Единственное, что я знал

3.2

Сэм не заметил, как стал тем, на кого работал: мужиком в остроносых сапогах, широких джинсах, выглаженной рубашке и с понтами. Одевался на манер ковбоев, по моде большой свободной страны на границе. Сдёрнул привычки, вписался в тусовку. Все знали попсовую цитату Ницше про бездну и смотрящего в неё. А любую цитату можно трактовать как удобно: я полностью свой, матушка-Мексика. Он принял все изменения, но продолжал морозиться, открещиваться — это не я. Это какой-то Реактивный Сэм, которого здесь полюбили. Реактивный Сэм в теле Самуэля Родригеза уживался хуёво, был паразитом. Пока его целовали в задницу, жил и питался. Когда глушили одиночеством, затихал. Проклятие дешманской цепочки. Золотой лживой удавки. Как кольцо, удерживающее внутри одно и высвобождающее другое. Это оказалось выгодным ходом. Разграничить две жизни, отделить образ, замкнуть замок. Сейчас ты свой парень — дворовая собака, принимающая подачки с любых рук, — а вне этой клоаки настоящий, выкинувший любимые животные привычки. Какая-то жизнь Клинта, поддельная или настоящая, наполовину состояла из пьянок, борделей и шлюх, отвратительно одинаковых. Сэму оно давно знакомо, остопиздело ещё в восемнадцать, и впредь не вызывало ничего, кроме сочувствия ко всем участникам мероприятия. Тот же сценарий, те же стрип-клубы, одинаковые, душные. Колесо Сансары ползло к старой-новой точке, протаскивая через ад. Что ждало впереди? Сэм не загадывал. Не хотел думать. Память о Лу горела огнём. И будет гореть, потому что такое не забывается. Клинт набрал на пейджер, вызывал в приватную комнату. Естественно, в это время Сэм не отрывался; он работал, присматривал за танцующими телами в загаженном розовом зале, но потащился к Клинту откровенно нехотя. Обогнул сальные неприятные морды у бара, прошёл мимо жутких трещащих колонок. Приватная комната для приватных танцев, а может и чего покруче (разумеется, за сексом сюда и шли). Обычно в подобных помещениях ставили пилон, большой полукруглый диван, иногда какой-нибудь кофейный столик. Клиент выбирал одну из убитых жизнью танцовщиц, приносили дурь и алкоголь — по вкусу. Что будет дальше хуёвому сутенёру неважно, лишь бы шла прибыль. Увидел Сэм примерно то же, что и представлял. Растрёпанный Клинт прямо на глазах выпроводил какую-то проститутку, резко и грубо, бросая ей вслед «пошла ты нахуй». Сэм эту женщину поймал и развернул, подталкивая к выходу из коридора. Может, в тот момент он не понял, за что выкинули несчастную феечку, но отработал как надо. — Всё в порядке? — спросил он чисто условно, точно по протоколу. Клинт не ответил. Подозвал к себе, поманив рукой, словно собаку, и остановился у двери. Выбора не осталось. Терпи и подчиняйся. Дверь за спиной защёлкнулась с отчётливым звонким звуком. — Проблемы, Клинт? — Сэм так и остался стоять около выхода, изображая из себя порядочного телохранителя. — Проблем больше нет. — Клинт отряхнулся. Пригладил блестящие от геля волосы. Наполовину расстёгнутую рубашку поправлять не стал. — Скажи, в зале всё нормально? Нервный, дёрганый. Потный — хоть выжимай, как тряпку. Некстати вспомнилось, ради чего вообще существовали подобные места — ради ебли. Сэму правда не хотелось приукрашивать происходящее. На маленьком низком столике стояла бутылка, стопка и раздавленный блистер с таблетками. Опасно лежали на краю бумажник и телефон. Свежая пачка сигарет (целлофан валялся на полу) выкурена на четверть. — В порядке. Ну, парни работают. А его из рутины бесцеремонно вырвали. Всё не так, мать вашу, с Клинтом. — Тогда присаживайся. Сэм отвязал от ремня ножны, сомневаясь в каждом действии — и своём, и чужом. Положил катану на диван, сам сел рядом. Красный свет заполнял эту комнатку, совсем как на собеседовании, и бодро просыпалась поганая паранойя. От Клинта реально ожидать любой выкидон. От Клинта под таблетками — тем более. Пожалуй, ничего странного не должно быть в том, что босс вызвал в комнату для ебли, и здесь не нашлось ни одной проститутки (а ту, что всё-таки нашлась, выпроводили практически пинком). Может, он хотел обсудить некоторые рабочие вопросы; никто из ребят не станет ломиться к Клинту, это дураку понятно. Может, опять захотел поговорить, как в День мёртвых. Может, собрался прикончить, такой вариант нельзя исключать. Всё бы канало, если бы не множество «но». Их нельзя чётко обозначить, лишь почувствовать по выставленным меткам. Внутренний локатор. Красный, жёлтый и зелёный свет. — Ты хотел что-то обсудить, Клинт? — С Клинтом можно идти ва-банк, шутить и ругаться — то, что Сэм выучил, и что сам Клинт разрешил по отношению к себе. Клинт опрокинул в себя пойло. Небрежно, залпом — судя по мятому блистеру и крошкам вокруг, смешивал одно с другим. — На сегодня всё, — пробормотал он под нос, для себя. Потом добавил уже для Сэма: — Угостись. Предложение, от которого он бы с удовольствием отказался. Но Клинт чётко показал, что подмешивать ничего не собирался — и щедро налил текилы в свою же стопку, затем протягивая. «Окей», — подумал Сэм, поболтав по стенкам жидкость, едва ли не проливая. Работа на сегодня закончена. Он притворился, словно не заметил, как за ним проследили, чтобы выпил всё и разом. — А вообще-то, я хотел отдохнуть, — вновь соскочил с мысли Клинт, усаживаясь совсем рядом, практически коленом к колену. — Но потом пришла эта шмара и испортила мне вечер. — А разве тут не положено, — Сэм покрутил рукой в воздухе, подбирая слово, — трахом и заниматься? — Положено, — улыбнулся Клинт. — Но на таких, как она, у меня не стоит. Если в принципе стояло. Никто не знал, сколько Клинту лет, он бы никогда не признался. Воздух здесь густой и душный, и с алкоголем, если честно, сочеталось оно плохо. Сэм распустил волосы, ладонью собирая пот с затылка. Нагнулся, дотягиваясь до стола, а Клинт в этот момент убил. Морально: — И парни сюда работать не идут. Сэм так и остался в полусогнутом положении. Оставался ещё какое-то время, наконец поставил стакан на стол. Обдумал услышанное. Алкогольный жар расплывался по пищеводу, мысли пока оставались трезвыми. Холодная кожаная обшивка немного остудила спину, когда Сэм откинулся, посмотрев Клинту в лицо: — Парни? — Да, парни. Свет зелёный, пока что. Клинт выглядел спокойным, будто размышлял о чём-то настолько приземлённом, что это можно без проблем втолковывать детям с ближайшей площадки. — Не притворяйся, будто ничего не понимаешь. — Когда он улыбался, то как-то гнул верхнюю губу, и блестел лисий клык. Не улыбка, оскал. Понимал, естественно. Даже знал по себе. Свет жёлтый. Не поздно спиздануть чего-нибудь, прикрывая задницу, да убежать — но Реактивный Сэм не был таким — а цепочка удерживала настоящее «я» глубоко внутри. Здесь главное мягко обойти все углы, о которые можно пораниться. Ни словом больше, ни словом меньше. Всё под контролем. Всё будет хорошо. Клинт закинул руку на спинку дивана, поворачиваясь боком, и протянул её к щеке. Мягко обвёл шрам тыльной стороной ладони, наклоняя голову, любуясь. Стал мягкий, словно комок шерсти. Машинально дёрнулась собственная рука, но Сэм вовремя себя обуздал. Подставился. Прикрыл глаза. Внутри всё переворачивалось. Гремело в голове — как дребезжащая банка, привязанная к свадебному лимузину. — Кто тебя так? Скажи правду, либо соври — два варианта на две жизни. Или это уже шла третья, совсем не похожая на предыдущие. В третьей жизни Сэма не ранил ни Мурасама, ни бойкие японские подружки. — В драке, — тихо ответил он, глотая слюну, — я же жил в Бразилии. Он готовил подобный ответ заранее, когда ещё не знал ни о Клинте, ни о двух его подельниках, ни об этой большой вонючей залупе в сердце Тихуаны. Всем интересно, почему твою морду пересекало клеймо. Паспортному контролю, таможенникам, случайным прохожим, смотрящим на углах, чумазой пацанве с улиц — и Клинту. Но не так, как интересно остальным. Клинт в очередной раз прощупывал почву. — Больно было? — Руку он так и не убрал, держал на лице, горячую и тяжёлую. — Да. Больно — сидеть здесь и думать, будто всё окей. — За что ж тебя так? — Просто. Из вредности. По приколу. — Такое красивое лицо испортили. Так не говорят своей охране, правда ведь? Или ложь. Или Клинт всё же подмешал толчёное колесо в выпивку, когда Сэм к процессу присматривался, стал чересчур внимательным. Он побоялся спросить, но перешагнул через себя, выдавил всего одно слово: — Клинт? Его имя. — Я разве вру? — И Клинт снова погладил щёку, на этот раз притягивая ближе к себе. Красный, красный свет. Слепил, сжигал, заполнил эту комнату. Они поцеловались. Не взасос, просто губами — Сэму этого хватило, чтобы ощутить себя абсолютно потерянным. Он не мог выбрать, хотел этого или нет, стыдился или радовался, что нашёл кого-то такого же полюса — чтобы вдруг всё пережитое сложилось единым пазлом. Клинт его клеил, поэтому прощупывал. Здесь не работают парни, но работает на тебя симпатичный охранник. Симпатичный охранник, который принимает все твои ухаживания. — Да брось, многие хотят трахнуть горячего молоденького бразильца, — Клинт мерзко посмеялся, хватаясь двумя руками за его плечи. — Я не пойду спрашивать, но в этом уверен. А ты ещё и симпатичный. Породистый. Сэм, вдыхая полной грудью, залез к нему на колени. Поцеловал, размашисто и мокро, с силой цепляясь за волосы. Клинт тут же распустил руки, облапал задницу, подлез под придавленный ремнём пояс джинсов — сжал через трусы крепко, с желанием. Стало хорошо и страшно одновременно: зачем, что заставляло Сэма идти на это? Желание выслужиться? Накрутить отвращение до точки невозврата, чтобы найти в себе мотивацию мочкануть очередного ублюдка? Просто желание потрахаться? В случае Клинта причина очевидна: он высоко себя ставил и забирал то, что причиталось. Сэм же плавал вне всех причин, объяснений, чувств. По нему будто проехался нагруженный тягач. Вдавил в душную мексиканскую пыль. — Расслабься. И тут же его подняли с дороги, как потерянного слепого щенка. Почесали брюшко, угостили молоком. Клинт медленно расстегнул рубашку, пуговичка за пуговичкой. Выдернул из-под пояса, распахнул — и погладил горячими ладонями бока, перетекая на грудь. Ущипнул соски, накрыл большими пальцами, приласкал лёгкими движениями. От новизны ощущений ударило адреналином по башке. Но осталось висеть в воздухе нечто важное, помимо прелюдий. Клинт поддел пальцем цепочку, притянул к себе за ошейник. — А ты и правда реактивный, Самуэль, — восторженно выдохнул он, второй рукой заправляя волосы за ухо. — Многих уже обслужил? Это прозвучало мерзко, больно резануло. Сэм будто бы протрезвел на секунду: понял, что вновь охуительно забылся, но отступать оказалось слишком поздно — горел перед носом красный. Какое дерьмо. — Заткнись, Клинт, — оскалился Сэм. Если бы не статус Клинта, если бы не такое плачевное положение, если бы не выпивка, не мерзкий зуд в паху… Сэма здесь бы не было. — Сделай уже что хотел. Клинт стал серьёзным. Сжал жопу ещё крепче, до боли. — Не забывайся, Самуэль, я не твой любовник, — он осадил, убого выёбываясь. — Вставай на колени. И Сэм встал. Ему даже не вырывали волосы, натягивая. Волосы Клинт собрал в хвост, удерживал их до самого конца. Он очень хорошо притворялся хорошим. Клинт никак не доставал, обходился бережно, без меток. Нежничал. Будто хотел кайфовать не один, а разделять на двоих. Медленно гладил бока, мял бёдра. Даже не побоялся Сэму подрочить, наоборот, включался в процесс. Трахал его пальцами, удерживая правую ногу согнутой в колене. Целовал шею и грудь. Пыхтел — загнанная кобыла. Не то чтобы Сэму не с чем сравнить. Не то чтобы о сравнениях хотелось думать. В комнате запах табака, алкоголя, клубничной смазки и терпкого мужского пота. Такой кайф ощущался как удар ножом под ребро — больно, остро, резко. Клинт давал то, что, возможно, не смог дать Лу; у каждого свой неповторимый почерк в сексе. Клинт любовался телом. Ему нравилось Сэма щупать, наблюдать за реакцией — и Сэм поверил, будто хотел то же самое. Сэм очнулся лежащим на диване, голый и оттраханный, пьяный и открытый — точно свежая рана. Тогда же он впервые почувствовал это. Долбануло по затылку обухом. На самом деле от Клинта не шло света. Вообще. Никакого. Он не светил и не принимал свет — он существовал вне этих ощущений. Отражающее зеркало. Фольга. Лживый тараканий папаша. Что ты ему покажешь — то он и выдаст, подстроится, как хамелеон. Сотворит одноразовое чудо для тебя лично. Сэм не успел показать многого, но показал одно — он жертва. Показал, в чём нуждался. На какие знаки отвечал. Сначала захотелось заплакать. Затем Сэм заржал, перекатываясь набок, и шлёпнул прикуривающего Клинта по бедру: — Пойдёшь на второй круг, старик?

***

Они сидели в обычной уличной забегаловке: белые стены, дешёвые пластиковые столы и стулья, маленький пузатый телек на кронштейне в углу — и запах насмерть зажаренного масла. Хавьер — налегке, навеселе, в простой светлой майке, как обычно растрёпанный. Сэм — в тёмных очках, скукоженный, прижатый к стене, будто вездесущие глаза и уши Клинта могли за ним следить. Или могли не узнать в лице со шрамом Реактивного Сэма. Этот парень был видным. — Ты подсел на кислоту, что ли? — задал очень даже логичный вопрос Хавьер, едва его увидел. — Я тебя испортил? Интересовался осторожно, словно опасался получить по морде. Сэм захотел приевшимся жестом потеребить цепочку, но сегодня её не надел — и не понял сперва, обрадоваться или расстроиться. Затем вообще ссутулился, закрываясь. — Как-то всё у меня хуёво, — ответил он на любые вопросы, озвученные и нет, разом. Хавьер почему-то осмотрелся. Через стол сидела компания толстых мужиков, в углу разместилась мамашка с шумными детьми. — Ты, главное, резко не слезай, — тихо промямлил Хавьер, опасаясь, что эти абстрактные лица интересовались их разговором, и хотел что-то добавить, но Сэм перебил. — Дело вообще не в наркоте. Дело во мне. В моей работе. Он не знал, как будет правильно; в чём, на самом деле, корень проблемы. Странные отношения с Клинтом, может, беспокоили не так сильно, как головная боль, следствие пережитого. Предчувствие, страх, болезненная зависимость, холод и пустота. Где-то неподалёку (в кромешной темноте) бродил Тараканий Бог и выискивал очередную жертву. Его появлению всегда предшествовало некое странное, нездоровое дерьмо. Стоило ли размышлять о подобном, когда смертный приговор подписан изначально? Удавку накинул вовсе не Сэм, а на него, и утягивали за собой в бездну с противоположной стороны — так умело, что он не понял, где оступился. О, Сэм не хотел видеть будущее, никогда и ни за какие деньги. Это был он настоящий — и раз за разом задумывался о чертовке-судьбе. Как нелепо. — Слышал про колесо Сансары? — Сэм не надеялся, будто кому-то вроде Хавьера подобные вещи знакомы. По правде говоря, он и сам в теме ничего не рубил. Просто запомнилось, став неким универсальным понятием. Всё же удобно проживать свою неправильную жизнь, уверовав в сверхъестественное (прикрывшись верой). Как это делал Хорхе. — Допустим, — Хавьер пожал плечами, — но ты точно в завязке? Сэм сделал движение рукой, останавливая его. — Блядь, меня постоянно одна и та же… Херня преследует. Я как будто по одному сценарию живу, понимаешь? Остановленный Хавьер кивнул. Сэм продолжал: — И сейчас какое-то ощущение поганое, вроде совсем скоро очередной пиздец случится. Вот настоящее колесо Сансары, блядь. — Карма? — Хавьер притих, чутка наклонившись вперёд. — Гнев богов? Игры с судьбой? Вот эти все многорукие чуваки? Но смысла в осторожности, удивлении, нервных зажимах нет, никто из них не изучал буддизм. Сэм — подавно. Полезно надеяться на пластмассового бога: проще воображать, как прост и понятен мир, и закрыть причинно-следственные каким-то волшебством. — Может и карма, а может и я дурак. Им принесли огромную тарелку пережаренного, плавающего в масле, фарша, несколько лепёшек, фасоль, острую намазку для всего этого блюда — и апельсиновый сок Сэму. — Ты в голову не бери, главное, — легко и просто отмахнулся Хавьер, подтягиваясь, чтобы взять лепёшку и набрать мяса. — Суеверия это одно, а что на самом деле будет — другое. Фраза логичная — никак не прикопаться, никуда не подлезть. И легко говорить об этом, когда Клинта знаешь лишь со стороны «слышал я, что он голубой». Хавьеру, на самом деле, очень повезло — и винили в везении они исключительно друг друга. Телохранитель Клинта? Да ты хорошо поднялся, чувак. Охраняешь поля? Ну и работа, никакого напряга. Всё оставалось нихуя не весёлым. Кончился карнавал. — Что там вообще случилось? — Хавьеру стало интересно, ещё бы. — Ну, там. В блядушнике, где Клинт последний раз был. Ничего не случилось. Стреляли. Да, просто стреляли. И никого не трахали. Хуже, что никакой ответ не сработает. Нельзя рассказать, как Сэм заигрался с Клинтом в служебный роман. Или Сэм заигрался во враньё, заступил за маркер, и болото всосало на самую глубину — и он совсем забыл, кто такой Самуэль Родригез. Либо никогда не знал. В центре колеса зияла чёрная дыра — медленно тянула к себе всё вращающееся вокруг: мораль, принципы, собачьи повадки, честь, смелость, любовь. И Сэма. Он стоял непозволительно близко к новой точке невозврата. Тараканий Бог шёл шаг в шаг. — Клинт… Поругался. — Сэм откусил наполненную мясом лепёшку, и жир потёк с противоположного конца, заляпывая стол. — Да, разосрался с соседями и теперь на очке сидим. Стало невесело и Хавьеру. Поутих идущий от него свет. Ругань, оставшаяся где-то за спиной, также тревожила. Сэм всегда оставался вне темы, вне доверительного круга Клинта. Он знал про него всё — и ничего одновременно. Как стараешься оградить сердобольных жену и детей от своего истинного «я», так и было здесь. Клинт мог срисовать любую икону по памяти, как художник, и мог обойти любую скользкую тему, как журналюга. Нет к тебе доверия, Сэм, кроме охраны моей тушки. Нет доверия, кроме поебаться и бросить. Он в принципе не должен это никому рассказывать — но люди слабые, а сбитые раздробленные чувства сильнее всех понятий. — Плохо, — односложно ответил Хавьер, хотя, понимал Сэм, в башке его зародились сотни мыслей. Говорить о неудаче — притягивать её ещё ближе. Но это глупые суеверия, правда же, убеждал он сам себя раз за разом. И запивал горечь разбавленным апельсиновым соком, ярким, как здешние закаты.

***

Другим вечером Сэм нелепо вспоминал невкусный сок, сидя в чужой спальне. Закаты, если их наблюдать из дома Клинта, выглядели сочнее. Как размазанный по небу красный гранат. Как раздавленный треснувший апельсин. Закаты, расцветающие за отмытыми до блеска панорамными окнами с видом на небольшой бассейн. Точно маленькая американская мечта, которую Клинт упорно тащил за собой, дёргая за поводок. И здесь Сэм чувствовал себя чужим. Нет ощущения дома, нет постоянства. Красивая конура, где кто-то появляется заночевать, потрахаться и поторчать, но не более. Не квартира Лу, отражение его души, где грязно, пыльно, накурено — и уютно. Даже не собственные съёмные углы, сменяющиеся по несколько раз за месяц, порой без мебели и любых удобств. В доме Клинта стойко преследовало гнилостное предчувствие. Или усиливалось. Зародилось тут, среди красивой заказной мебели, белых стен и ярких ламп. Жило, питаясь лживым блеском. Сэм — или Реактивный Сэм, или они оба, — любил блеск. Свет. Жизненная необходимость иметь рядом с собой зажигалку. Кто угодно мог стать этой самой зажигалкой — без неё не поджигалось и жизнь напоминала чёрно-белое кино — но как только пришло то мерзостное осознание… Сэм всё проебал. И Клинт уже стал бесполезен. Болтался в кармане мусором со стёртым кремнем. Шла третья жизнь по счёту. Бразилия, Япония, Мексика; извилистый путь к нирване. Поэтично, бесполезно, глупо — комната Клинта воспринималась как лимб. Что не относилось к буддизму, и в голову пришло совершенно случайно. Ни рай, ни ад. Ни любовь, ни ненависть. Привязанность, страх, одиночество. Он лежал у Клинта на груди, пялясь в экран телевизора. Спать не хотелось. Нервно колотилось сердце. — Тебя не жрут никакие предчувствия? — тихо спросил Сэм. На здоровенном серебристом «Сони Тринитроне» кружились в танце персонажи неизвестного сериала — наблюдать за картинкой немного горестно, обидно и тревожно. — Нет, — пробурчал Клинт, поглаживая его шею, — глупо в моём положении себя накручивать. Затем, проведя пальцами по цепочке, добавил: — В твоём — тем более. И только потом, сообразив о чём-то личном, выдал: — Вообще, я человек не суеверный, но есть у меня одна интересная вещь. Сэм не старался предположить ни одну его мысль, ни один дальнейший ход; Клинт целиком состоял из лжи. Разбитое, криво отражающее зеркало. Он похлопал по плечу, побуждая подвинуться, привстал с накрахмаленных подушек, открыл тумбу. Там что-то лежало, перекатывающееся при движении, и было нихрена не видно в тени. Сэм сел, подогнув ноги. А Клинт достал блестящую бумажку. — Лотерейный билет, — объяснил он с серьёзным видом. — Не помню, когда он у меня появился. — Давно появился, — ляпнул Сэм, перебирая в голове старые картинки. — Такие уже не выпускают. Клинт повертел его, рассматривая. Блестящая цветная картонка, обещающая деньги в случае попадания «три из трёх». — Значит, пусть так. В общем, я купил его, как только приехал в Тихуану. У пацанёнка с несчастным лицом, который торговал в киоске; такое очарование, просто обосраться. Искупитель на торпеде. Счастливый билет. Следящая за всеми старуха-карма — какая разница, во что верить и кому поклоняться? — Потом парни говорили мне: билет фартовый. Счастливый. Не знаю, как они это проверили, я не интересовался, — Клинт хохотнул. — Там под краской целое состояние — а я его просто в столе держу, зачем мне чужие деньги? Какие вещи скрывал слой краски? И какие — бутафорское золото на шее? — Никогда б не подумал, что ты в это веришь. — Сэм лёг обратно, дослушав пиздёж про фортуну, и осталась лишь нарастающая волна цунами над головой. — Я не говорил этого, — усмехнулся Клинт, укладывая билет на тумбу. — Ты сам захотел поверить. Опять. Опять его очень ловко наебали. Заманили щенка в клетку, положив на донышко деньги, крашеную в золото бижутерию, ложь и любовь. Клинт правда не признался: сказал уклончиво, какой он несуеверный — и поддел, добавив «но». А Сэм повёлся. Снова и снова разрешал водить себя за нос, веря, что ещё сможет соскочить. И сможет же, разве не в этом был весь смысл? Всё будет как надо, осталось совсем немного. Клинт уже привозил к себе домой, угощал хорошим вином и давал спать в своей постели. Щенок, тявкающий из глубин золотой клетки, и осторожный, хитрый бизнесмен. О таких людях говорил Хорхе, ловких, сильных, умных — прирождённых аферистов с открытым миром под ногами. Сэм тогда злился на его монолог, но не оценил стоимости. В лучах солнца приятно купаться, когда они светят сверху и нежно облизывают теплом. И Сэм поставил себя на место муравьишки, подожжённого с помощью кусочка разбитого зеркала — свет может питать, а может уничтожать. Разница лишь в том, как использовать. Клинт — отражал. Клинт притянул к себе, облизывая нежным прикосновением. Поцеловал, становясь хорошим любовником, и Сэму захотелось так же лживо растаять. — Завтра тяжёлый день, — напомнил Клинт. — И лотерея тут ни при чём. Он целовался в губы. Не брезговал, не имел классических предрассудков по поводу контактов с мужчинами. Ласкал аккуратными движениями, затем подлезал под челюсть, целовал там. Царапался о щетину своей идеальной кожей. Слегка сжимал бока, гладил кости. Вкладывал сопутствующую нежность, искреннюю или нет. У Клинта свои цели. У Сэма свои. Отработать. Не думать о том, что ты чувствовал к этому человеку. Сэм положил ладонь на затылок Клинта, пропуская сквозь пальцы жидкие волосы, — и выдохнул. Упал обратно на подушки, подтянул его к себе за загривок, обратно к лицу. Подставился; дождался, пока зацелуют смазанными движениями грудь, спустятся к пупку. Указательным пальцем Клинт зацепил резинку трусов, потянув вниз. Член спружинил и лёг на заросший лобок. Наверное, Клинт хотел что-то сказать, но только криво ухмыльнулся. Страшно. Некрасиво. Монстр из тёмных углов. Сэм понял его без слов, и бояться монстров не умел. Поднял ноги, позволяя снять с себя бельё. Чужая постель не то место, где уместно глубоко задуматься о поступках и мотивах — но сейчас парадоксально хотелось именно этого. Как зудящее ощущение под черепом, метафора на подобное состояние. Под очередную серию непонятного говна по телеку. Под хриплое дыхание. Почему он доверял Клинту во всём, что он делал, и почему стал так зависим. Почему всё резко перечёркивалось, вплоть до отвращения. Это ёбаная Сансара. И из Сансары пора выходить, вот только как? Не существовало универсального способа. Не существовало Сансары в природе. Всё в голове: ложь, влечение, желания, месть, мечты. В голове. Только там. Дрожали пальцы. Липла простыня к мокрой спине. Ночью Сэм не выдержал. Путались мысли, жестоко и невыносимо, и он встал с кровати, не сомкнувший глаз за несколько часов. Мышью обойдя кровать, взял с тумбочки блестящий билет, выскользнул в приоткрытую дверь. Прошёл через тёмный-тёмный коридор, шарахаясь от теней, как таракан от света. На кухне зажёг лампочки над столешницей, сел за большой обеденный стол. Свет совсем хуёвый, слепой. Едва касался разложенного на столе билета, невесомо облизывал. Тараканье пристанище. Вздохнув в последний раз, Сэм стёр отросшим ногтем мягкую серебристую краску с первого квадратика. Затем со второго. Третьего. Остановился, когда стирать стало нечего, и к пальцу намертво прилипли катышки. Прищурился, стараясь разглядеть то, чего на билете никогда не отпечатывали. То ли три раза по сто соблазнительно чернело среди рядов, то ли четыре. То ли Сэм действительно не старался вглядеться, выдавая желаемое за действительное. Три раза одинаковое число — выигрыш. Три, и никак больше. Он ещё раз пробежался взглядом по расплывающимся строкам, рассмотрел каждую цифру. И ненамеренно — или, наоборот, подсознательно и нервно, — прикрыл последний квадратик пальцем. Один сотка. Два сотка. Три сотка. Он победитель. Фартовый Реактивный Сэм, выбивший у судьбы удачу. Всё будет хорошо. Так обязано быть, сказал он себе и смял билет одной рукой. Рассмеялся, тихо и лишь для утешения. Ну конечно, что может случиться? Они не собирались грабить казино. Не собирались палить по чужим машинам. Не собирались забирать плотные мешки с деньгами. Клинту всего-то нужно встретиться с человеком. Съездить из точки «А» в точку «Б». А потом Сэм найдёт способ сорваться. Найдёт же? Выберется из ловушки, разожмёт сломавший ему хребет капкан? Сэм встал, по-прежнему тупо улыбаясь, зажёг конфорку и поднёс к голубому огню билет. Полиэтиленовое покрытие быстро скукожилось, становясь чёрным, и цифры исчезали на глазах, сжираемые пламенем. Всё будет хорошо, повторял Сэм мантру. Он ещё будет вспоминать этот приступ паранойи и смеяться. Ждут счастливые времена. Так ведь, стоящий на границе темноты Бог?

***

«Завтра» оказалось светлым днём. Прыгали солнечные зайчики по широкому полированному капоту. Оборачивались любопытные прохожие. Мелькали лавки на обочинах, маленькие и незаметные, как рассыпанный цветной бисер. С каждой пройденной милей забывался счастливый билет. Полосы жизни чередовались в ритме счастье-несчастье. И действительно, Инь и Ян не исключительно белые или исключительно чёрные; Сэм смеялся над собой. Что могло пойти не так? Всё будет замечательно. Жизнь не так уж опасна и полна сюрпризов. Иногда она идёт линейно, тихо шурша колёсами — и катится, катится, катится. В неизвестность. Сэм не сразу понял, какую хрень надумал. Колесо Сансары. Закономерность. Одни и те же отправные точки. Сэм вообще не понял, почему — если признаться честно — так нервно. Почему прошибало мурашками, страхом, а затем отпускало. Почему крутило живот и душило горло. Его напарник, сидящий рядом, буквально никак не показывал эмоции. Сэм же — звенящая леска, готовая порваться в один момент. Мысли, эмоции, физика — одной природы. Страх перед неизвестным. Людям свойственно бояться, а несвойственно лишь боевикам, военным и машинам — подобно тем, что Клинт продавал с приставкой «нано». Солнце, плывущая дорога, разноцветные машины. Напарник, почесавший нос рукой. Холодное оружие. Горячая земля. Не может быть иначе. Ведь они везли с собой удачу. Сэм забрал чужую удачу. Она осела пеплом на его пальцах. Вспоминая это, он прикрывал глаза, изолируясь, погружаясь в дёготь. Всё пойдёт не так? Сегодня Клинт ехал в отдельной машине. Чего можно попросить у пластмассового кореша: раскидать события в свою пользу, раскаяться, выплакаться? Клинт ничего не сказал, не объяснил. Почему не он? На пассажирском месте сидел кто-то другой. Всё пошло не так. Всё пошло не так, когда на выезде из города к ним примкнул квадратный чёрный джип. Когда зазвенели отстреленные гильзы и затрещало в ушах от выстрелов. Когда белый бронированный «Шеви», ехавший впереди, пробило очередью. Когда поднялась паника. Когда стало жарко. Когда леска наконец лопнула, поцеловав лицо. Тогда Сэм снова поверил в карму и существование Искупителя не только в форме сувенира на торпеде. Поверил в Тараканьего Бога. Проехался мордой по широкому колесу Сансары, захлёбываясь пылью. У любых желаний был лимит. Джинн исполнял не больше трёх. Захлопнутая ловушка не выпустила Реактивного Сэма, — не сработал оберег на шее, разграничивавший две личности, — а вырвался на свободу Самуэль Родригез. Настоящий. Он не умел по-собачьи драться за мясо и защищать кого-то, кроме себя. Он не дружил с огнестрельным оружием. Он был натасканной на определённые команды псиной — и не мог вытаскивать из людей правду. Не мог знать себя. Успел за пару секунд пожалеть, в какую авантюру ввязался. Успел разглядеть, как петляла тележка с Клинтом, как быстро его увозили из взорвавшейся красным точки. Успел подумать про отца, Хорхе, Лу и четыре черепа в лавочке смерти. Растерялся, рассыпался, будто пнули ногой хлипкий мешок, наполненный зерном. А дальше — стреляй. Ты не принцесса. У тебя осталось две жизни за спиной. И третья — испепеляла, прогорая. Сэм стремительно ушёл от шальной пули; вернее, просто удачно грохнулся на землю, обвалявшись в грязи и пыли, как блохастая собака. Больше не было задачи защищать Клинта. Только спасти свою задницу. Если повезёт, останешься в строю. Нет — чей-то маленький бизнес по продаже смерти будет процветать. Оружие не лежало в руках. Сэм не сразу понял, что ему было больно. Едва знакомые ему люди — остальная часть кортежа — стояли друг за друга горой. Работаем, парни. Нахуй их. Нахуй, да, думал Сэм. Смотри, как разлеталась чья-то голова. Он честно смотрел. Голова разлетелась во все стороны сочным арбузиком, и не до конца понятно, чужая ли, а левую руку прошибло болью. Такой, что хоть стискивай зубы до хрустящей крошки. Но Сэм не кричал. Он молодец, он хорошо держался. Сносил все подачки блядины-судьбы, вот только мир потихоньку терял краски. Становился серым и холодным в ужасную жару, и расплывалась земля на горизонте. А небо — такое голубое и красивое. И солнце — только для него. Сильный приходит за слабым. Охотник ищет охотника. Это колесо Сансары, это бродящий по темноте Тараканий Бог. Кого он искал, спускаясь в мир и следуя за маленькими мерцающими островками? Зачем разбивал лампочки с направленным на мух питательным светом? Что было его целью? Месть — или обида. Потерянный жизненный ориентир, не успевший сложиться в раннем возрасте — или бесконечно долгий поиск нирваны. Лопались нагретые лампочки. Впивались осколки в морду. Гасли единственные пятнышки света в большой-большой тьме. Он не хотел растворяться, исчезая из этого холодного и голодного мира, но карма такая сука. Сэм надеялся, что Клинт молился. Молился за его душу. За разбитое сердце. За предательство и тонкую игру с молодыми чувствами. Молился, вспоминая кого-то, кого заковал в золото.

***

Нарастающий в темноте гул слышался как молитва. Воздух пропитан знакомым запахом палаты с умирающим: антисептик, кровь, моча, страх и боль — вот какой была смерть. Не красивые цветастые черепки. Не Калавера Катрина в роскошном платье. Ничего весёлого. Никакого праздника. Подходила к концу третья жизнь, упрямо, болезненно, верно. Слова Хорхе звучали в голове снова и снова, перекручивались забытой пластинкой. Холодный призрак дышал в затылок. А может, это так пёрло от кафельного пола. И свисала с шеи ледяная цепь, царапаясь об плитку. Или до сих пор гремело в ушах после бойни. Падающие на горячий асфальт гильзы. Резвый солнечный зайчик, поскакавший по осколкам стекла. Опоздавшая боль. Потерянный страх. Сэм не знал, что это. Не знал, где он сейчас. Глаза открывать до невозможного страшно. Но не было на самом деле ни рая, ни ада; никаких мест, куда Сэм мог бы залететь. Это ёбаный лимб. Наверху — обшарпанный бетонный потолок. Хлопья облупившейся краски отражали голубоватый свет от одной единственной лампы накаливания. Тараканий Бог не мог сюда залезть, однако лампа приказывала долго жить, мерцая и гудя. Сэм подумал об этом с хладнокровным юмором умирающих. Надо двигаться дальше. Справа — шкаф, заваленный коробками с медицинскими пометками. Прилеплен на скотч пакет с каким-то раствором, и от него тянулся жгут. Капельница. В вене — игла, закреплённая пластырем. А левый бок — резануло адской болью, стоило Сэму подняться и попробовать опереться на руку. Он зашипел, стараясь сделать это как можно тише. Привалился к шкафу. Открыл рот, облизал сухим языком губы. Обнесло холодным потом. Вокруг него распласталось кладбище живых. Незнакомые, покрытые испариной тела, перевязанные бинтами, лежащие в собственной подтухшей крови — измученные и едва державшиеся в этом мире. Они все тяжело дышали. От них несло смертью. Три или четыре человека; оборачиваться назад Сэм не хотел. Его подорвал ужас, едва трепавшийся в ослабшем теле. Сколько он тут лежал? Сколько лежат они? Когда всё случилось? Что это за место? Блядство. Очевидно, это чей-то подвал. Доверенного медика, судя по всему. У противоположной стены громоздилась лестница, выход наверх, закрытый дверцей. Сэм выдрал иглу из вены и рывком поднялся, цепляясь за нижнюю полку шкафа. В глазах потемнело. Ужасно. Хуёво. Но что-то двигало его вперёд, как будто только на поверхности можно достичь нирваны. Зашевелился поршень, протолкнул к люку, ноги шли сами: Сэм чудом не задел кого-то, лежащего у лестницы, и упал на колени, ползя по ступеням вверх. Сейчас он заметил, что на нём не было рубашки. Забинтован торс и левое плечо, бинт пропитан мутноватым коричневым разводом, заметным даже в подвальном мраке. Это нехорошо, решил Сэм. Едва ли не рассмеялся. Конечно, сука, нехорошо. От первого удара люк подпрыгнул, гремя прикрученным к нему замком, тяжёлый и прогнивший. Они не заперты, наверху ничего не стояло; Сэм, снова ощущая грызущее желание выбраться, подпёр люк здоровым боком и, сделав усилие, подтолкнул его плечом. Наверху был свет. Яркий слепящий свет. Свет, лившийся из дверного проёма, замелькавший пятнами в непривыкших глазах — и такой тёплый, что Сэм подумал, будто он действительно умер. Это не рай и не ад. Даже не лимб. Чьё-то полупустое жилище, где стены выкрашены в неприятный салатовый цвет, стояли обеденный стол, раковина и большой холодильник рядом. Поднявшись, Сэм сел на пол. В теле дрожь разогревшихся мышц, в голове каша. В углу за спиной пусто. Только рисунок на всю стену. Нелепый. Стрёмный. Вставной золотой зуб в интерьере. — А вот и первая ошибка выжившего, — сказал кто-то, вышедший с прохода, отвлекая. Сэм обернулся. Страха больше не было, впредь бояться нужно не себя. Перед ним стоял доктор. Док. Творец жизни и смерти. Он выглядел как врач: поседевший, осунувшийся, усатый и мелкий, с очками на верёвочке. Не очень приятный мужик, явно слетевший со своей должности в больнице. — Ты как, парень? — усмехнулся док. — Голову не кроет? Меня понимаешь? — Понимаю, — заговорил Сэм, ощущая, как тяжело ему это давалось. Будто бы перекатывались твёрдые шарики внутри груди. Тревога. Он попытался встать. Медленно. Кряхтя, как скрюченный дед. Упёрся ладонью в стену, доковылял нелепой походкой до стола. Док, отошедший к холодильнику, следил за ним краем глаза, без комментариев. Заговорил лишь когда Сэм упал на стул, и стул скрипнул ножками в практически полной тишине. — Это ты зря. — Очевидно, он кивнул на пластырь, прилепленный к предплечью. Затем проворчал, отзываясь о всех сразу: — Только очухаетесь — и рвётесь играть в героев. — Но тебе же насрать. Говоря об этом, Сэм смотрел на свою руку со сбитыми костяшками. Никаких эмоций не возникало, пусть и хотелось почувствовать хоть что-нибудь. Ни страха, ни злости. Немного обиды — а ещё очень больно в теле и душе. — Мне? — наигранно вопрошая, взъершился док. — Мне — да. Но Клинт за вас просит. Он подошёл к раковине, включил воду. Сэм отвернулся. Подпереть голову не мог — болела рука, болел бок — мешались ощущения от горячего к холодному. — Тебе повезло, — продолжил рассказывать док, отряхиваясь от воды, — живучий и удачливый. Руку прострелили по касательной, а в брюхе ничего не задело. На стене, занимая практически всю площадь, выцветшей коричневой краской нарисовано стилизованное дерево: ствол, отходящие ветви, крона — и силуэт Будды под ним. Подошедший док педантично разложил манатки на столе. Свежую упаковку шприцов, ампулы, ещё какую-то запакованную дрянь, но интересовало Сэма не это. Не то, что док рассовывал по карманам, и что шуршало в его руках. Вообще ничего сейчас не интересовало, кроме полупустой блевотной комнаты с деревом. Насрать ему на руку. Насрать на брюхо. Дерево с Буддой. Грёбанный символизм. — Что это? — кивая в сторону, спросил Сэм, и док остановился около спуска. — Это? — тут же переспросил он, заглядывая в глаза. — А это дерево Бодхи. И поскакал кобылкой по лестнице, спускаясь в морг. Именно под этим деревом Гаутама стал Буддой, обрёл новую жизнь? Здесь, над засранным тёмным подвалом, нулевые пациенты постигали нирвану? Продираясь сквозь тернии, переступая через раненых, сдирая кожу о бетон — прямиком к свету? Не так себе Сэм представлял нирвану, но отправиться вниз к гудящей лампе — нихуя не хотел. Наверху тепло. И ощущалась жизнь. От потяжелевшей гудящей башки — до ослабших ног. Он оказался жив, несущий пусть и призрачное, но знамя справедливости. Смутно представлял, куда двигаться дальше, однако в глубине души благодарил кого-то свыше. Христа, Будду или глупого Тараканьего Бога. Сэму правда захотелось смеяться. Из-за страха, обиды и боли, засевших в его раскисших мозгах. Счастливый билет Клинта не сработал. Ручной щенок больше не крутился под ногами, не покупался на позолоченные приманки. И Сэм одной рукой, придавливая цепочку подбородком, раскрутил замок. Разошлись звенья. Стала бесполезной ловушка. Не было больше Реактивного Сэма. Нет проклятия поддельной цепочки. Только Самуэль Родригез, собирающий с пола осколки счастливой жизни. Чего он хотел от Клинта? Чего хотел Клинт от него? В какую клетку он загонял себя сам? Они вдвоём не знали. Дерево нуждается в бурях, чтобы вырасти большим и сильным. Клинту только предстояло узнать, что это такое, попасть в эпицентр бури и разбиться. Быть наёбанным. Стать бесполезным. Док вернулся с кислой рожей. Брезгливо стянул замызганные кровью голубые перчатки, швырнул прямо на пол. — И зачем тебе дерево Бодхи? — рассматривая его вспотевшее лицо, спросил Сэм, не надеясь на достойный ответ. Он бегло посмотрел на него. Подумал, может, будто пациент охеренно бредил: — Людям надо во что-то верить. Сэм захотел облизать губы, но во рту сухо, и язык покрылся кисловатым налётом. Вера, правда, ложь; абстрактные понятия, перекладываемые друг на друга в этом большом гнилом мире. Он вспомнил, о чём говорил с Клинтом в его подставном салоне, и повторил: — А ты сам-то во что веришь? В смерть, Сэм сразу же порвался перебить его. Клинт купил для них смерть. И купил доктора — чтобы поиграться. Но кто-то там, внизу, уже валялся трупом. Неизвестно, в раю или аду. Док перевёл внимательный нехороший взгляд с лица на цепочку. Хрустнул короткими пальцами. — Ни во что я не верю, — ответил он недовольно. Но потом, подумав, грязно иронизировал: — Верю, что многим остаётся недолго. Блестящая цепочка смотрелась дико на столе, заваленном медикаментами. Сэм в своей жизни поверил всего три раза.

***

Образ дерева Бодхи, нарисованного явно неумелым художником, ещё долго не выходил из головы. Висел перед глазами, когда Линкольн приехал забрать уцелевших. Всплывал размытой картинкой, когда Сэм увидел ёбаного Клинта — о, он выглядел ещё лучше, чем когда-либо — с другим охранником. Небрежно вспоминался, когда Сэм стоял в ванной перед зеркалом. Сэм стоял в ванной перед зеркалом, и Хавьер, опираясь о косяк, говорил: — Ты, чувак, ёбырь фортуны. Хавьер успел отрастить усы; жиденькие, завивающиеся усы, похожие на паучьи лапки. Отросли у него и волосы из побритой «под троечку» головы. И, казалось, прорезался явственный американский акцент. Он зачем-то надавливал на «р». Что с Хавьером случилось за пролетевшие несколько месяцев — Сэм не знал. Ему и не рассказывали. Видимо, билет в Штаты отработал как надо. — Я ещё не до конца понял, кто меня выебал. — Сэм осмотрел шрам от пули на боку, розовый, едва затянувшийся. Как нераскрытый бутон или что-то вроде. — То ли я фортуну, то ли она меня. — Очевидно, это происходило по очереди, — посмеялся Хавьер. Спустя секунды он ушёл, оттолкнувшись от стены рукой. На кухню, наверное, у Сэма там есть газировка и пиво, купленные чисто условно. Фортуна ебала совсем неласково. Зато Сэм её — нежно. Это благословление на продолжение дела, стоять вот так, в ванной необжитой съёмной квартиры, живым и здоровым. Не на нарах. Не под шестью футами земли. Не зависать в лимбе, ныкаясь по углам от собственных страхов. Можно сделать вдох. Собраться и расслабиться. Сэм никогда не боялся монстров из темноты. Он не научился этому в детстве. Он не узнал, кто такой на самом деле Самуэль Родригез, и кто такой Реактивный Сэм. Зато узнал, как хорошо врать самому себе. На кухне Хавьер открыл газировку — из бутылки вышли газы с характерным звуком. Сэм собрал весь мусор — бинты, пластырь и обрезки ниток — и швырнул в мусорку около унитаза. Ещё раз посмотрев на своё похудевшее лицо, вышел в коридор, не надевая ничего сверху, — и не имея вообще никаких мыслей. Закончилась третья жизнь. — А как ты-ы… — Хавьер растянул «ты», потому что, очевидно, не знал, как спросить. — Ну, тебе положены какие-нибудь… Деньги? Из неоново-зелёной сиськи «маунтин дью» отлили ровно стакан. Взяв немытую кружку около раковины, Сэм налил себе простой воды. Сахара не хотелось. Жизнь тошная, сладости здесь не место. — В смысле? — спросил он, отпив глоток, и сразу догадался: — Не, нихера мне не компенсировали. — Охуенно, — наигранно хохотнул Хавьер, — то есть, не один я сосу писю. — Не один. И даже не мы вдвоём. У Клинта не написано на лбу, какой он мудак. Не написано ни у кого, по правде говоря; Сэм повесил на горб не меньше грехов. Если где-то во вселенной существовала справедливость, то работала она одинаково по отношению к мудакам. И Сэм своё заслужил. Мудаки они оба, разве что в разных плоскостях. — И знаешь, мне всё надоело. — Он вздохнул, задницей прижимаясь к столешнице. Захотелось согнуться, закрываясь. — Эти пидорасы, эти войны, эта беготня за какими-то понтами… Я хочу уйти. Чувство дежавю накрыло незаметно. — Ты просто устал, — Хавьер констатировал до ужаса очевидную вещь. — Тебя вряд ли отпустят. Да, чёрт возьми, кто тебя отпустит? Ты нам нужен, ебанутый парень с катаной. Или уже не очень, прошедший через ад, но вышедший едва живым. Клинт наигрался, а ты остался здесь — барахтайся, и пытайся уцепиться за подаренный шанс. Сэм не хотел вчитываться в правила этой игры. Сэм забрал с собой удачу Клинта. Теперь всё будет хорошо. — Ну, это мы ещё посмотрим. Сэм сделал вид, будто шутил, однако шутить нихуя не хотелось. Он поставил кружку на место. Пришибленный Хавьер, кажется, подбирал слова в своей глупой голове. — Сэм, ты там точно не торчишь? — Но вышло у него плохо. Весь вспетушился, насупился. — Бля, с Клинтом в контры идти — да проще сразу сдохнуть! — Клинт такой же человек. — Но не дурак же. Ты ему нравился. Он тебя везде за собой таскал. А ты так сразу рубишь, типа, тебе не успели заплатить денег — а тебя уже всё заебало. Успокойся. Переживи кризис. — Ты считаешь его не меньшим мудаком, чем я, — оборвал слова Хавьера Сэм, складывая руки на груди. — Тебе обидно. И ты готов терпеть любую хуйню, пока тебе платят. Признайся. — Хочешь сказать, что ты не такой? — Я не знаю. Мне всё равно. — О. — Хавьер поднялся со стула. Злился; злиться у него получалось некрасиво, он становился похожим на злобного пиздюка-попрошайку. Нахмуренная шавка. — Я тебя понял. Только не выёбывайся перед другими, как близко ты общаешься с начальством. — Окей. Сэм спорил с ним без энтузиазма. Без запала. Без эмоций. Ссора была неизбежной — невозможно смотреть на свет, не выжигая себе глаза. Хавьеру обидно жить никем и видеть, как его псевдо-друг цацкался с Клинтом. Как Клинт цацкался с ним. Сэм его понимал. Отлично понимал. Но впредь нихера не ощущал. Ни к нему, ни к Клинту. Нет цепочки. Нет Реактивного Сэма, хавающего любое дерьмо. Мексика выхаркивала со своих земель прочь. — Почему ты иногда такой придурок? — продолжил возмущаться Хавьер, хлопнув руками о бёдра. Он побрёл прочь по коридору, остановившись у двери в ванную. — Почему ты не ценишь… Своё положение? Я бы пиздец как хотел быть на твоём месте. Серьёзно, блядь! Карма там, хуярма; какая разница, если ты жив? — Не знаю. — У Сэма возникло ощущение, будто он повторялся. — Возможно, у меня есть честь. Или цель. Или, мне не понравилось подчиняться, знаешь. Валяться на обоссанном полу у дока. — А у меня, значит, нет? — Я тебе говорил, что меня преследует одно и то же? Вопросом на вопрос — некультурно, но едва ли они оба смутились. Хавьер так и замер в тёмном коридоре, потерянный. — Допустим. И чего? — Тогда скоро кто-то сдохнет. — Ты? — Возможно. — А если не сдохнешь? — Как показалось, вырвалось это у Хавьера на автомате. Он не задумывался: ни над тем, что говорил, ни над тем, что Сэм собрался сделать. Сэм развёл руками: — Может, ещё встретимся. Где — в лимбе ли, раю или аду, — Сэм не подумал. Всё началось с шутки, а превратилось в обидный замес двух собак. Оба подчинялись. Оба были мягкие и удобные — вот только Сэм не планировал поддаваться. Но как можно подчинить себе человека, который отражал солнце? Не целуйся с кем попало, Сэм. Эти люди не стоят твоего сердца. У Хавьера дёрнулась в оскале губа, и он выплюнул: — Да пошёл ты нахуй. Категорично. Хавьер не стал продолжать срач, Сэм не стал за ним бегать и за него цепляться. Возможно, больше не видел смысла. Не хотел кого-то винить. Не искал причину задержаться. В спорах Хавьер такой же резкий, как в целом по жизни — если зажёгся — остановить нереально. Такие долго не светят и много не живут. Сэм всё понял не сразу. Даже не на карнавале, около машины Клинта. Колёсико подкинуло к истине лишь сейчас, уронив глубоко в задницу. Большой криминальный мир отверг Сэма, придавив мордой к полу. Криминальный мир умел видеть чужаков, прикрытых под маской обворожительности, как никто другой. Раскусывал «не своих» на раз-два. Обходился грязно и жестоко. Плевался правдой в глаза. Ты — ошибка выжившего, Самуэль Родригез. Ты сорвался. Ты был пережёван фортуной и выбран кармой, сломавший оковы и выпустивший из золотой клетки настоящего зверя. Тебе правда здесь не место. Проклятие, а не благословение. Сраное болото, а не путь.

***

На следующий день он вновь вспоминал дерево Бодхи перед зеркалом. Поиск нирваны. Бесконечный жестокий путь наверх. Пистолет казался тяжёлым, но не тяжелее, чем в день «икс». Руки помнили. Тело знало. И только Сэм — голова — повторял себе под нос молитву. Харе Рама. Харе Кришна. Людям нужно во что-то верить, правда, доктор? Это не месть. Это обида. Страшная, жгучая, мучительная — растопленный, затекающий во все щели, свинец. Славная «Беретта» легла в кобуру как родная. Сэм не думал, что здесь останется. Уверовать в четырёхлистник, ласковый фарт и заиметь в кореша Христа — не получилось. Мстить за отца — тоже. В чём вообще заключался путь? Чистить мир от плохих ребят? Сэм был не лучше. Нихуя. Ему разбили сердце и ловко подкупили золотой цепочкой. Он честно принимал эту игру. Но теперь понятие «честно» выливалось в ответку. Злобную и кровавую. Надо было убить Клинта раньше, думал Сэм. Клинт умел в рекламу и умел ссать в уши. Они не давали друг другу клятву у алтаря. Не признавались в чистой непорочной любви. Не имели за спиной красивой истории знакомства. Просто ебались, как ебутся крутые начальники со своими секретаршами. А видеть в себе проститутку-секретаршу обиднее, чем валяться трупом в грязном подвале. Осознание проблемы дробило сердце на мелкие куски. Все пазлы в его голове сложились правильно. Тот мужик итальянских кровей — никто иной, как такой же несчастный, пойманный на золотую цепочку, щенок. Секретарша на один раз. Но Сэм выжил. Понял сальный намёк. Был готов ответить так же подло и раздавить, как желейного слизня. И сел в машину к приехавшему Клинту без лишних мыслей. Клинт улыбался: нежно, но лживо, как любой другой обходительный лис. Как он делал это всегда, легко и просто. От него пахло сигаретами и сладкой туалетной водой. Он хороший манипулятор и прирождённый рекламщик. Сэм захлопнул дверь. Откинулся на спинку, состроив глазки: — Скучал? Вопрос хороший, конечно. С подковыркой. Клинт такие любил — а Сэм размышлял, к каким мужчинам садился в машину, и что там видел. Сувенир-Искупитель, стерильная чистота начищенной кожи, затёртый велюр — или удобные кресла низкой спортивной лошадки. Нелегко жить кому-то, сотканному из нескольких образов. Менять их, перекидывая, будто карты. Сэма научили тасовать колоду. Пить мескаль одним глотком — принимать решения так, словно они ничего не стоили. — Скучаю, — не задумываясь, ответил Клинт, и отъехал от обочины. — Нам нужно многое обсудить, не думаешь? — Думаю, что да. Тон сменился на серьёзный. Нет никакой жалости. Нет банального интереса: что ты пережил, друг? Товарно-рыночные отношения, под которыми вертелась планета Земля. Город был прекрасен ночью, слепящий яркими разноцветными огнями. Нескончаемые фонари и вывески, встречные фары, галдёж улицы, приятная музыка на радио, запах остывающего асфальта и свежести. Светила холодная мёртвая луна. Грела родная «Беретта» под сердцем. Забытая жалость. — Куда мы едем? — Ко мне, — чмокнув губами, отмахнулся от него Клинт, больше ни в чём не объяснившись. Значит, в ресторан. Где началось и закончится всё. Разве не идеальное место для чего-нибудь подлого? — О. Окей. Красный свет, запрещающий маркер, ещё не расплывался по залу в такое время. Здесь подозрительно тихо, тишина давила на голову, нервную и железную. Диван под задницей показался каменным. Весь персонал — по струнке смирно. Обстановка кричала: Клинт сегодня не в настроении кормить хлебом мёртвых. Не захочет церемониться с надоевшим щенком. Будет очень честным, настоящим — и Сэм станет таким же. Стало ещё тише, когда они остались в зале вдвоём. У этих стен нет ушей. Новости быстро расходятся, сказал ему Клинт, сходу и обиженно. Да, такое бывает, ответил Сэм. Я тоже человек, мне тоже больно, а Хавьер трепло. Вот как, подумал Клинт, но на чью-то морду мысли не транслировались; Сэм придумал это сам. Ни у кого на лбу не написано, какие они мудаки. Удобное понятие, словно карма. Натягивай куда хочешь. Они не говорили о причинно-следственных, даже не поспорили о карме. Только сухие факты: я знаю, что ты охуеть недоволен. А цепочка на шее Клинта, всё-таки, смотрелась хорошо, и сегодня у него не краснела кожа. — Я защищал твою задницу, — жаловался Сэм, вынырнув из переживаний, очнувшись за столом со стаканом минералки в руках. — Не то чтобы я действительно хотел жалости. Не то чтобы хотел каких-то денег. Просто этого ждёшь от человека, который тебя трахает. Задорные пузырьки облепляли стекло и, кружась, всплывали вверх. Клинт курил: — Думаешь, будто я тебе признаюсь? — Может быть, имелась в виду любовь. — Покаюсь во всех грехах? Выдам на руки банковские выписки? Не играйся в благородство, Реактивный Сэм. Ты слишком явно переигрываешь. — Хочешь сказать, отношения у нас исключительно рыночные? — Я показал — ты не стал отказываться. — Он поднял свою морду, посмотрел в глаза. Сэм стыдливо отвёл взгляд. — На неформальные отношения не бывает договора. Ты либо работаешь, либо нет. Сэму не хватало любви и этим пользовались другие — вот уж анекдот, правда? Правда же, блядь? Он вовремя остановил себя, чтобы не рассмеяться нервно и отчаянно. Лу так хотел его спасти. Жалко, что не получилось, и спасение утопающих реально превратилось в их личную заботу. — Впрочем, это похвально, что у тебя есть честь, — Клинт не дал вставить слово. Не докурив старую, зажёг новую. — Нам нужны такие люди. Были. — Теперь ты угрожаешь мне? — Нет, вообще нет. Я не люблю такие методы. Я хитрый лис, услышал Сэм, как всегда и слышал ранее. Даже сейчас — когда оба вывернутые наизнанку — он плутал по узким тропинкам. — Тогда я даже разочарован. И почему я здесь? — А смерть ты у меня не купишь, вот почему. — Пепел с клинтовской сигареты упал мимо, рассыпаясь по столу. — И из гнёздышка не улетишь. Башка у тебя крепкая и не тупая, так что работа найдётся. — Мы расстаёмся, что ли, Клинт? Ты нашёл себе секретутку получше? Ты наигрался? Хватит ходить окольными путями, Клинт. Ты меня заебал. Я реально не тупой. Сейчас мы простые люди, не выше и не ниже друг друга, равные. Чувствующие, понимающие, сопереживающие. Клинт усмехнулся, как в кино, неприятным «ха» на выдохе. — Я подумаю. Но сегодня отвезу тебя домой сам. Каменное сердце и холодный пистолет рядом. Сэм ненавидел быть чьей-то собственностью. На что он вообще надеялся, с самого начала? Он не мог ответить. Он позволил нацепить на себя ошейник. Вина здесь только его. Тело будто бы сжималось внутри от напряжения. Волнения. Страха. Почему было так легко раньше — и так трудно сейчас. Что это — привязанность, любовь, болезнь? Кто тащил по кругу Сансары? Кому стало хуже? В машине у Клинта холодно, пахло табаком и туалетной водой. А ещё Клинт не возил с собой сувениров, и Сэм думал, к каким мужчинам садился в авто. К хорошим или плохим. Патологическим лжецам или простодушным батькам. — Ты забрал у меня удачу, — пошутил Клинт, вспомнив про лотерейный билет. — Хорошо живётся с ней под боком? — Замечательно. Клинт вёл аккуратно, притормаживая перед каждым светофором. Напряжение стояло такое, что хотелось кричать; какие светофоры, какая скорость, какой зелёный свет — и для кого? Неслись на смертный одр. Медленно и мучительно. — Ты такая язва, на самом деле. — Я то, что в меня вложить, — проворчал Сэм что-то пафосное и некрасивое. — Извини, Клинт. — Ладно, — на удивление, он отмахнулся, сохраняя ироничный тон, — куда тебя подбросить? До дома, конечно же. С остановкой на безлюдном полупустынном пятачке; часть подготовленного заранее плана. Они не вскрывали конфликты, не говорили напрямую. Разочарование, недовольство, заёбанность у Клинта. Страх и неприятное ожидание у Сэма. Эти ощущения легко уловить. Вслушаться в тихое радио, присмотреться к лицам. Понаблюдать, как Клинт натянут. Никаких слов не осталось. Только жесты. Такая жизнь оказалась Сэму не по карману. Быстрая и яркая. Полная лжи и дерьма, вырвавшая у него кусок хребта. На том самом пустыре он осторожно попросил: — Останови машину, Клинт. Клинт нахмурился, но возражать не стал. Съехал на обочину, притормозил у кривой лачужки с жестяной крышей. Желтоватый свет фар выхватывал полукруг засранного мусором песка. — Ну? — неявно огрызнулся он. — Что ты хочешь? Реактивный Сэм проснулся последний раз, прежде чем заткнуться и сдохнуть: — Перекурить есть? Конечно, есть. Лежала пачка в подстаканнике, виднелась укатившаяся под лобовое зажигалка. Удивление на лице Клинта нарисовалось картинное, утрированное. Нахмуренные брови и сжатые губы. Просить сигареты у кого-то вроде него — такое могли себе позволить только авторитеты, шулеры и наглухо отбитые. Сэм не мог быть ни одним из них: несмело взял пачку, не дождавшись ответа, вытянул сигарету и закусил зубами. Клинт тут же её выдрал, сжав табак ровно посередине; бумага лопнула, сушёная трава посыпалась на брюки. Дерзкий Тараканий Бог. Замерев с приоткрытым ртом, Сэм наклонил голову: — Какого хуя, Клинт? Разломанная сигарета полетела в открытое окно. Клинт пару раз хлопнул ресницами — проморгался, видимо. Его Реактивный Сэм чересчур заигрался в элитную блядь и сутенёра. — А вот такого. Курю в своей машине только я. Он так делал у Лу, и тот даже не был против. Что ж. Колесо Сансары идёт по одному сценарию, но меняет детали. — Ладно, ты уже испортил мне вечер. — Сэм развернулся боком, правую руку закладывая за отворот куртки. — Ладно. Ствол, направленный на прекрасную морду Клинта, смотрелся естественно. Обезличенный, со стёртыми номерами, прошедший через десятки рук и попавший к предателю — Сэм целил точно в висок. Дальше рассудят свыше. Сэм не думал, кем выглядел в чужих глазах: — Буду говорить на языке, понятном нам обоим. Сэм правда устал. От этой игры в любовь, лжи, счастливых лотерейных билетов, красивых цепочек, клеток и кармы. Оправданий, надежд, — бесконечных и бесполезных. Нигде нет счастья. Нигде нет справедливости. Сэм правда устал, но только от самого себя. За то, что попросил у кореша милость — и какую цену платил. Направленное в жбан дуло успокоило Клинта, но не Сэма. Клинт медленно повернулся, расслабляя плечи. Пялился куда-то мимо лобовухи. Это тяжело. Это невесело. Смерть возвращается и просит долю с тех, кто её продаёт. — О, ты же не станешь этого делать, — нервно сказал Клинт, стараясь сохранять спокойствие. Напряглись его руки, лежащие на коленях, и бегал взгляд. — Опусти волыну, Сэм. Щелчок предохранителя — красивый звук. После него отступать уже некуда. Хладнокровие, решительность и равновесие. Выстрел заглушил абсолютно всё на жалкие секунды, прежде чем в мир вернулись краски. Он упал. Скатился, шурша. Остывающий, застывший с выпученными глазами. Упал — и что-то шмякнулось о кожаное сиденье, отвалившееся с развороченной башки. Чёрный салон залило красным. Славная «Беретта» грела руку. Тихое радио пело про невысказанное, продолжал шептать заведённый мотор. Сэм выдохнул. Похолодели ноги. Громыхало неспокойное сердце. Клинт не верил никому, кроме него. Надо двигаться дальше?