким-нибудь крашеным сплавом. Но почему Клинт носил именно дешёвую бижутерию, даже не мог предположить. Наверняка шуршащих бумаг у него — как говна. Хороший понт дороже денег. Качественный пиздёж на вес золота. Пожалуй, их работа заключалась именно в этом, и цепь как бы была лишним подтверждением. Щеманут в углу — не жалко отдать. Пошутить над пиздюками, что от безделья вооружались балисонгами и грабили слабаков толпой. Клинт посмотрел на Сэма строгим взглядом. Оценивающим. — Ты хорошо справляешься, — утвердил он. На обшарпанном рабочем столе, под клинтовской рукой, лежала толстенная чёрная папка, а под ней ещё несколько маленьких, тонких. — Пришло время поработать вместе. Что сложено в папки? Такие же рекламы, содранные со стен? Чьи-то похоронки? Таблицы, всевозможные учёты? — Меня с самого начала заинтересовали твои навыки. То есть, что ты охеренно машешь мечом, мне и так было понятно. Скорее, как, откуда и зачем. Откуда пошло увлечение рекламой, Клинт работал в этой сфере? Почему он такой… Ебанутый? Другим словом его трудно описать; Сэм привык быть грубым. Сэм что-то отвечал невпопад, как ему казалось, думая больше о вещах второстепенных. Всё здесь выглядело очень странным, никак не желая меняться в глазах смотрящего. Клинт — всего-то очередная фигура этого сюра. — Ты же не просто так этим заинтересовался. — Клинт порыскал по карманам и залез в стол, пытаясь найти сигареты. — У тебя изначально была цель. — Цель сделать имя, — аккуратно поправил Сэм. Клинту эта ложь понравилась, он кивнул. А сигареты в карманах и ящике не нашёл. — Тогда мы друг друга хорошо поймём. Клинт тонко чувствовал людей, оно угадывалось. Ехидный мерзавец. Умелый пиздобол. Поэтому к нему тянуло; он лампочка для мух. Мушиный повелитель. И Сэм вновь увидел себя, стоящего на одной из точек колеса Сансары. Образно, конечно — он любил метафоры, умел создавать их без наркоты, как человек творческий. Да и в Клинте, может, подвоха не было. Творчество помогало справиться с жизнью. Сделать вдох. Сэм понимал, чего он стоил, и понимал: поиграть в эту игру будет интересно. Всем нам надо занять ячейку в обществе. Жизнь, до которой дотягивались единицы. Клинт потянулся к своей папке, шлёпнул её на край стола. Открыл, пролистал несколько файлов — это всё были яркие картинки — и достал один лист. Сэм присмотрелся. Ни Клинт, ни ещё какое-нибудь кабанье рыло, наседающее сверху, не употребляли — чистые были, не доебаться. Отработанное поколениями правило. Дилер товар не пробует. Но иногда они все исполняли такое, что впору было задуматься, сколько на самом деле шишек эти люди выкуривали за неделю. — Оцени. Ему передали рисунок. Концепт, как говорили копирайтеры, криэйторы, и ещё кто-нибудь на «к». На бумаге был изображён человек — то ли плагиат Терминатора, то ли какой-то выдуманный лично Клинтом киборг. Лицо Шварценеггера, но более уродливое, с огромным лбом. Тело в броне наподобие штурмовиков из «Звёздных воин»: какой-то костюм, очерчивающий мышцы, но несуразный и как будто вдохновлённый средневековьем и фильмами про будущее одновременно. Сэм нахмурился, рассматривая нарисованного человека, и надпись «за наномашинами будущее» (с припиской «возможный слоган») под ним заметил не сразу. Пожалуй, Клинт всё-таки торчал. Плотно и основательно. — Позволь спросить… — начал Сэм, но его перебили. — Просто интересуюсь мнением молодёжи, — лёгким певчим тоном пробормотал Клинт, — слышал о наномашинах? — Нет. Он вытянулся, чтобы забрать лист из рук Сэма. — И я хуёво слышал, — продолжал попутно рассказывать Клинт, вставляя рисунок обратно в папку. — Но, говорят, ещё несколько лет — и мы все сможем стать такими. — Как на картинке? Клинт щёлкнул пальцами. — Точно. И это надо будет продавать. — А что есть наномашины? — Технология, которая гарантирует тебе бессмертие. Мгновенная регенерация. Отключение от боли. — И всё это с раскрытыми веером пальцами. Сэм вспоминал, что слышал о подобных вещах. Вещи эти использовались где-то далеко, на войне — и, походу, им там и следует оставаться. Ничего дельного не выйдет из того, если кто-то вроде Клинта обретёт дополнительную силу. Чья-то чужая работа обесценится; Сэма, например. Рассказывал, конечно, Клинт очень красиво. Звонким голосом рекламщика с магазина на диване. — Не звучит как нечто, нуждающееся в рекламе. Как Сэму показалось, вещь он сказал очевидную и правдивую. — В рекламе нуждается всё, — отрезал Клинт. — Рынок перенасыщен. В покупателя надо вгрызаться. — Окей, — Сэм выставил руки вперёд, — не спорю. — Поэтому думать о том, как продать, нужно уже сейчас. Не «что» — а «как», сделал мысленную пометку Сэм. Если бы Клинт думал, что именно продавал, давно бы застрелился из-за душевных мук. — Итак, вернёмся. — Клинт сально улыбнулся. Постучал пальцами по папке. — Как тебе? Сэм воспроизвёл в голове картинку человека с концепта. Призадумался. Некто с лицом Шварценеггера в металлической броне. Яркий комиксный стиль (Клинт, признаться, рисовал неплохо). Этот некто улыбался, смотря с плаката, и продавал какие-то наномашины. Хотелось ли Сэму купить эти наномашины? Вряд ли, но залезть ради них в интернет — абсолютно точно. — Мне нравится. — Отлично, — посмеялся Клинт. — И я когда-то хотел сделать себе имя. — В рекламе? — Ага. Но ты видишь, где я. И видишь, что шансы не упускаю. Человек, подмявший под себя целый квартал (район?), хотел заниматься чем-то приближенным к дешёвому миру. Сэм не смог уловить, почему. Странное, нелогичное место. Блядский притон. В правах Сэма — делать вид, что всё в порядке. Он притворялся, будто не чувствовал снисходительного отношения к себе, особого — для особенных. Какие-то разговоры о творчестве, напутствия, тяга к житейскому. — Не хочу видеть в тебе просто приспешника, — затем Клинт сам объяснял выбор. — Тебе, фактически, придётся жрать со мной за одним столом. Если не вытирать задницу — то Сэм согласен. Он молчал, позволяя говорить дальше. — А за одним столом мы жрём с теми, кого знаем близко. Клинт вздохнул и, нагнувшись, пошуршал уже под закрытым столом, чем-то бумажным и лёгким. Оттуда он достал одну единственную сигаретную пачку, болтающуюся в целлофане из-под целого блока. Закурил. — И ты сам-то во что веришь, Реактивный Сэм? Вопрос каверзный, с иронией, двойным дном. Из разряда тех, что задавал Хавьер про японский. Нельзя сказать на собеседовании, что ты заинтересован исключительно в деньгах, как и нельзя сказать Клинту, что верил Сэм в нихуя. Нихуя стало собирательным образом, постепенно выгорающим под яркими лампами. Если сначала юному Сэму была нужна месть, подростковая, подпитанная яркими образами с медиа о чести и справедливости, то с возрастом оно сместилось в противоположную сторону. Деньги — причина, по которой мы живём. Имя — вещь, которую можно купить или продать. Он повёл плечами, разминая спину, и напечатанные на футболке буквы обтёрлись о спинку стула. «Карма из э бич». — Я верю в карму, — спокойным тоном ответил Сэм, чуть зыркнув исподлобья, как делали в кино. Брал на понт. — Карма стоит выше всех нас, тараканом ты ползаешь или восседаешь над. — Хорошо сказано. — Клинт снова, как в ресторане, махнул рукой, развеивая сигаретный дым. — А я вот верю в то, что продаю смерть. — Героин? — И да, и нет. Вопрос глубокий, но его нет нужды объяснять. Со временем придёт. — Он затянулся, выкуривая до фильтра, и раздавил окурок о стоящую на углу стола жестянку «Нескафе». — А карма… Это чё-то восточное. Карму не купишь и не продашь, она просто как понятие существует. Понятие же удобно натянуть. — На ту же смерть. — Сэм не предполагал, а именно утверждал. — Это уже как тебе захочется. Хоть на хуй. Клинт прокашлялся, открыл ящик в столе, достал небольшую стопку паспортов. Быстро проверил каждый — чтобы последний кинуть в сторону Сэма. Сэм не понял, почему он хранил паспорта именно здесь. Почему вернул обратно. Доверие? Коварный план? Затем ударился в размышления: так далеко не заходила ни одна пешка, работавшая на полях. Они просто не окажутся в этом месте. Его усиленно пытались расположить к себе. Закинуть под крыло. С ужасом пришло чувство, что бежать совершенно не хотелось. Убегая, он обязательно где-нибудь засветится. А дальше — тьма. — Начинается твоя новая жизнь. Но мы сработались, не правда ли? — Сработались. Наконец, Клинт встал и прочистил горло, подтягивая светлые брюки. Протянул руку, и Сэм поднялся следом, принимая рукопожатие. Из подворотен Сэм вышел загруженный лишним и заёбанный. Он ненавидел, когда его заставляли сомневаться, говорили с ним загадками, обходили отправные точки — у Клинта оно отлично получалось; лучше, чем у кого-либо. Пожалуй, так умел только Мурасама, и они вдвоём в голове Сэма отложились половинками Инь и Ян. Белое, чёрное. Вмешивалось серое. Сраный слизень Хорхе говорил о бизнесменах, которые заставят во всём сомневаться. Каким бизнесменом был Клинт, твою мать. Он явно не торговал весёлыми черепками в преддверии Дня мёртвых — а выбивал черепки из чьих-то живых тел. Сэм старался не думать о том, куда вляпался. Куда вообще оказались смещены его идеалы. Был он — или казался. Реактивный Сэм мог стать кем угодно. Он остановился у будки телефона-автомата, набрал Хавьера. Всё услышанное за вечер требовалось переварить. Где-то рядом играла гитара — скорее всего, просто с динамиков — и рёв разогретого двигателя приглушил все звуки. Хавьер сильно удивился, увидев мотоцикл, совсем как ребёнок. Центром его своеобразного внутреннего мирка вдруг стал старый уже чоппер, и Сэм обратил внимание, как вычурно мотоцикл смотрелся на фоне закрытого двора. Совсем рядом стояли вёдра, в которых народ стирал шмотьё. Вырыта искусственная канава, откуда брали воду. Нищета, схороненная злоба внутри каждой любопытной морды — а кто-то чужой прикатил на блестящем драндулете. Некрасиво. — Вот это аппарат. — Глаза у Хавьера неестественно блестели, либо так казалось. — Твой? — Мой. Но был отцовский. — Круто, — он многозначно цокнул языком, опускаясь на корточки, — пиздато. А тюнинговать не хотел? — Хотел. Но как-нибудь потом. Пусть это будет иметь какой-то символизм; Сэм хотел связать рисунок со светлыми временами. С новой главой в жизни. Вот только после такого старта он рисковал заехать на этом мотоцикле прямо в гроб. Да, сейчас душа совсем не лежала к исполнению детских мечтаний. Тоскливо встряхивать прошлое, воспоминания сжимали глотку. Душа лежала к низкому и мерзкому. Он всё-таки спустил жизнь с ручника. Дом Хавьера также заполняли предпраздничные декорации: поселились черепа на комоде, где стояли фотографии родственников (логично, умерших), и горела в полумраке наполовину стаявшая свеча. Отчего-то это казалось уютным и отталкивающим одновременно. Культ смерти не так пугал, когда находишься вдали от неё. Но Сэм тётку-смерть знал как родную. И, поднимаясь по узкой лесенке на второй этаж, испытывал совсем противоречивые чувства. — Мать и сёстры уехали на пару дней, — объяснялся Хавьер, ногой задвигая в угол детский велосипед. — Я тут… Балдею. Он долго подбирал слово. Комната как комната, тесная, заставленная мебелью: двухъярусная кровать, комод, шкаф, свалка игрушек, воткнутая в угол гладильная доска. Маленький телевизор с антенной наверху, он стоял прямо на полу. Шёл рябью какой-то сериал. Тараканник — в Мексике каждый первый дом такой. — По тебе видно. — Сэм, не спрашивая разрешения, сразу сел на кровать. — Что, прямо палюсь? — нервно усмехнулся Хавьер. — Дёрганый. — Бля, есть такое. Ну, это кислота, пройдёт к утру. У меня сейчас весь мир на два тона ярче, понимаешь? Дело, оказывается, было не в характере Хавьера, а в его сакральном желании забалдеть — поэтому он был говорливый и дёрганый, слишком много знал и охотно впитывал новое, будто губка. Такие лампочки долго не живут, пусть и светят ярко. Он сел рядом, сразу падая набок, чтобы достать из-под матраса маленький ежедневник. — Вот по телеку идёт хуйня про Коломбо, — весёленьким голосом ворковал Хавьер, — а я даже не в курсе, Коломбо ли. Или мне кажется. Или там чё-т другое. Сэм всмотрелся в сероватую картинку беспечной Америки. Носатый мужик с аккуратной укладкой действительно выглядел как Коломбо. — Вообще-то, это так. — Тухлый ты какой-то, Сэм. — Хавьер пролистнул несколько страниц; в последний момент поймал ногтем скатившуюся вниз марку. — Чё расскажешь? Марка изначально была поделена на четыре квадратика, один уже аккуратно отрезан. — Клинт предложил работать телохранителем. — Прям предложил? — Приказал. — Ебать, так это ж круто! — Ну, как тебе сказать, — он лёг, откинувшись назад и положив руки под голову, — он перед этим мне втирал что-то про рекламу и смерть. Хавьер резко встал, удерживая раскрытый ежедневник в руках, и подошёл к комоду. Там взял канцелярский ножик, педантично ополовинил марку ещё раз. Сказал Сэму: — Потому что пидорас. Но я тебя поздравляю. Дальше только наверх. — Или в могилу. — Или в могилу, — на удивление, Хавьер поддержал этот настрой. На глазах закинул в рот кусочек марки, ничего не стесняясь, размусолил языком и зачем-то потёр пальцем по дёснам. — Будешь? Сэм вздохнул. У Лу всегда отказывался, как бы хуёво не было. — А давай. Что с ним стало? Уже неважно. Блядство действует на мозг деструктивно — а мочить людей куда хуже, чем убивать самого себя. В конце концов, он реально когда-нибудь сдохнет. Причина — лишь условность, этому научил опыт Хорхе. Надоело врать себе, будто к Хавьеру он завалился не за этим. Наверху всё видели. И раскидали карты по-своему. На четвертинке марки была нарисована нижняя половина лица Джорджа Вашингтона; это Сэм узнал, потому что все знали, как выглядит доллар. Он немного засомневался, когда разжёвывал передними зубами вашингтоновскую челюсть. — Это билет в Штаты, — пошутил Хавьер, укладываясь рядом. — Так и называется. Сразу хуёво не стало. Скорее, хуёво было только потому, что Сэм почему-то нервничал. Потом Коломбо действительно стал ярче. Хавьер что-то пиздел в пустоту, сил и желания его слушать не было. И закрутился водоворот. И грянул шторм. Погас свет. Нет никаких ярких описаний, нет сил их подбирать. Открыв глаза, Сэм увидел ночь. Обычную ночь, когда просыпаешься в тёмной комнате, чтобы выпить воды или сходить поссать. Ночью — логично — уже не работал телевизор. Храпел кто-то рядом. Сэм привстал на локтях, вглядываясь в темноту. Чернота — хоть глаз выколи. И в этой темноте он вдруг совершенно отчётливо увидел силуэт. Человеческий, но не совсем: как будто на человека сверху натянули броню, пародирующую что-то уже существующее, и точная мысль всплыла яркими буквами на табло — терминатор с плаката Клинта. Силуэт медленно подходил всё ближе и ближе, светлея. Светлея в темноте, словно теплился свет в какой-то определённой точке — и нарастал, разгорался, становился жгучим до боли в глазах. Сэм окончательно сел, вытирая ладонью пот. Стало холодно, несмотря на жару, и очень страшно смотреть на непонятное существо прямо перед кроватью. Какой-то частью мозга Сэм понимал, что это происходило лишь в его голове. Но физику не остановить. Тело — камень. — Кто ты? — он осмелился спросить. Когда человек подошёл совсем близко, Сэму захотелось кричать; он понял, как ощущается выражение про застывшую в венах кровь — на себе. Неведомая ебань носила на себе лицо его отца. — Отец? Блядь, папа?.. Неведомая ебань, судя по всему, в рамках его глюков не должна говорить — она будто бы из ниоткуда достала клинок — и направила чётко в живот. Сотканный из света, искрящийся, клинок. Скрутило органы. Окатило ледяной волной. Тело стало ватным, башка раскалывалась. Что-то бухнулось вниз, а время растеклось как хороший густой мёд — и тянулось, и легче не становилось. Сэм, подыхающая рыба, шлёпал губами: — Да что за хуйня… Нечто с лицом его отца сорвалось с тормозов: начало остервенело бить мечом в живот. Он пришёл убивать. Убивать, притворяясь кем-то другим, оболочкой, костюмом. Убивать — потому что перед кармой равны все. Но единственное, о чём Сэм думал — когда он проснётся. Заливало кровью миленькие простыни в розовый цветок, звенело в ушах, горело в кишках. Кажется, Сэм хватался за чьи-то руки, выворачивая кожу, орал, рыдал и молился богу. Харе Рама, Харе Кришна. Отключите это, ёб вашу мать. В какой-то момент лицо этой хуйни растеклось, словно восковое: потекло вниз, шлёпнулось на пол кровавой массой. И вместо старого лица сформировалось новое. Лицо с рисунка Клинта. Тот мерзкий мужик с высоким лбом. Затем он стал Хорхе. Ещё здоровым Хорхе, что привёз его на кладбище к своей же жертве. Сэм орал. Орал что есть сил, до хрипа и першения в горле. Горло горело. Он рыдал, перекатываясь по кровати, — весь липкий от пота, в крови, развороченный шмат мяса вместо человека. Так хотелось зажечь свет, чтобы рассеять эту нескончаемую тьму. Галлюцинация рассыпалась в тараканов. Только звякнула окровавленная катана, упавшая на пол. Не было на самом деле ни раны, ни крови, ни мифических существ. Вывернутая наизнанку душа. Сэм проснулся в этом мире, в холодном поту, на полу около заблёванного унитаза. Ощущения такие, словно выплыл из ледяной воды в последний момент, когда уже горели лёгкие, а жизни нихуя не осталось. По руке пробежал маленький рыжий таракан. Сэм дёрнул кистью — и ёбаный таракашка смылся под трубы. Кто-то подошёл сзади, шлёпая босыми ногами. Очевидно, это был Хавьер. — Karma is a bitch, — пробормотал он на кривом английском, рассматривая надпись, — вот уж действительно.

***

Карма была сукой, но больше не приходила — или успела забрать положенный ей смачный кусок. Натянуть её на отвратительный опыт с кислотой Сэм не решился. Тогда же и подумал: я в конкретной завязке. Никакой, блядь, дури. С Клинтом он сработался. Сомнительных галлюцинаций и утренних жертв он не стоил, однако так и хранил в башке идею-фикс держать рядом сумасшедшего придурка с катаной. Поймал это настроение ещё в ресторане, доработал, пришёл к конечному результату — и теперь строил глазки уже напрямую. Ты мой товарищ, Сэм. Я не хочу видеть в тебе болванку. Вот тебе «Беретту» за пазуху, мои деньги и мою жизнь. Если хочешь — стреляй. Но Сэм не хотел. В День мёртвых Клинт, кажется, никого не поминал. Они сидели в его машине, спортивной, нелепо низкой; во время движения преследовало ощущение, будто тащишься пузом по асфальту. Тележка чисто для города. Город перед ними и раскидывался, непривычно яркий. Шумный. Праздничный. Трагичное веселье, пляски на костях. До переулка долетали отголоски торжества: музыка, пение, чьи-то пьяные выкрики. Расходились с площади разукрашенные под скелетов люди, разодетые в цветочные венки женщины, пищащие дети с игрушками черепов в сомбреро. Сэм наблюдал за прохожими недолго. — Зачем мы здесь? — осторожно поинтересовался он, пока Клинт пытался зажечь сигарету. — Просто так. Их было двое. Ни Линкольна, ни Дяди Смита на подхвате, ни ещё кого. — Никогда не хотел побывать на карнавале? — съязвил Клинт с сигаретой в зубах. Иногда он был прост, как монетка. Его зажигалка, обычная пластмассовая, заедала. Не понтовый чикфайер вроде «зиппо», а какой-то дешман с ближайшего ларька. — Не то чтобы я вообще об этом думал. — Сэм задумчиво почесал голову. — А я вот хотел бы. Клинт откинулся назад, полностью открыв окно. В центре сегодня безопасно, никто не станет рубить головы в праздник. Копы на каждом углу, везде мелькали улыбающиеся лица и гремел заливистый ржач. Только вот смеяться почему-то не хотелось. Сэм тоже утонул в кресле, расслабил плечи. Немного сполз, упираясь коленями в бардачок. — Чего ты кислый-то такой? — Клинт хитро улыбнулся, как умел, и его поддельная цепочка засияла в полумраке. Не таракан. Не муха. Лис. — Смотри, как народ веселится. — Я не знаю, — покачал головой Сэм. — Вроде, ничего особенного. Почему их двое, здесь и сейчас? Почему Клинт весь такой обходительный? У Клинта нельзя спросить напрямую, клеил он, шутил или издевался. А издевался он умело: — Тогда притворись, что тебе интересно, и я притворюсь, что это всё не ради тебя. — Ради меня? Вопрос этот так и оставался без ответа, пока Клинт не докурил, затушив окурок прямо о дверь машины: — Пойдём. Пригревшийся Сэм нехотя вышел вслед за ним, поправляя светлую джинсовку. Плечевая кобура неприятно давила сверху. Жарко, неудобно — хотелось выдохнуть и снять куртку. Вынужденные жертвы чьей-то чужой безопасности — шляться с катаной по улице было бы нелепо. Эти игрушки Клинт берёг для показухи, а на люди выходил только в сопровождении огнестрела. В сопровождении босяка Сэма; он не мог понять клинтовские желания. Своеобразный человек. Иногда (а может и чаще) Сэм в упор не видел вещи, которые Клинт хотел показать. Как говорил Хорхе — помяните сегодня его душу из принципа — нужно пройти некоторый путь, прежде чем жизнь повернётся к тебе мордой. И, возможно, лишь затем ты поймёшь, в чём суть твоего существования, и чего стоили люди на твоей дороге. Сэм заебался каждый раз вспоминать его, но Хорхе клевал затылок даже после смерти. Он оказался прав? Наверное. На окнах какого-то ресторана, куда привёл Клинт, висели яркие постеры с изображением Калаверы Катрины. Напротив ресторана, на площади, вовсю шёл карнавал: везли на тележке огромную куклу этой самой Катрины, разукрашенный скелет в вечернем платье и широкой шляпе. Вокруг дёргались в танце наряженные, счастливые люди. Мелькали красные, рыжие, чёрные и белые цвета; всё смешивалось, шло рябью. Толпа как забрызганные краской муравьи. Играла живая музыка, оркестр в костюмах и сомбреро, и Сэм подвис, рассматривая парад. Это трагично и красиво. Закономерность мира — смерть всегда с нами рядом, зачем её бояться? И в один момент показалось, будто смерть вправду стала чем-то далёким, недосягаемым. Разумеется, с кем-то вроде них оно так не работало. Ещё у Хавьера Сэм заигрался в горячо-холодно с высшими силами; боги-насекомые, Будда, Смерть — не имело значения. Ресторан маленький, но уютный, ухоженный. Наваривал маржу на туристах, богачах или идиотах. Было шумно, у бара громко разговаривали и пили, и хозяева кабака везде расставили не слишком качественные декорации. Черепов, костей, цветов, ярких шляп и лиц стало чересчур много. За столом Клинт сразу разжевал зубочистку, на нервяке или по привычке; курить здесь нельзя. К ним — к нему — подошёл не официант, а кто-то должностью повыше, менеджер или хостес, одетый в цветастую рубашку. Клинт нашептал ему на ухо, затем отпустил небрежным толчком в руку. — Здесь хорошо готовят, если попросит нужный человек, — так же небрежно выдал Клинт, откидываясь на спинку дерматинового кресла. Угол был тихим, если не учитывать шум со стороны бухих тел и карнавал прямо за окном. Сэм не знал, что сказать. Чувствовал себя неуютно, противоречиво, паршиво — точно поставили какой-то блок, и переключиться на болтливого Реактивного Сэма стало невозможно. — Что же, не буду отказываться. — Он развёл лежащие на столе ладони, так и не придумав, что звучало бы лучше. — Хочу помянуть кое-кого, — вздыхая, признался Клинт, — ему нравилось это место. Сэм смог только виновато опустить взгляд: — Как-то невесело звучит. — Да брось. — Клинт махнул рукой. И раскинул руки в стороны, как бы показывая размер: — Вот такой кабан был, итальянских кровей. Не думаю, что он обрадовался бы соплежуйству. Тот же парень в яркой рубашке, которого Сэм принял за хостес, принёс бутыль хорошей текилы, две стопки, обвалянные сверху в соли, тоненько нарезанный лайм. Открыл бутылку при них, мягко вернул на стол, молча смылся. Они оба дождались момента, когда хостес уйдёт достаточно далеко, чтобы нихера не услышать. — Хороший мужик. Один из лучших в штате. Клинт запнулся, как если бы хотел сказать его имя, но только разлил на два пальца алкоголь по стопкам. Клинт вспоминал об этом человеке с тёплой жалостью, свойственной сердобольным вдовам. Не так, как о погибших бойцах, сухо, без сожалений. Был — чтим память, ребята, но работаем дальше. А тут… Повёл за собой, будто груз на душе, но раскрывать секреты не хотелось. Личное. Человеку просто нужна компания. Хоть какая. Хоть незнакомый алкаш у бара, хоть консильери, хоть босс, хоть собственный же охранник. Взял того, кто был поближе, лишь бы не пить в одиночестве. Сэм не понимал, нахуя ему всё это. Не карма, не наказание за грехи, не ещё какое-либо понятие — всего-то неудачно выпала карта. Поддержать он не умел, не прошёл этот великий бандитский путь. Он не хотел рассказывать про отца, делиться сокровенным. Сердце обливалось кровью, словно предавал его, нарушал негласную клятву. Вещи, которые нужно хранить глубоко в себе, а катать по голове исключительно трезвым. Не хотел рассказывать и о Хорхе. Хорхе — мексиканский таракан — это его родина, его праздник, его душа где-то здесь искала родной дом. Он мудак, но он заслужил лежать в земле спокойно, как и любой другой. Поэтому пили молча. — Вообще, — Клинт на секунду скривился, прежде чем слизать соль со стопки, — я должен поставить бутылку на могилу, а не заливать в себя. «Но это нужно живым», — подумал Сэм. Вслух сказал, давясь от горечи и жжения в глотке: — Но народ здесь так не думает. — Правильно. И могил я не копаю, копают за меня другие. В эти вещи я не особо верю, знаешь, и ты не верь. Смерть есть смерть. Смерть удачно продаётся. Сколько денег ушло на шумный яркий карнавал? Бутафорские черепа в жральне? А как поднялись цены на фигурки в поминальной лавочке на пути домой? Всё продаётся. Любые вещи. Любые понятия. Острая морда Клинта выглядела печально. Будто стёрли ехидство дворниками, как прилипших к лобовому мух. Скорее всего, он лгал, иначе не распылялся бы про мёртвых коллег. Либо это часть его очередного плана. У Сэма не было возможности сойти с пути (или разглядеть опасность), он старался ловить азарт от каждого подобного разговора, каждой новой встречи. Клинт — троянский коняшка. Или роющий норы лис. Они выпили ещё раз, быстро, без слов и соли, пока им не принесли жареный фарш с лепёшками и ароматный, свежевыпеченный хлеб мёртвых. Хлебный крест на круглой булке, как две скрещённые кости, посыпанный сверху подтаявшим сахаром. То ли символ, то ли намёк. То ли просил Клинт именно об этом блюде. Бутылку целиком они не выжрали. Клинт не стал забирать её с собой, оставил на столе — и Сэм не подумал посмотреть цену. Насрать. Не его деньги. Не его поминки. Не его смерть покупали. Было отчасти обидно за себя, потому что Сэм не любил пить, его конкретно пробивало на совсем нелепые сантименты — каждая встреча с Лу заканчивалась подорванным настроением или хорошим сексом. А иногда и тем, и другим. Весёлая музыка накладывалась на паршивое настроение. Вот так вот глупо, как в мелодраме. Две сломанные души в эпицентре карнавала. Слабость опьянения в теле. Поймав пьяный кураж, удобно творить всякую херню, а затем прикрываться принятым градусом — Сэм так и делал, рассматривая блядскую клинтовскую цепь на ходу, украдкой. Клинт стал совсем красным, как сочный томат, мокрым, растрёпанным. Краснота уходила и под воротник рубашки. Светлые выгоревшие волосы слегка трепал горячий ветер. Всё не так с Клинтом. Клинт не просто кто-то влиятельный, он пришибленный, хитрый, лживый. Таких стоило бояться. Но что скрывалось за фасадом — кто знал. Судить только со стороны. На них упала требуха от взорванной рядом хлопушки. Сэм скривился, поворачиваясь назад. — Спокойно. — Клинт положил руку на плечо, уводя в сторону. Смахнул с плеч конфетти. — Всего лишь дети. — Дерьмо, — выдавил под нос Сэм. Но даже не про детей, их ёбаную хлопушку или конфетти — скорее про себя, обиженно, в сердцах. Почему мы здесь, Клинт? Ты ответишь мне прямо? В переулке стало тихо, рассасывался праздник, уходил народ. Кто куда: кто на кладбище, кто домой, кто продолжал кутить в других местах. Они стекли вниз по горке, к припаркованной тачке. Сэм на ватных ногах, Клинт твёрдой походкой — старого лиса не брала текила, или он притворялся трезвым, как любой перевёртыш. Он остановился, замерев с брелком в руке. Долетали до гудящей головы отголоски музыки. Было очень жарко. Замер и Сэм. Клинт покрутил головой, рассматривая его сверху-вниз, а слова как-то неприятно укололи стыдом: — Каждую нашу встречу ты пялишься на мою цепочку. Хочешь, отдам? Стояли практически нос к носу, как закадычные товарищи или любовники. Соблюдать дистанции Клинт не любил, но границы — более чем. Обходил окольными путями любое, что касалось этой странной игры. Приклеивался, словно паразит. Прощупывал почву. Сэм механически хлопнул ресницами в недоумении. Проглотил противную кислую слюну, покатал языком по нёбу. — Отдашь? За просто так? — Думаешь, я буду жалеть пару сотен долларов? Клинт снял с себя цепь, быстро раскрутив замок. Сделал лишний шаг, положил руки на плечи и надел её на Сэма: полюбовно обхватил шею, мазнул большими пальцами по щекам, тихонько засмеялся. Смеялся и его пьяный взгляд. Казалось — искренне. Сэм вдруг почувствовал себя необъяснимо странно. Стоя практически посреди улицы, с Клинтом, у его машины, в нелепом двусмысленном положении. Он не знал, как выглядел со стороны, но явственно ощущал, что загорелись уши — полшага от того, чтобы совершить ошибку. — Или ты думаешь, что мне жалко заплатить тому, кого я ценю? — мазался Клинт. Ложь. Всё ложь. Прикрытие, фантик. Хитрый-хитрый лис юлил вокруг. Только вот стыдно было по-настоящему и одновременно до пизды волнительно. — Ты странный, Клинт. — Сэм поздно понял, что, наверное, не стоило этого говорить, но Клинт буквально никак не переменился. Убрал руки, вытянулся, отряхнулся. — Ну, а ты рад? Сэм поддел цепочку пальцем, задумчиво оттягивая её, и сразу отпустил. Покачал головой, улыбаясь. — Не смешно. — А я и не смеюсь. Это предложение, от которого ты не сможешь отказаться. Как будто крепко сомкнулся ошейник на собаке, впиваясь шипами в кожу. Собака. Собачьи мысли. Дворовые псы привыкают к тем, кто их кормит, гладит жёсткой рукой и треплет за ухом. Он нагнулся, рассматривая своё отражение в небольшом зеркале заднего вида. Цепочка игриво блеснула под фонарём, повиснув на тонкой шее. Выглядело красиво. Богато. Лишнее доказательство того, что Реактивный Сэм — парень Клинта. Реактивному Сэму это понравилось. — А реально, — задумчиво произнёс Сэм, разгибаясь. — Не отказываюсь. Он провёл пальцами по блестящей позолоте. И сразу придумал спросить: — Она настоящая? — Настоящая. Но на золото не бывает аллергии, это знали все. В этот же момент Сэма — Сэма Родригеза — сразу окатило ледяной водой. Резко, без предупреждений. Ёкнуло сердце. Ты им не друг. У тебя есть цель, своё видение справедливости, меч в ножнах и знамя в руке — нельзя видеть в них больше, чем просто подонков. Нельзя подставляться душой. Принимать подачки от чистого сердца. Думать, будто ты сможешь вовремя обыграть афериста с многолетним стажем. До него не сразу дошло. Пьяный угар блокировал трезвые мысли. Но было охуительно поздно. Ловушка тихонько захлопнулась.