Единственное, что я знал

4.

Западное побережье мягко прибрало под своё сияющее крылышко. Сегодня (и только сегодня) администратор мотеля встречал в смешных очках. Очках в форме цифры 2000: блестящих, ярких, праздничных. Такое торжество — уебаться можно. Сэм шлёпнул на стойку замыленные права и вздохнул. Ничего весёлого. Никакого праздника. Но американский мир не транслировали через фильтр сепии, он был многообразен и богат внешне — найдёшь свой уголок при желании. Хоть на земле, хоть под землёй. Америка не спросит, где тебя закопали, если ты ей никто. И дебильный администратор в новогодних очках закономерно пялил с подозрением, чего-то высматривая на правах. Некрасиво по отношению к гостю. — Они не просрочены, — наваливаясь на стойку, поторопил его Сэм, — остался целый месяц. Он сразу же, злобно зыркнув, стащил со стойки анкету, пошуршал бумагами, посмотрел какую-то таблицу на компе — и выдал обратно с правами ключик с брелком. — Тебя тоже с новым годом, чувак. Сервис оправдывал свои ноль звёзд на фасаде гостиницы. Будь Сэм какой-нибудь Карен весом под двести фунтов — непременно дозвонился б до хозяина — но сейчас ему абсолютно насрать. Свой карикатурный образ нелегала Сэм принял как должное и образу соответствовал. Латинский придурок с вороватой рожей, вечно недовольный, немытый, таскающий за собой грязные мешки с хуй пойми чем. Отношение по заслугам. Опасения тоже. У обоих сторон. Сэм, ничего не говоря, посмотрел на номер с брелка и ушёл. Война в голове наращивала обороты. Не так виделась Свободная и Независимая в детстве. Совсем не так. Кажется, об этом говорила идиома про розовые очки, но очки разбиваются осколками в глаза, правда же? (Американский) мир только-только оправился от разбойных девяностых. Радоваться счастливому концу не получалось; клеймо цвело такое, что хоть паяльником выжигай. Лишь сейчас, стоя около двери, Сэм понял, отчего администратору так захотелось доебаться. На правах была старая фотография без шрама на морде. «Ха!» — подумал он. Без юмора, впрочем. А замок закрывался на три оборота — Сэм сосчитал каждый. Три сраные жизни он прожил, чтобы в четвёртой оказаться посреди лимба. Три — или четыре — раза щёлкнул заедающей зажигалкой, дёргая присохшую ручку балконной двери. «Американ спирит» всё такие же вонючие, дерущие горло, но теперь Сэм курил взатяг. Привычка въелась, прилипшая к нему в постели Лу и отработанная в низкой машине Клинта. Клинт не разрешил ему накуриться напоследок. Маленький незакрытый гештальт. Или застывшую кашу в голове впредь нужно разжижать; наркота, курево, секс и бухло, — любой человек из бывшей жизни Сэма мог оправдаться, что «просто забывался» с тремя шлюхами и носом в кокаине. Вредные привычки есть практически у всех тараканов вокруг, и не все дохнут, и, если говорить честно — никотин ещё действовал на мозги. Мимолётное ощущение жизни, пока в твоих руках сигарета, стало чем-то, за что можно бороться. Он видел, как зависимости ломают людское «я». Человек превращается в животное. Как собаки, грызущиеся за кусок мяса, эти люди готовы убивать, грабить, насиловать — или же расположить к себе, приласкать, согреть. Как собачья игра в «принеси палку». Как опыт, полученный в трёх жизнях. Как дядьки с красивыми лицами, расставляющие подданных по шахматной доске. Как влекло к подобной грязной романтике каждого, кто хоть раз попробовал. А оправдываться словами «ну, я только пробовал» — детский пиздёж. Теперь ты — их часть. Ты никогда не был сам по себе, ты заставил себя так думать, пока тебя использовали и ебали. Теперь играть надо по-взрослому. Отвечать за кровь, которую оставил. И Сэм понимал — не готов. Он остановился, рассматривая ночную дорогу вдалеке. Сжал двумя пальцами мягкий фильтр, докурил одной затяжкой и бросил окурок вниз. Мысли болезненно вспыхивали в голове, но вдруг погасли, развеявшись с последней струйкой дыма. Не так часто получалось сказать себе «хватит». На парковке, видной с крохотного балкона, стоял мотоцикл Сэма и несколько недорогих машин. Унылая картина жизни в бегах, пряток в потёмках; муха ты или таракан, или просто мудак — нет света, один лишь путь. Было холодно. Это была зима, с иронией подумал Сэм, оттолкнулся от перил и зашёл в номер. Потом он разбирал вещи. Страницу ежедневника со словами «всё будет заебись» Сэм внимательно рассмотрел, погладил пальцем с краю, сожалея о проёбанных временах… Но не решился вырвать этот лист, как вырвал десяток других. Он не хотел вспоминать подобные моменты — не хотел переживать эту блядскую жизнь заново — и не хотел стирать её подчистую. Что-то останавливало, едкое и гадкое. Это по-прежнему он. Бумага не знала боли и обид. Она всего лишь инструмент. Манифест Тараканьего Бога и вырезку из старой тетради с мотоциклом — вещи, неизменно следующие по пятам, — Сэм не решился найти вновь. Вспомнить. Посмотреть чужими глазами — Реактивный Сэм никогда не боялся темноты и тараканов. Всё это сочинил он настоящий. Тупые метафоры, зато какие точные. Сансара ещё покажет, мухой он был или тараканом. Сэм снова механически взял пачку сигарет, вытянул одну зубами — как курили бывшие мужчины, такая нелепая хуйня — и пододвинул к себе взятый в ванной стакан. Так делал Лу, но тогда у них не нашлось пепельницы в номере. Он просто хорошо копировал чужие привычки, становясь пародией на этих влиятельных красивых людей. А может, дойти до балкона не осталось сил, да и какая, нахуй, разница? Это картина правды или отчаяния. Пустота внутри забирала много ресурсов. Сэм сдвинул ежедневник на край стола. Распустил волосы. Ткнулся лицом в ладони — и дежавю ослепило болезненной вспышкой. Когда-то давно, в начавшейся только молодости, Сэму попалась на глаза книжка про буддизм. Книжка крепко вросла в башку, и Сэма до сих пор бесило, как чётко древняя философия работала с современностью. Тогда он вернулся к вопросу «как», заданному самому себе на балконе. Как стало спутником извечное страдание, и каким длинным оказался путь к нирване. Как страшно делать шаг, вспоминая о Сансаре. Как грызёт собака-карма таких же шавок. Бешеных псов расстреливают в спину; всё, что им остаётся — бежать вперёд, надеясь на чудо. Жизнь циклична. Он нервно надавил на карандаш, вырисовывая какие-то узоры на полях. Тлела в стакане недокуренная сигарета. Очень страшно и нихера невесело — бежать вдаль. Тараканий Бог не пройдёт мимо шумной Мексики. Там никогда не будет спокойно. И Сэм — словно дурацкий комиксный мститель — внёс вклад в кровавую летопись. Нет мотива крепче, чем личный. Нет мести хуже, чем за неудачный роман. Нет человека страшнее, чем собственное отражение. Стержень карандаша сломался. Сэм встал и ушёл в ванную. В зеркало он смотрел мельком, как бы не желая признавать потрёпанную оболочку. Оболочка — засохший кокон сдохшей личинки, не успевший раскрыться. И вселенная оттого не схлопнулась. Мирная, обычная человеческая жизнь шла мимо яркими слайдами: быстро помыться, застирать какие-то вещи, нацепить на себя образ человека. Выйти в свет. Перестать бояться. Но страх — это же сигнал об опасности? Сэм знал, что это так. Поэтому горько улыбался отражению в треснутом зеркале — трещина шла от нижнего угла и заканчивалась посередине, на лице. Он посмеялся ещё раз. Он сидел на разных кроватях, ездил в разных машинах, трахался с разными мужчинами. Крутился калейдоскоп, выдавая красивые картинки, и чем ближе к переломной точке — тем мрачнее рисунки. И, кажется, у калейдоскопа треснула линза. Засыпалось плохо, несмотря на горячий душ и чистую постель. Сэм долго вглядывался во мрак комнаты, рассматривая очертания лежащего в углу шлема. Много о чём думал. Много кого вспоминал. Переворачивался с боку на бок, отгоняя душные мысли. Но заснул, на удивление, крепко.

***

Америка встретила днём. Большая и неприхотливая, яркая и лживая. Смотря где, смотря с кем; Сэм, привыкший к бесконечным дорогам, вновь ехал, зажатый вещами спереди и сзади. Испарилась романтика долгих поездок: ныли яйца, натёрло бёдра, задубели ноги — совсем иное, не короткие поездки с отцом по пустыням. Старый мотоцикл ломался, требуя хотя бы минимального обслуживания (не самое приятное, когда ты в бегах), а в голове сидела перечёркивающая любые потребности цель — надо двигаться. Куда все идут, когда выбирают начать путь? Вопрос, в общем-то, риторический. Ночью приятно думать жестокие мысли, и так Сэм смирился, что инструкций к жизни ему не дали. Пить мескаль, целоваться, трахаться и любить — всё не то. Кровь нагревали инстинкты. Виляющую по дороге псину застрелить сложнее, чем лежащую на месте, так закаляется характер. Но Сэм застыл на одной точке. У него не получилось. Маленький городишко у мексиканской границы показался серым, лишённый привычного желтоватого фильтра, но таким приятным. Сан Исайдро — этот город — похож на десятки других, раскиданных по всем штатам. Утопичные картонные домики, строящийся квартирный дом на горизонте, грязный «макдак» у трассы — и здоровенная, увешанная разноцветными шарами ёлка, мимо которой промчался Сэм. В любой другой день можно притвориться, будто от вида затраханной ёлки возникло новогоднее настроение, но правда не в этом. Было пасмурно, и собирался дождь. Густые облака закрывали солнце. Никакого света, нет праздника. Переключенный в режим «выключено» тумблер. Пыль в глаза вместо важного урока. В Штатах Сэма не знал никто гражданский, и никому он был не нужен. Для чужих он — просто ещё один нелегал с надеждой на большой куш. Потерянный среди высоток мегаполиса щенок. Поймает ли щенка большая рука, покажет время. Задумываться об этом — справедливо — жутко. Пока Сэм существовал здесь и сейчас, он гнал любые предчувствия прочь, как мух, тараканов… Похуй. Проблемы нужно решать по мере поступления, не так ли? Ха! Денег осталось «на пожрать» и бензин. Любой на его месте побоялся бы задерживаться в Сан Исайдро дольше, чем на несколько дней. Тут его слишком легко найти, убитого собственными же грехами, — а дальше спрашивать никто не будет, какие ты себе накрутил мотивы. Гидра умеет в регенерацию, гидре не страшно потерять конечность. Пора пострелять, принцесса, из тьмы тянулись длинные щупальца. В забегаловке с дерматиновыми креслами и обычным названием вроде «Энниз дайнер» душно. Здесь работало много мексиканцев — преимущественно официантами — мексиканцы ели за соседним столиком, мексиканцы смотрели на него. Сэм ощущал липкие тараканьи взгляды и ковырял яичницу, кроша её вилкой на кусочки, и даже не представлял, где здесь найти подработку, и как работу нашли все эти люди. Наверное, они умели красиво пиздеть. Вершины покоряют только те, у кого подвешен язык. Кусочки жирной яичницы спадали с тупой вилки. Сэм насаживал их снова, разжёвывая, в общем-то, лишь мысль о лжи. Все места под солнцем заняты, их выбивают кровью, приклеивают к себе намертво. А здесь никто тебе не рад; Хавьер — Хорхе? Клинт? — говорил об этом, и оказался чертовски прав. Ты либо с этими, либо с теми. Никому не нравятся идиоты, возомнившие себя Робин Гудами, не правда ли, щенок? Официантка принесла апельсиновый сок. Он горчил. От отчаяния хотелось выть или хотя бы с кем-то подраться. Карма всегда била по хребту. Подозрительно небольшая цена за отнятые жизни. Но карма любила заигрывать с подданными, карма всех заебала. Ровно в девять утра — Сэм только что посмотрел на часы — в кафе зашёл какой-то чувак, такой же черномазый и дёрганый, и Сэм отчего-то захотел за ним понаблюдать. Чувак не собирался жрать. Чувак не садился за стол, не подходил к кассам. Он выловил свободного официанта и что-то ему втолковывал. Жаловался, угрожал, выяснял отношения — или искал работу, и Сэм изо всех сил на это надеялся. Не переставая поглядывать в сторону, он сгрёб вилкой покрошенную яичницу, закинул в рот и закончил завтрак. И я ищу работу. И во-он тот человек у окна. Или кто-то за моей спиной. Вот прикол, чувак. Чувак долго чего-то добивался. Они с официантом сохраняли дистанцию некоторое время, однако потом всё пошло по пизде. Официант беспомощно разводил руками, чувак давил на жалость (так казалось с неприметного места в углу) — маленькая драма забытой нахер закусочницы. Сэма это даже забавляло. В конце концов чувак сдался. Должно быть, официант его послал, либо погрозил звонком хозяину. Сдался и Сэм: подумал, будто терять уже нечего. Если им суждено стать товарищами — то по несчастью — а несчастье здесь и поможет. Он не стал допивать горький сок; встал, хватая вещи, и пошёл вслед за чуваком. — Эй! — окликнул его Сэм, спрыгивая со ступенек. Конечно, на английском. Звучало ужасно наигранно, но едва ли он задумался об имидже. — А ты не подработку искал случайно? Разговаривать с людьми бывает полезно, это пройденная дорожка, так строится куда более широкий путь. Херовый опыт, зато ценный. Чувак обернулся, скорчив такую рожу, будто Сэм ему задолжал; Сэм на рефлексе приготовился к опасности. Как собака. — Ну… Да, — однако, ответил чувак совсем без агрессии, и даже как-то заинтересовался. — Тебя тоже бортанули в этой кафешке, что ли? У Сэма на плече висел раздутый туристический рюкзак, очевидно наполненный барахлом. Он не говорил на чистом ровном английском, прорывался (логично) латинский акцент. Они не особо отличались друг от друга, разве что Сэму приходилось таскать две сумки. Спрятанный в тряпках футляр катаны, купленные документы, завёрнутый в грязное шмотьё пистолет — набор, который быстро отправит его прямиком в ад. Потерять никак нельзя. Показать незнакомцу тоже. Рациональнее было бы найти способ продать оружие и зарыться на дне, но, сидя на нервяке, в чужой стране без денег и жилья — явно не будешь думать умные мысли. Знал бы кто мирный, кто такой Самуэль Родригез — прихлопнул бы как муху сложенной газетой, резко и хладнокровно. — Ага, — соврал он. Сэм не понимал, как свести разговор в нужную сторону. Он закинул сумку на плечо, вынул из куртки сигареты, прикурил. Под сигарету всегда есть о чём поговорить в курилке, но они так и стояли около входа в закусочную, и просыпающееся солнце красило небо оранжевым. Как сок. Странно курить, а ещё страннее пытаться снова влиться в тараканий мир. Чувак удачно клюнул на сижки: — Не угостишь? — А угощу, — и Сэм кивнул на угол, где наверняка курил весь персонал этой богадельни, — пошли, пообщаемся? Оказалось, простые люди совсем не страшные и не злые. Не обязательно понтоваться перед ними золотыми цепями, чтобы расположить к себе. Сэм был уверен, словно он забыл Реактивного Сэма, стёр его в порошок и оставил где-то в Мексике — но, облокотившись спиной на стену, застыл, сидя на корточках. И зыркал мерзко, исподлобья: — Тебя как по имени? Чувак не удивлялся. Давился подаренной сигаретой, посматривая за угол. А труп Реактивного Сэма всё ещё можно пинать, и пинать успешно. — Жоржи. — Ты не мексиканец. — Не мексиканец. Ах, вот оно что. Как интересно бывает в жизни. Сэм, глупо улыбаясь, уронил голову на сложенные на коленях руки. И тут же её поднял: — Я Самуэль. Просто Сэм. Встретить в холодной и строгой Америке соотечественника — как раскопать клад. Приятное тепло разлилось по груди. — Охереть, — Жоржи, который в Мексике звучал бы как Хорхе, удивился, приподняв брови. И крепко затянулся. — И чего тебя сюда занесло? — Не самые приятные вещи. — Сэм тоже вспомнил про зажжённую сигарету: приложил фильтр к губам, застыв в раздумьях. — Семья? Работа? Долги? Криминал? И ничего хорошего. Можно сказать правду, а можно соврать. Цена будет одинаковой. — Последнее. — О, понимаю. — То ли его реально понимали, то ли притворялись. Сэм не различил этого. — Тяжело. — И насчёт работы… Больше никакие варианты не подскажешь? Так, по-братски. Даром убеждения, конечно, Сэм не обладал. Мужчины любили его за красивое лицо и умение подстроиться, впитать свет, стать мягким лживым дурачком. Здесь есть своя логика — хуже только осознавать, какая яма затягивала в подобные отношения. Чёрная дыра в центре бесконечного колеса. Потеря ориентира. Разбитые розовые очки. Мужчины любили его красивое лицо, но не сильнее, чем своих наивных секретарш. Мужчины любили его разного: раздавленного, лживого, сияющего золотом, подвешенного в лимбе. Мужчины любили его. И Сэм тоже их любил. Жоржи пожал плечами: — Есть один вариант, но я в таком же положении. Просто хожу по городу, как какой-то сраный авантюрист, и пытаюсь ткнуться хоть куда. Что же, Жоржи мудаком не был. «Одним вариантом» оказался мутный склад за чертой города. Мужик, обеспечивающий тараканов работой, ездил на Бьюике Роудмастере и безвкусно одевался — толстый, упругий как желе — в футболки-поло. Заправляя под ремень, конечно. А на ремне болталась барсетка. Этот человек Сэму не понравился, он напоминал кого-то вроде Клинта. Лживого, изворотливого. И — в конце концов — мёртвого. Работа была не совсем честной (если быть точнее, полностью нелегальной) и точно связанной с криминалом. Сэм не задумывался, каким способом удовлетворять естественные процессы. Потребности сократились до минимума: койка, еда, сортир, сигареты, деньги. Разгружать фуры под покровом ночи — это вам не вырезать чьих-то товарищей. Не предавать себя. Не кидаться в постель к первому встречному в надежде на мифическое счастье. Мифическое отмщение, поправил себя он. Не горело от первого встречного, правда же? Ещё несколько лет назад захотелось бы смеяться. Эта ночь оказалась долгой. И Сэм исповедовался. Отработав — получив гроши для жалких потребностей — они сидели на пустых деревянных ящиках и разговаривали. Не как друзья. Как два незнакомца, пришедшие излить душу в никуда. Все мы погрязли в своём страдании. Жоржи рассказывал ужасы про родную страну, а Сэма мутило. Рассказывал, как мать билась в истерике (или припадке; он тогда не понимал), колотя себя по беременному животу — а он, пиздюк, сидел на крыльце, играя с братьями в зубочистки. Как не хватало денег на жратву, и приходилось тырить лопатники из карманов, болтаясь в метро по кругу. Как застрелили какого-то прохожего на улице. Просто перед толпой детей, нихуя не стесняясь. Неслучайного прохожего, поправил потом Жоржи, но легче от этого не стало. Как сдох от передоза сосед. Тогда его раздувшийся на жаре труп тащили до ритуального Форда Транзита, ничем не накрыв. Сэм знал совершенно иную Бразилию. Его Бразилия была ласковой пантерой и широко облизывала бок. Действительность переебала на завершающем аккорде и пришлось похоронить любые воспоминания, чтобы вообще двигаться дальше. Это происходит не со мной. Это меня не коснётся. Лу убил кто-то другой. Клинта тоже. В мире, созданном в собственной голове, не оставалось выбора, кусаться или скулить. Чёрные дыры засасывают, разбивая на атомы, и когда-нибудь космос погибнет, и погибнет на Земле всё живое, и зачем катать по пустой башке неизведанное? Ты не Реактивный Сэм. Ты уже кто-то другой. Слабый. Жалкий. Искал укрытие, пока дождь хлестал по морде. Истина оставалась неизменной: сильный убивал слабого, а иногда они менялись ролями. Кредо. Живот скручивало от ужаса, сижки плясали по рукам, одна за другой, и блевать было нечем. — Вот так и жили, — подытожил Жоржи с улыбкой. Улыбкой пациента хосписа. Неживой, комичной. — Пиздец, — выдохнул Сэм вместе с дымом, — особенно про мать. Пиздец. — А ты? Жоржи обратился с интересом, даже некой надеждой: а что расскажешь ты мне, случайный друг? Какую историю сотворишь? Эта ночь тянулась разогретой резиной, не спеша заканчиваться. Не сияло ни одной звезды. Нет света, нет ориентира. Пыль, пески-пески-пески, дорога. Смерть придёт за всеми, у смерти будут чьи-то глаза. Недокуренная сигарета неловко выпала из рук, и Сэм, игнорируя момент, затоптал её облезшим ботинком. Упавшая сигарета вернула его в настоящий, живой мир. Мир состоял из ярких оттенков, у мира свои законы. Казалось, будто где-то рядом стрекотали цикады, а воздух не пах гнилой помойкой, и сидел Сэм рядом с лучшим другом. Соври. Или скажи правду. Кто ты? Чем живёшь? Под чьим флагом шёл? Однако врать не хотелось: — А я четыре языка знаю, вот что. У меня в кейсе настоящая катана, славная «Беретта» на дне сумки, остатки чужих жизней на кончиках пальцев. Я не твой друг. Я бродящее по тьме несчастье. Я убийца убийц, и я правда не знаю, куда мне ткнуться от следующего за мной страдания.

***

«Беретту», впрочем, пришлось толкнуть барыгам за тысячу баксов. Славная пушка верно отслужила целую сакральную жизнь — и щедро отплатила после. А потом всё стало похоже на проходной сериал. Страна случайных удач и неминуемой кармы не могла жить иначе. Следующей вынужденной остановкой стал трейлерный городок. Слиться с белым мусором Сэм в любом случае не смог бы, да и не хотел; просто стрелка топлива клонилась к нулю, а на карте по выбранному маршруту не помечено ни одной заправки. Здесь было мало света — и практически нет звуков. Далёкий собачий лай, пение телека из открытого окна вагона, ворчание мотора. Провинциальная Америка, застывшая навсегда в образе девяностых, бедности, схороненной злости — старый консервативный дед. Тишина и тоска. Не за кого зацепиться. Никого на улице. Пятнышки света, да кружащаяся рядом мошка — единственные спутники. Так что Сэм остановился у одного из трейлеров, где в окошке горел свет. Слез с мотоцикла, не снимая шлема, подошёл к двери. Нет разницы, кто подскажет дорогу, вонючий старикан или немилая леди. В конце концов, в доброту людей можно верить. Это не вредно и почти не опасно. Ему открыли практически сразу, стоило только робко позвать хозяина. И тогда Сэм второй раз в жизни ощутил, что значит быть под прицелом: на пороге встречал мужик, держащий в руках винтовку. Мужик в ярком-ярком пятне жёлтого света, болезненно ослепляющего. От неожиданности Сэм шарахнулся, сваливаясь со ступенек на спину, и барахтался в песке, будто упавший вверх лапками таракан — пытался рефлекторно отползти, пока мужик над ним ржал. — Нabla usted Inglés? — спросил он с нескрываемой издёвкой, не спеша опускать оружие. — Я знаю английский, — запыхаясь, резко осипшим голосом промямлил Сэм. — Я, сука, на четырёх языках говорить умею! Какой ты выберешь, хотелось спросить, но вместо этого он поднялся, опираясь на руку, ватный и нервный. Застывшая сила — адреналин — вмиг вспыхнула болезненным импульсом. Красная надпись «danger» на табло. Белоголового орла, раскинувшего крылья на флаге конфедерации, Сэм заметил не сразу. Орёл — и флаг — красовались на багажнике стоящего рядом пикапа, а живущий в трейлере мужичок им к лицу как никто другой. «Ремингтон», каменная морда, бычий лоб. Не мужик — скала. Вот дерьмо. Подобным персонажам трудно понравиться, если ты выглядишь как мексиканец или чёрный, однако Сэму было уже поздно бояться. Мужик опустил винтовку: — Так ты не мекс. Или?.. — Я путешественник, — ложь легла на язык легко, словно подтаявшее мороженое. — Я просто хотел спросить, где поблизости заправка, окей? — Окай. — Как показалось, он даже смутился, возвращаясь в трейлер. Продолжал уже оттуда, повысив без того грубый голос: — Я не знаю, где тут есть заправка, но могу посмотреть. Значит, не местный. Чужой на калифорнийском празднике жизни, с винтовкой и конфедератом-орлом в корешах. Сэм замялся, отряхиваясь от грязи; совсем не понимал, стоило ли ему войти в светлую обитель какого-то опасного американского мужика, либо дожидаться у порога. Всего-то узнать про заправку. Всего-то. — А ты чего стоишь? — Вскоре мужик вернулся, выглядывая из-за двери с удивлённым лицом. С таким вопросом, будто Сэм ему давний друг. — Проходи, что ли, путешественник. Сэм снял шлем, нехотя поднимаясь по скрипящим откидным ступенькам. И задумался, настолько ли хуёво выглядел, как казалось ему или невесёлому парню за стойкой регистрации. Вряд ли его пустили бы в дом, будь он ободранной блохастой псиной — либо кем-то с надписью «мудак» на лбу. Дом — это что-то личное, твоя душа наизнанку, твоё отражение. Никому не нравилось пускать незнакомцев в дом. Никому. Кроме его. Конечно, трейлер был тесный. Но смутила Сэма вовсе не теснота, срач на крохотном обеденном столике и работающий на дешёвой антенне телек. Не остывающая, покрытая росой, банка пива. Не стопка макулатуры, в которой мужик увлечённо копался. Вывернутая душа — срач на столе и острый запах прокуренных кресел — это фарс. Истина же оказалась в другом. С постера над плитой пялился усатый четырёхрукий Яма. Яма был стар, затёрт и наверняка наклеен даже не этим мужиком, и даже не предыдущим владельцем. Но его никто не соскрёб со стены. Впустили в душу, словно так надо. Яма, похожий на черта с поросячьим рылом из страшных детских книжек, смеялся в лицо. Творец смерти и справедливости. Солнечное божество. Сэм никогда не изучал индуизм. У него не нашлось в столе похожей книжки. Просто знал, запомнил обрывок из прошлого, схваченный в жалких попытках забыться. И Сэм впервые за свой бесконечный побег испугался по-настоящему, заметавшись между «за» и «против». Он слишком долго себя накручивал. Он опасался всего, что могло как-либо связать с прошлым. Он оставил блядскую оболочку в Мексике — но даже так не сумел расслабиться. О чём хотел намекнуть Яма — не знал никто. От каких богов пришлось скрываться в чужой стране — точно не от индийских. — Двадцать пять миль, — резко выдал мужик, вглядываясь в дорожный атлас, — ближайший «Шеврон» в двадцати пяти милях отсюда. Хуёво, подумал Сэм. Вот это дыра, продолжил размышлять после. Отвернулся от Ямы и обратил, наконец, внимание на вынужденного знакомого. Он выглядел как те парни, что в разваленных Советах ездили на новых «гранд-чероки» и крошили зубы монтировкой. Здоровый как гризли, нечитаемый, с крепкой скуластой мордой; лысый — или просто побритый. Вашингтонский нос — с горбинкой прямо у переносицы. Жёсткий парень. Но при этом виделось в нём что-то — что-то такое возвышенное, недоступное каждому. Вроде этой случайной доброты или шутки с винтовкой. Не лисья норка. Медвежья берлога с прилепленным на стену символом жизни. Сюда попадают лишь дураки, забывающие следить за картой и топливом. Билет в Штаты, чтоб его. — Дерьмово, — с досадой согласился Сэм, поджимая губы. — Ага. Лица на тебе нет. Окей — окай? — терять уже было нечего. Попался — держись достойно. — Понимаешь, у меня топлива на двадцать миль максимум. — Он хотел сесть на диван, но какое-то напряжённое чувство останавливало, и это явно не банальная вежливость. — Я просто застряну где-нибудь. — Я не езжу обдолбанный, — посмеялся мужик, бросая намёк. Он кивнул на своё открытое пиво. Похолодевшие руки закололо острыми мурашками. — И что нам делать? Познакомиться, сразу понял Сэм. Никто из них вовсе не злой — и вовсе не убийца. Как его звали? Кем он мог быть? Безработным, живущим на пособие? Оператором той самой ближайшей заправки? Инструктором по вождению? Кем вообще работать где-то между покинутым городком-залупой и кричащим Сан-Диего? В трейлере реально жить кому угодно. Однако волновало одно: как к нему, чёрт возьми, обращаться. Если консерватор, то Роджер, Роберт, Юджин, перебрал Сэм по памяти. — Дэнни. А обезличенное Дэнни — Дэн, Дэниел, Даниэль — он мог называться любым именем, на любой манер. Дэнни добродушно улыбнулся, протягивая широкую ладонь, и Сэм пожал её, не снимая перчатку: — Сэм. Что же, теперь они повязаны. Хотя бы именами и хотя бы на ближайшее время. Размышлять об этом оказалось забавно, но одновременно жутко: если Сэм тащил за собой кровавый груз — то что мог скрывать один из сотен тысяч Дэнни в ласковых Штатах? Кроме винтовки, пива и резких шуток. Ни прошлого, ни будущего. Настоящее — и тревога. Сэму правда следовало перестать себя накручивать. Он всё-таки сел на диван. — Так вот, Дэнни, — и начал говорить, избегая смотреть в глаза, — ты просто предложишь мне пива и пустишь на ночлег? Дэнни уселся напротив. Отодвинул в сторону атлас, прижал к куче другой макулатуры. Выпил пива. По столу разбросаны хлебные крошки, а открытый пакет чипсов показался полупустым. Пачка красного «винстона» с оторванной крышкой; одинокая сижка внутри. Чья-то разрушенная идиллия — и ночные новости на канале FOX, крутившиеся без звука. — Пива не предложу, — обломал Дэнни. — Насчёт ночлега тоже спорно. — Ты странный. — Я такой же путешественник, и я видел людей страннее нас обоих, Сэм. — То есть, ты хочешь меня разговорить. Кажется, у психиатров это называлось «скрининг». Да и не только у них, и не только в этом смысле; Сэм, положив локти на стол, задумчиво почесал бороду. Из него захотят вытянуть правду — значит нужно сочинять ложь. Сладкую и безболезненную. — Типа того. Затем Дэнни усмехнулся и, оглядываясь по сторонам, дотянулся до пепельницы, стоявшей за книгами. Выставил её посередине, продолжил: — Mi casa es tu casa. Конечно, он прикурил ту самую последнюю сигарету. Сэму до боли в башке захотелось повторить. Он снял перчатки, убрал шлем с колен — почувствовал себя беззащитным, подписавшим какой-то приговор — и залез в карман куртки. — Я не испанец. И не мексиканец. — Пальцы слегка кололо холодом, когда он доставал сигарету: — И ты не против? Дэнни за каждым движением следил внимательно, чутко. Словно искал подвох. Словно они оба, друг в друге, искали подвох. За что бы зацепиться, как считать повадки, заглянуть внутрь — а может, Сэм опять себя накрутил. И нет ничего такого в зачуханном трейлере, этом Дэнни, и ничего не значил четырёхрукий Яма. — Не-а. Бояться и размышлять о неизбежном — естественно. За окнами тьма, но здесь есть свет. Яркий, тёплый. Живой. И сигаретный дым мягко поднимался, рассеиваясь перед маленькой круглой лампочкой. — Вообще, я из Бразилии, — обозначил Сэм, чтобы что? Чтобы отсечь вопросы. Сэм встречал разных людей: плохих, хороших, добрых или злых, целеустремлённых, верных — либо легкомысленных дураков. Всех объединяло одно — криминал. Блядские картели, матёрые морды, сакральный фарт, добрая тётя-фортуна. Христос на торпеде. Они будто из другого мира, непонятые Сэмом в детстве и заслужившие сочувствия после пройденной дороги. Они развлекались. Кутили. Нюхали кокс с искусственных сисек, а затем валялись в луже собственной блевотины. Они мстили. Быстро, жестоко. Мстили и им. И всё было правильно, так крутилась Сансара. Они жили. Но Дэнни — Дэнни не похож ни на кого из знакомых жизней. Так началась четвёртая. — Окай. Будем знакомы.

***

Слова «будем знакомы» словно соединили цепь. Не настоящую, но метафоричную. Сцепились звеньями крепко-накрепко, протащили друг друга за шкирки по бесполезным разговорам и вышли на какой-то новый этап после знакомства. Приятели? Пожалуй. Сэм ничего не пил, казалось. Болтал ни о чём в манере Реактивного Сэма, сочиняя истории о местах, где никогда не был. А Дэнни слушал, и слушал внимательно. Что типичный американец мог знать про Мексику? Ничего. Кроме того, чем любят кормить медиа: наркота, стрелялки, нелегалы. Мало чего нового узнал и Сэм, разглядевший страну лишь с одной стороны. Зато в его картине мира место заимели красные бархатцы и скелеты в нарядных сомбреро, светящиеся черепа и закаты — яркие, словно цитрусовый сок. Но это что-то, что он точно оставит в себе. Сценарий забавно повторялся. В любом случае — теперь метаться поздно. Он сам захотел цепочку замкнуть: ни денег, ни признания, ни любви тут не обещали. Очередной человек на тёмной извилистой дороге, и этот человек уже узнал достаточно, чтобы набрать 911 и сдать его легавым. Или не легавым. Кому-то «своему» по ту сторону. Бояться уже не оставалось морального ресурса, но Сэм продолжал думать о прошедшем, накручивая комок чувств внутри себя. Собаки кусаются потому что защищаются — или боятся? Мысль встала на ребро, точно закрученная монетка. Затем он выдохнул и постарался вспомнить вечер. Очнулись к утру и вместе: Сэм, заснувший сидя, и Дэнни, развалившийся на узком диванчике. Первой мыслью стало желание по-тихому свалить. Второй — остаться. Третья — что-нибудь спиздить, убежав, — быстро отмерла. Пришлось пересчитать по пальцам. Во-первых, рано или поздно Сэм просто встанет без бензина. Во-вторых — ну, Дэнни ему понравился. Хороший мужик. Весёлый. Грубоват немного, но это терпимо. В-третьих, одному тяжело. Да и вообще, они бы так и остались в состоянии случайных знакомых, если бы не предложение помочь. Неизвестно, сколько выпил Дэнни в тот вечер, однако идея у него родилась на миллион. Пусть и тупая. А давай завтра съездим за бензином? Вместе, типа. На твоей охуенной тачке? Да без проблем. Так и получилось. Нелепо, зато сказочно. Долбоёбам везёт. Сэм сел в трак Дэнни, продолжая думать, к каким мужчинам садился в авто, плохим или хорошим. Тогда же его обдало ледяным потом. Вернулась тревога. Потребность бежать. И трепалось несерьёзное ощущение радости от знакомства, как было в детстве. Медведь-Дэнни в джинсовке с принтом на спине вполне мог оказаться копом под прикрытием. Или пешкой Клинта. Или подставным лицом, потому что гидры умели отращивать щупальца заново, а пускали их глубоко. Или кем-то, кто захотел за Сэмом охотиться, либо убить из соображений больной башки. Или… Сочинить реально что угодно. Кому, как не Сэму, об этом знать. Он ещё долгое время оставался каменным и напуганным; нет оправдания собственной беспечности, нет доверия к незнакомым, но хуже, что пропало и доверие к самому себе. Большой лысый Дэнни мог печь прекрасные булки — либо любить котят. Сэм буквально заставлял тело расслабиться. Быстрых вдох, медленный выдох. Пальцами он машинально сжал колени. Он оставил свои вещи в ёбаном трейлере какого-то ёбаного Дэнни. Теперь сидел с ёбаным Дэнни в одной машине. О, блядство. И Дэнни ещё над ним шутил: — Если бы я хотел тебя убить, я бы это сделал ночью. — Он вытянул сигарету зубами, попутно включая дворники. — Но ты живой, и мы даже не ругались. — То есть, мотивов у тебя нет, — Сэм попытался поддержать его. Щёлкнула зажигалка. Тихо урчал заведённый Додж Рэм; скрипели изношенные дворники, размазывая разбитых мух по стеклу. Пахло красным «винстоном», въедливым, горьким. Но курить в чужих машинах, впрочем, моветон, поэтому оставалось лишь терпеть, а руки зудели — ужасно нервно. Дэнни, выдыхая, отрезал: — Ага. Расслабиться — хотя бы на полшишки — получилось только сейчас. Трейлерный городок (Сэма почему-то тянуло называть его кемпингом, хотя никаких намёков на туризм здесь не нашлось) просыпался, зажигались в натыканных вагончиках огни. Густой туман, похожий на сигаретный дым, висел над пожухлой травой. Ощущения такие, словно можно вытянуть руку — и зачерпнуть повисшее марево. А закаты и восходы здесь хочется выпить, похожие на коктейль «текила санрайз». Поэтичные сравнения убийцам не к лицу, но мирская мораль давно стёрта. Можно себе позволить. — Наверное, я слишком привык к опасности, — замявшись, Сэм проглотил слюну и упёрся рукой о широкий подлокотник. — Когда в квартале от дома стреляют каждый день, это въедается в башку. И, наверное, в Калифорнии жизнь должна ощущаться ярче, чем после целого дня дороги и сна в чёртовом медвежьем логове. Но Сэм не понимал, нужно ли ему задерживаться в Калифорнии. Нужно ли искать нечто, не лежащее на расстоянии вытянутой руки. Душа не может волочиться вдоль пустой дороги, в отличие от тела. Возможно, он извлечёт из Дэнни выгоду, примазавшись к нему, как всегда примазывался к людям ранее. Напуганный щенок продолжал бродить по большим городам. Щенку всё равно, чья рука его накормит. Дэнни практически ничего не рассказал о себе, а жилище его настолько обезличенное, что поселиться там могли и хиппари, и скучающие пенсионеры, и белый мусор, и кто-то вроде Дэнни — странные, однако очень яркие люди. Он не светил. Забирал свет. Сэм подумал, это трудно, подружиться с похожим на себя. А потом осознал, что сам стал лампочкой, легко и просто. — Война не меняется. — Дэнни докурил, выкинул окурок на улицу. — Людям надо воевать. Они поехали. — Это да. — Сэм долго смотрел в зеркало, провожая взглядом свой мотоцикл, и говорил тихо. — Это правда. Дэнни всю поездку косился на шрам, осторожничая; притворяясь, будто следил за дорогой. Дорога с утра не то чтобы загруженная, не то чтобы опасная, не то чтобы живой хайвей. Езжай прямо — да и всё. Разве что перекати-поле не скакало по обочинам. А шрам — шрам клеймо на скотине, которое подскажет, откуда он вышел, если вчитаться и собрать все знаки. С Дэнни будет нелегко. Людям надо воевать и во что-то верить. Обвести дурака из трейлера — проще простого — но Сэм каждый раз останавливал порывы гордости (либо уверенности). Вряд ли он сел в машину к очередному авторитету. И никаких секретов Дэнни не прятал: орёл на багажнике, бейсболка «Алабама Кримсон Тайд», сигареты, машина, поведение, внешность. Простой американец. Пиздеть честным людям всегда непросто, особенно когда они такие душки. Они продолжали ехать — ехали, как показалось, безумно долго. Осел туман, небо наливалось грязно-голубым; это Сэм заметил на заправке. Следом понял, что просто уснул в дороге. — Приехали, — устало прокомментировал Дэнни, поправляя на себе бейсболку. — Просыпайся, ковбой. Даже усмехался Дэнни как чей-нибудь консервативный отец, коротко и жёстко. Америка из твоих детских мечтаний, ковбой. Не яркая и наивная — серая и хитрая. Сэм почесал заспанные глаза, а затем вышел, хлопнув дверью. Заправка как заправка: обычный «Шеврон», красно-синяя стела, минимаркет, скучающий чувак за кассой — и забегаловка рядом, какой-то уже знакомый назови-любое-имя-дайнер. По типу кафешки в начальной сцене «Криминального чтива». Ничего такого, что могло бы сбить с ног, но тревога давила на грудь, как будто прижало грузовиком к дороге. И Сэма продолжало размазывать по асфальту. В первую очередь решили заправить машину. Сэм добавил несколько хрустящих долларов от себя, чтобы не быть мудаком и, может, стать ближе к очередному красивому мужчине. Дэнни скосил взгляд, едва заметно улыбаясь. Его жесты читались как что-то вроде «я тебя оценил». Не лёгкий взмах рукой с зажжённой сигаретой. Не тест на прочность, сообразительность, мощь. Обычное. Человеческое. Будоражило не хуже, чем получить по морде. На улице Дэнни сразу облокотился о колонку, сложил руки на груди и сыто зевнул, когда Сэм уже вынул пистолет из бензобака и вставил его в канистру. — А ты куда ехал-то? — в голосе Дэнни не слышалось никакого интереса. Ровный разговорный тон. Разлитый под ноги бензин растёкся цветной лужей. Сэм перевёл взгляд вбок, сочиняя себе историю; наклейка на колонке убедительно просила не курить. Дэнни продолжил его тыкать, не дав ответить: — Ещё один иностранец с надеждой покорить Сан-Диего? В любом другом случае он, наверное, сказал бы «мекс» или «черножопый», или просто «долбоёб». Или внешность обманчива. — Нет, — буркнул Сэм, — я как богема. Разве он не признался ночью? Не спалился? Не спиздел лишнего? Или у Дэнни херовая память? Ёб твою мать. Тяжело выдумывать ахинею, сводя звенья цепи — сказанное ранее и предстоящее — но Сэм честно старался, переваривая внутри себя тревогу: — Где примут, там и живу. Кто пойдёт со мной, с тем и иду. Просто, как дважды, нахуй, два. Он надавил на последние слова, возвращая пистолет на место. Единственное, в чём он не солгал. Ответа не последовало; значит, Дэнни всё устроило. А если нет — то постеснялся сказать, если его вообще могло что-либо стеснять. Канистру наполнили почти полностью, пять галлонов, и закинули в багажник. Пойти в безымянную жральню договорились сразу же; голодный желудок ныл с самого утра. В жральне играла «I Was Made For Lovin' You», и песня никак не подходила к тошнотворной южной зиме — такой же мерзкой, как ощущения безысходности, страха и азарта. Безысходность — потому что нужно запутать след, но обязательно залечь на дно в конце. А страх — это естественно. Азарт — Дэнни, скинувший с себя бейсболку и развалившийся на скрипучем бордовом диванчике. Вот кто привнёс немного красок в жизнь. Что-то в нём всё-таки есть: не любопытный взгляд на шрам, не осторожные вопросы, а внутренности. Кто он. Какой человек — кто приютил потерявшегося пса на ночь. Кто сейчас сидел напротив и заказал английский завтрак из заляпанного жирным меню. Кто повторил заказ. Мне то же самое, мэм. Английский, мать его, завтрак. Самуэль Родригез или его копии руководили оболочкой. Вот в чём проблема. Проживать собачью жизнь вообще непросто. — Знаешь, я хочу задать очень нескромный вопрос, — Дэнни глянул исподлобья, делая голос на полтона ниже, хотя сидящие рядом дальнобойщики к ним даже не поворачивались. — Вот я смотрю на твоё лицо… Сэм понял, какой вопрос. Только развёл руками: — Спрашивай. — Смотрю на лицо и думаю, кто тебя так разукрасил. И где. И зачем. Зачем — если бы он знал. Клинту выдумка понравилась. С Дэнни уже не прокатит. Принесённый английский завтрак состоял из тоста, яичницы, унылых сероватых сосисок и шлёпнутой посередине ложки фасоли в томате. Красный-красный томат. — Я не очень хочу это вспоминать, — Сэм старался сойти за жертву, морщась и говоря унылым голосом. Для вида покрошил яйца вилкой, замялся. — Авария. Да, пусть будет так. Мой папа погиб в аварии, а мне переебало по морде разбитым стеклом. Не хочу об этом вспоминать, чувак. Дэнни быстро посмотрел на него и сжал губы. Наклонился к тарелке. — Извини. Быть лампочкой для кого-то не больнее, чем свет принимать. Сколько правды вкладывал в себя Дэнни, сколько умалчивал сам, кем был — всё ещё вопрос. И Сэм действительно боялся узнать ответ. На выбор только два варианта: да или нет. — Не парься. — Он махнул рукой. Потом сразу наколол на вилку сосиску. — Нет проблем. Но разговор дальше не шёл: голодные, сонные — они просто ели нехитрый завтрак, фоном крутился старенький зацикленный «Dynasty». И было очень-очень тошно оттого, что Дэнни замолчал. Правда его пугала — либо ложь. — Вообще, я ко многому в жизни привык. — Сэм запил горечь разговора заказанным к завтраку кофе. — Знаешь, всё это дерьмо притирается. — Ага, знаю, — ответил Дэнни. — Но это и стрёмно, наверное. В каком-то роде. — Что? — Привыкать к насилию. Голос его не выражал жалости. Не инструктор по вождению, решил Сэм. Не оператор заправки. Коп. Либо военный. С такими надо осторожнее, однако понесло уже нешуточно. Не подумав, он проговорился: — В Мексике с этим — пиздец. Дэнни кивнул, ожидая продолжения истории. Да, пиздец. Сэм упрямо кормил его: — Там какой-то чувак десятерых то ли мачете, то ли катаной расхуярил. Выпущенная пуля не могла остановиться, не пробив чью-то башку; Сэм снова не врал. Это правда было так — и он там был. Персонаж в контексте, сочиняющий историю на ходу: здесь у него трагедия, здесь становление, здесь он жестокий убийца, а сейчас заёбанный путешественник. А также тайна двух маленьких предательств, бутафорского золота и счастливых лотерейных билетов. Кому, как не Сэму, знать эту историю в красках. Пока один орал, брызжа кровью, второй стоял как баран, а третий в ужасе лез на тебя с ножом. Только успевай отбиваться от хитрых продажных Клинтов и их мучачо-головорезов. Настоящий мексиканский замес. Не хватало только черепов на окнах. — Ебануться, — вежливо отвечал Дэнни, хотя, должно быть, ему не очень интересно. — Ага. И эта херня на каждом шагу. Нельзя из дома выйти и не узнать, что кого-то опять вальнули. Дэнни закусил щёку, будто бы перебирал что-то в голове. Потом вытер рот салфеткой и предположил: — Это был девяносто седьмой. — Да, — согласился Сэм, — я попал не в то время. Фасоль и кетчуп, размазанные по тарелке, похожи на чьи-то вытекшие мозги; Сэм, задумчиво поджав губы, сгрёб остатки к краю. Есть почему-то резко перехотелось. Зато ужасно хотелось высказаться. Открыться. Вывалить наболевшее на чью-то чужую голову. Хранить такой груз под сердцем опасно: неосторожный шаг — и ты прогорел. — Но в Мексике не только же людей убивают. — Дэнни собирал вилкой фасоль. — У тебя есть и другие истории, я вижу. — Да. День мёртвых — охеренный праздник. — На этих словах Сэму стало ещё тяжелее, но Дэнни напротив расслабился, опустил плечи. Опасность миновала. — Все эти скелеты, цветы… Ярко. Ярко. Жизнь яркая, не серая. Надо лишь научиться в это верить. Это за замызганным окном хотел пролиться дождь. А здесь тепло, играла хорошая музыка, и интерьер — совсем как в посмотренном несколько лет назад «Криминальном чтиве». Мрак остался позади. Скрыл три черепа, впитал души троих: отца, Хорхе и Клинта. Не расставлены тени по углам. Ни тараканьих богов, ни неминуемой кармы. Пустота. Всё осталось позади. И всё будет хорошо, как может быть иначе? Впрочем, сосиски оказались действительно унылыми — доедать Сэм не стал. Когда они вышли, на улице моросило. Стало холоднее. Темнел асфальт, покрытый тонким слоем воды, и переливался перламутровой плёнкой бензина. — Так куда тебе надо приехать? — спросил Дэнни, оборачиваясь из-за плеча, пока они шли к машине. — Я твою философию понял, но всё-таки. Я хочу составить тебе компанию. Я хочу к тебе подмазаться. Я рыба-прилипала. Не водись со мной, мы плохо закончим. — Вообще, я давно искал себе… Попутчика. Я не сразу вспомнил это слово. Ловить попутки, путешествовать автостопом, спать в чужих квартирах, иметь сотню знакомых по миру, быть романтиком — не обо мне. А о моём образе. Дэнни пошарил в карманах куртки, прежде чем нашёл брелок. Додж отозвался ему тихим писком. В машину Сэм залез как тюлень, нервно плюхнувшись на большое сидение. Только сейчас уловил, что салон насквозь провонял табаком. — Это предложение, от которого я не смогу отказаться? — Дэнни, сев за руль, сразу завёл машину, посмотрел на него и достал сигареты. Сэм повторил, не спрашивая разрешения. Нервно, очень нервно. Только не сорвись. Только не отправь меня нахер. Только не сообщай копам. Только не. — Давай я скажу прямо? — Он зажал сижку зубами; так и говорил, сквозь зубы. — Я бы хотел стать твоим попутчиком, окей? Зажигалки в кармане не нашлось. Телефон, смятая упаковка жвачки, затёртые чеки — всё в кармане на месте, кроме ссаной зажигалки. Попросить — невозможно больно щемило горло. У Дэнни зажигалка, естественно, была. Он прикурил. А затем развернулся — посмотрел прямо на него. Глаза в глаза. Красивые глаза. Серые, холодные. Дым тоненькой струйкой поднимался вверх, растворялся около потолка. Застучали капли дождя по крыше. Весь мир — чужое лицо перед собственным. Дэнни вытянул руку — и зажёг Сэму сигарету. Бомба разорвалась сегодня. — Окай.

***

Проблем у Сэма не было. В него легко влюблялись мужчины, он легко забирал сердца и внимание. И не сказать, чтобы часто думал о нравственной стороне вопроса; нужно ли спать со всеми, кого он встречал на пути, но Сансара была предсказуемой и закономерной. Дэнни? Почему бы и нет. Сэм не считал себя святым, неуязвимым, супер-классным чуваком из супергеройских комиксов. За убитых будут мстить. За разбитое сердце будут помнить. Что-нибудь плохое обязательно случится; чем чаще ворошить сложившиеся детали, тем больнее покажется ответ. Говорить себе «стоп» так же важно, как продумывать жизнь наперёд. Всего два вопроса, детские «почему». Как он в такой ситуации оказался. Что могло пойти не так. Страх остался с ним. Хватал за руку, вытягивал из темноты — нет там ни любви, ни денег. Нечего искать. Досадно признавать, что Сэм постоянно откатывался назад, а не вперёд, ковыряя зажившие раны. От кого бежал в очередной раз? Только от самого себя. Своей кармы, своей дуккхи, своей смерти — прочь, пока тебе стреляли в пятки. Где-нибудь обязательно найдётся очередная лампочка, и будет светло, и станет весело. Точка необратимости была пройдена в момент их с Дэнни знакомства. Сэм понимал, что могло поджидать на тёмной дорожке, а оттого боялся (теперь уже не только за себя). Это вечное возвращение; это одна жизнь, порубленная на три. Четвёртая — нечто совершенно новое. Очередной шаг из светлого пятна — обратно во мрак. Мрак, в котором спрятался эфемерный Тараканий Бог. Выяснилось, что Дэнни ехал в Алабаму. Да, пожалуй, Алабама ему к лицу. Консервативная, закалённая. Возможно, он жил на ранчо или любил смешные остроносые сапоги, или у него была кузина с дурацким именем вроде Мэгги. Всё то стереотипное, о чём Сэм слышал. — Ты говорил, что ты путешественник, Дэнни, — вспомнил он, когда они обсуждали дальнейший путь. Сэм сидел в машине Дэнни, потому что очень-уверенный-в-себе-Дэнни всё равно бы не позволил помочь с прицепом, и рылся в бардачке, где лежала куча утрамбованных к стенке дисков. Не только дисков. Плёнка для фотоаппарата «Никон», сломанные зажигалки, мусор, мусор, мусор. Интересовали лишь диски — от нашумевших во всём мире Rammstein и чисто америкосских Pantera до чего-то странного, вроде Aphex Twin или немцев DAF. Весьма недурно. Интересный разброс. Неплохо для такого мужика. — Типа того, — ответил Дэнни, согнувшись над фаркопом. Пришлось нагнуться и самому, высовываясь, чтобы его рассмотреть. — Ну, я один хуй не хочу вечно жить в трейлере. Никто не хотел бы. А так, чисто ради развеяться… Можно попутешествовать. — Развеяться? Романтика путешествий: натёртые бёдра, бесконечный серый язык дороги, встреча с разными людьми, страх, ненависть, дрожь, нервы — не его интерес? Его душа? Дэнни облизал губы, медля, прежде чем сказать: — Да. Да, это действительно не его романтика. Про богемный образ жизни придумал Сэм. Ему показалось, будто он только что сдёрнул с души Дэнни какую-то заживающую корку, и рана снова начала кровоточить. Голос, мимика, опущенная голова — стало до ужаса неприятно. Дэнни не сочинял красивую историю, его жизнь лежала на ладони. Сэм, недовольный собственной слабостью, поспешил повернуться обратно в салон. Выдыхая, взял альбом «Sehnsucht», вытянулся и повернул вставленный в зажигание ключ. Рассмотрел магнитолу с зеленоватой подсветкой (почему-то ему показалось, будто она этой машине не родная) — и вставил диск. Заиграла музыка. Какую рану можно было расковырять у Дэнни? Кто он? Как Сэм так быстро согласился путешествовать вместе с незнакомцем? Это будоражило нервы, вскипал азарт; нечто ужасно неприличное, но дико интересное. Вывернутая наизнанку душа. — А что, — снова начал Сэм, вернувшись в исходное положение боком. Подумав, поставил вопрос пошло и по-тупому: — Что тебя вообще заставило начать этот путь? — Бля, давай потом, — отмахнулся Дэнни. Что-то звякнуло с его стороны. — Я не настроен говорить об этой хуйне сейчас. Сэм неуверенно пожевал губы. Покачал головой, разминая шею. Не хотел говорить — ладно. Они не настолько близки. — Окей. Крепкий орешек. День, когда Сэм решил, словно ему также надо в Алабаму, был позавчера. И сейчас он снова сидел в чужой машине, чувствуя себя не гостем, но кем-то особенным. Дэнни не возражал, чтобы он менял музыку, курил и тусовался в его авто или трейлере. Однако Дэнни продолжал умело уклоняться от вопросов. А Сэм боялся надавливать — он не умел вытаскивать из людей подноготную, ковыряться под рёбрами, дорываться до правды. С ним не станет играться кто-то, кто ездит на здоровом Додже, возит с собой винтовку, слушает Пантеру. Носит под сердцем флаг конфедератов. Ему просто набьют морду в случае чего — и выкинут на обочину. Эта случайная доброта — из личных побуждений, предполагал Сэм. Одиночество и скука. Желание поговорить хоть с кем-нибудь. Если не открыться самому, то хотя бы послушать другого. Сэм, долгое время впитывающий в себя чужой свет, начал его терять. Душу тоскливо драло. Сэм, прошедший длинный путь, хорошо понимал Дэнни, а оттого боялся. Сел на иглы. Приходилось взвешивать каждое слово. У каждого есть похороненные секреты с невесёлой эпитафией. Хорошо, что пока не поделённые на двоих; стоило больше пиздеть от лица условно мёртвого Реактивного Сэма, но собственный язык держать за зубами. Я говорю на четырёх языках и четырьмя языками — ложь. Расскажи мне про Алабаму, Дэнни. Приоткрой Америку простому путешественнику. И если ты окажешься не тем, кем хотел притворяться… Мне будет жаль. Закончив с прицепом, Дэнни подошёл к открытой двери: чуть покрасневший от работы, с потным лбом, невесёлый, без огня в глазах. Всё та же расстёгнутая куртка, та же бейсболка — и те же сигареты. Сэму курить не хотелось. Он положил голову на подлокотник и закинул ногу на ногу, принимая позицию наблюдателя. Тошно. Холодно. Сыро. Живущие в жестяных коробках тараканы только-только просыпались. — К слову о философии, — удивительно, что Дэнни всё-таки решил вернуться к теме, — больше интересно, что заставило тебя… Примыкать к каким-то чужим людям. Сэм пожал плечами. — Спортивный интерес. — И всего-то? Нет страха перед чужаками? Дэнни очаровательно посмотрел на него, быстро моргнув несколько раз. Добрый и совсем не страшный медведь. — Не-а. — Хотелось спать. И совсем не хотелось долго говорить о личном. — Я своё отбоялся. — О. Я понимаю. Орлиный профиль на фоне нищей серой Америки, крепкая затяжка, роса на траве, тяжесть в сердце — романтика случайных знакомств. — Понимаешь, — вторил Сэм, отталкиваясь локтем от спинки, — если бы я боялся, я бы не совался в Мексику. Не путешествовал с пустым карманом. Не ждал доброты от каждого встречного. Но подсознательно, конечно, он всегда на доброту рассчитывал. На чужую жалость. Либо совесть, может быть. Какой-то там вымышленный путь, какая-то блядская справедливость. Помогите мне, я так несчастен, и я совсем не волк в овечьей шкуре. Если так погиб отец — то Сэм пожелал бы сорваться с поводка криминала. Стереть свою личность; начать новую жизнь, стремительно заканчивая текущую. Прикопать секреты. Трое могут их хранить, если двое мертвы. Дэнни докурил, раздавил окурок тяжёлым ботинком, прокашлялся. И задал не самый приятный вопрос: — А есть ли какая-то настоящая причина, кроме спортивного интереса? Сэм проморгался. — Извини, если я сейчас дохера настороженно к тебе отношусь. — Дэнни надвинул кепку почти что на глаза, как будто ему стало очень стыдно, страшно, больно. — Ты вроде нормальный парень, но сам понимаешь. Безопасность, недоверие, всё такое; моя очередь стрематься. — Отчаяние? — растерянно промямлил Сэм, не успев осознать слова Дэнни. — Да, пожалуй. И в этом заключалась правда. Для остальных правдой была абстрактная авария, оставившая шрам на лице. — Хм-м. Ладно. Ответив, Дэнни отошёл, обходя машину. Обиделся? Вспомнил что-то своё? Его задело? Через какие эмоции, чёрт возьми, его протащило — протаскивало каждый раз? Сэм быстро развернулся, садясь нормально, и в эту же секунду Дэнни открыл водительскую дверь. — И что в итоге? — сразу задал вопрос Сэм. — Ты доверяешь мне? — Скорее нет, чем да, но всё-таки с намёком на «да». — Мне ведь тоже… Интересно, чем ты живёшь. Дэнни сел за руль. Почесав подбородок, согласился: — Давай реально разберём мои внутренности когда-нибудь потом. Хорошее решение. Сэм согласился, они сразу вернулись к обсуждению дороги. Пусть ему и чудилась горечь в разговорах, объективно всё было нормально, и единственным тревожным звоночком оставался постер с божеством. Однако, так думал лишь Сэм, стремительно увязающий в липкой паранойе… Но многие советуют поверить в мантру «всё будет хорошо». Иначе быть не может; по крайней мере, в это хотелось верить, и хотелось всегда.

***

Заканчивалась зима. С собой увозили морось и мерзкий холод. Дорога казалась непрерывной. Мокрый, практически чёрный асфальт перед глазами, жуткий холод, от которого не спасал надетый под куртку свитер, затёкшие руки, занывшие ноги. В мгновение пропадало желание любить весь мир и себя. Дэнни, едущему впереди, было в сто раз лучше. Он на машине. Он здесь свой. А для Сэма Америка — совсем чужая. Окружающий мир казался враждебным. Все вокруг — ядовитые. Только попробуй нарваться на копов, спалить документы. Или нарваться на кого-то, кто знал Клинта. Лицо со шрамом невозможно не запомнить. Лицо со шрамом непременно будут искать. Четырёхрукий Яма дотянется до любого. Выдерет все четыре души — на четыре жизни. Это оттягивание неизбежного, Сэму уже знакомо такое чувство. Иногда он действительно хотел сдаться. А потом вспоминал, как с башки Клинта упал кусок мозга, шлёпнувшись на выпаренную кожу — и сильнее стискивал руки на руле, сосредотачиваясь на потоке авто. Оставшиеся в темноте позади должны там оставаться. Не думать. Не жалеть. Дэнни не боялся яда. Осторожен. Внимателен. Но никак не враждебен. За него нужно крепко держаться. Останавливались каждые несколько часов, перекурить, пожрать или заправиться. Вечером Дэнни свернул к подозрительному мотелю, а у Сэма не осталось выбора. Спрыгнув с подножки Дэнни потянулся, жмурясь, как довольный кот. Дорога изматывала, что говорить. Устали они оба; кто-то побольше, кто-то поменьше. Этот небольшой город, где они остановились, показался тихим и уютным. Сэм не запомнил название — запомнил только, что содержало оно слово «Эль». Всё ещё очень близко к Мексике. Здесь ухоженные, совсем не бедные дома. Какое-то подобие парка или заповедника, где зимовали утки. Гостиницы на любой вкус и кошелёк — и Сэм, ощущавший себя повешенным в центре вселенной. Конечно, прежде чем заселиться надо задумчиво покурить на парковке. В пачке было пусто, только выпавшая табачная труха. Он попросил сигарету у Дэнни — блядство — и его сигареты оказались отвратительными. Двойное блядство. Возможно, так показалось потому, что «американ спирит» — совсем не про дух Америки, а про Лу и его дурацкие зависимости, прилипающие к любовникам. Но жалость нихера не нужна мёртвым. Оценить её они не смогут. — Здесь мило, — заметил Дэнни, вглядываясь куда-то за дорогу, где подсвечивался белым магазин 7-11. — Не был тут раньше? — Не-а. Я ехал через восток. Жёлтый свет от ближайшего фонаря падал на его лицо, будто бы выточенное из камня, острое, грубое. Светился яркий огонёк сигареты. Сэм откровенно пялился. Курящий в сумерках Клинт не выглядел так же хорошо. — Слушай, ковбой, не хочешь пожрать? — предложил Дэнни, резко меняя тему. Оставалось лишь предполагать, заметил ли он направленный на себя взгляд. — Я видел Chick-fil-A по дороге. — Chick-fil-A? — переспросил Сэм. — Куриный фастфуд, амиго. Никакой он не амиго — но какая, на самом деле, разница. Из всего разнообразия жареной курицы Сэму приглянулся только самый дешёвый сэндвич. Да, дёшево, просто и вкусно, и живот перестанет скручивать от голода хотя бы ночью. Дэнни не отказывал себе в удовольствиях: набрал жирных бургеров, интересную, нарезанную решёточкой, картошку, сиську колы и кучу соусов. Он любил пожрать, и по нему оно было видно, Дэнни стопроцентный живой человек во всех смыслах. Единственный нераскрытый вопрос — откуда у чувака, живущего в фургоне, деньги? Мимо них, на выходе из ресторана, прошла весёлая компашка, голосящая на испанском. Сэм сразу прислушался к знакомой речи, вгляделся в лица. Опасность виделась в каждом. Даже в собственном отражении. Его никто не узнал. Да что там, их, похоже, вообще не заметили. Сгущались тени в углах. Тьма вокруг и пятна света на тротуаре. Близилась ночь. Нельзя привязываться к людям, повторял себе Сэм. Нельзя набивать шишки раз за разом, спотыкаясь о грабли. Тебя вообще здесь не должно быть, ошибка выжившего. Почему ты до сих пор жив, Самуэль Родригез? Соглашаясь на подобные сделки, заигрывая со смертью, ответно — не выжить. Я не знаю, почему так. Я просто ловкий и везучий. Карма ко мне справедлива, не так ли? Уставшая администратор с засаленными волосами не вглядывалась в их документы, даже не посмотрела на лица. Механическими движениями забрала деньги, что-то записала под стойкой и дала ключ. Смотрела как на бомжей или покойников, с отвращением и жалостью одновременно. — Приятного отдыха, — пожелала она, вымученно улыбаясь, и Дэнни кивнул. Деньги, полученные со славной «Беретты», потихоньку таяли. Сэм в чужих глазах действительно очередной иммигрант, мечтающий о звёздной жизни под знаком «Голливуд». Они с Дэнни — гастролёры. Так называют путешествующих по стране преступников. Один город на одно убийство. И Дэнни медленно засасывало в темноту, но он об этом ещё не знал. Сэм мог только представлять, что встретит их в конце пути, выберется ли кто-нибудь живым, и если нет — то кто первый? Жалость трепалась в груди. Ни денег, ни счастья. Порубленный на четыре кусок мяса. — И чем ты предлагаешь заняться? — спросил Сэм, заходя вслед за Дэнни в тёмный номер. Дэнни включил свет. Несмешно пошутил с ехидной интонацией: — Ебаться. Комната оказалась чистой. Не класс «люкс», конечно, но всяко лучше сдающихся квартир-бомжатников в Латинской Америке, которую Сэм с этой стороны очень хорошо узнал. Две узкие кровати, тумбочка между ними, торшер в углу, небольшой телек, холодильник, балкон — все удобства. А из ванной даже не несло дерьмом. Зер гут. — Я пока не готов с тобой ебаться, — запоздало ответил Сэм, увлечённый разглядыванием подтекающего толчка в открытой двери возле себя. — Окай, — Дэнни заржал, — завтра мы должны приехать в Юму. — И чё там делать? Завтра я тоже не готов с тобой ебаться. — Это Аризона, чувак. Никогда не планировал пофоткать каньоны? Сэм ненадолго замер, обдумывая сказанное. Он же путешественник, а не убийца в бегах. Дэнни, в отличие от него, действительно горел этой темой путешествий, жизни за доллар в день — и примыкал к белому мусору, вписываясь родной деталью. У Сэма даже фотика нет, чёрт возьми. — Пофоткать — нет. — Скрываясь с глаз, он зашёл в ванную. — Посмотреть — да. Звучало не очень убедительно; благо, реакцию Дэнни увидеть он не смог. Теперь Дэнни тянул его, а не наоборот. Раскрылся, как цветок, поднимающийся к солнцу. Хуже, что за ним хотелось идти. В этот раз не накидывали ошейник, однако цепляли простотой. Притягательной простотой. Волку легко притвориться овцой, но вот овце волком — тяжело. И Дэнни не такой. Он настоящий. Он собран из сотни разных событий — сколько ему лет? Тридцать? Больше? Он прошёл какую-то жизненную дорогу, потому что Сэм думал, просто так колесить по Штатам никто не отправится. Это самоубийство. Это безрассудство. Дэнни звало нечто другое, чем простая любовь к простецкой жизни. Нечто это — будоражило.

***

Сияющая Калифорния закончилась, оставшись блядовать за спиной. Аризона оказалась такой, какой Сэм её представлял: чуть-чуть захмелевшей, зелёной, свежей после дождя. Почти что идеальное место, где можно раствориться, скинув груз с плеч. Не Калифорния, куда рвался каждый первый, мечтающий о сакральной славе. Не святая американская мечта. Он бы влюбился, утонул в ощущениях с головой, если бы не тянул за собой чёрный-чёрный хвост, отравляющий всё вокруг. Но недавно закончился дождь (пахло мокрой землёй) и хотелось думать о чём-то хорошем. Трепетало уставшее сердце. Забытое ощущение спокойствия, долгой дороги, надёжного человека рядом. Возможно, именно так и бывает, если жизнь идёт мерным ходом, а не несётся галопом по пустыне. Появляется шанс разглядеть в собственном пути нечто по-настоящему ценное. Документалки National Geographic рассказывали о подобных местах. Транслировали мир с прекрасной его стороны; свобода. Свобода выбирать путь. Никто не звал во тьму. Все и всегда рвались прочь из ада. Сэм затормозил на парковке около заправки и резко очнулся, словно после сна. Вокруг — нихуя. Земля, поросшая засохшими кустами. Радио, играющее из приоткрытого окна чьей-то машины, оно звучало как дребезжащая банка. Тянуло прогорклым маслом со стороны маркета. С воодушевляющей картинка сменилась на депрессивную. Дэнни открыл дверь и спрыгнул в лужу. «Ну вот, мы не убили друг друга», — как-то пошутил Дэнни, проснувшись позже Сэма. В тот день, когда они сняли номер на двоих, или ещё в трейлере. У Сэма была возможность рассмотреть его получше. Залезть в карманы куртки, может. Спиздить ключи от машины, угнать, уехать — бросить всё, скрыться, потеряться в огромной Америке — но он не стал в очередной раз убегать от лампочки. Думал об этом как о плохом варианте развития; в мире, где всегда пасмурно и холодно, нужно держаться вместе. Сейчас же Аризона вновь расцветала на глазах. Казалось, что по дороге можно раствориться, слиться с сизым туманом. Пока всё было очень, очень хорошо. Красный, жёлтый, зелёный свет светофора. — Ты нормально? — язвительно спросил Дэнни, разминая явно затёкшие руки. — Жопа не квадратная? Его взгляд мягкий, весёлый и спокойный. — Не квадратная, — выдохнул Сэм, — жить буду. И всё-таки, Сэм чувствовал себя в относительной безопасности лишь в движении. Проторчав на заправке некоторое время, они поехали дальше, до города. А город с некрасивым названием «Юма» пах анемоной в это время года. А ещё Дэнни рассказывал про какой-то исторический парк; про тюрьму, построенную то ли в девятнадцатом, то ли в двадцатом веке, из которой сделали музей и продавали дебильные сувениры с бешеной наценкой. Рассказывал про каньоны, про заповедники, озёра и реки, охоту и рыбалку: ебануться можно, чувак, ты просто охуеешь! Тебе надо это увидеть, ковбой! Надо, поддерживал Сэм. Я бы очень хотел здесь остаться — но мне (нам) надо двигаться дальше. Вслух он подобное не говорил, конечно. Дэнни был таким живым — человек с искрой в глазах и бешеной тягой к насыщенной жизни. Рядом с ним Сэм ощущал разгоревшуюся энергию и свет, и её не хотелось глушить пессимизмом. Пользоваться хорошими людьми, если у тебя остался хотя бы грамм совести, сложно. Факт «хорошести» Дэнни действовал на Сэма. Это он знал по себе, такую жизнь — горечь, одиночество, дорога как способ избавления. Оттого и больно. Колесо Сансары столкнуло два несчастья друг с другом. Когда-нибудь мы откроемся — друг для друга. На очередном кемпинге Дэнни оставил прицеп, и Сэм — свой мотоцикл. После всех рыльно-мыльных процедур он почти сразу занял место в машине рядом с Дэнни, вытянулся и похрустел костями. — Я заебался, — пожаловался после. Дэнни сидел, таким же образом развалившись в кресле: правое колено упиралось в бардачок сбоку, левое в приоткрытую дверь. На руле разложена карта. В голову проникало противоречивое чувство между эйфорией и усталостью — то, которое можно принять за предвкушение. Предвкушение чего-то хорошего… Или как повезёт. Сэм оставался в тишине достаточно долго, чтобы начать думать о провале или абсурдности его попытки завязать разговор. Дэнни никак не дёрнулся, только улыбнулся, как показалось, жалостливо. — Можем выехать пропердеться. Оставим тут твой байк. И прицеп. — Ты знаешь, куда? Он снова усмехнулся. Ну конечно. У него карта перед мордой. Сэм всё чаще залипал, засматриваясь на крупную фигуру Дэнни, и улавливал в башке признаки очередной случайной влюблённости. Чувство это выкачивало остатки сил. — Естественно. Ещё несколько бесполезных диалогов, растворившихся в громкой музыке, ещё одно неосторожное решение — и Сэм снова втягивался в водоворот, засасывающий на дно. Решено. Будем проводить время вместе. Ездить в одной машине. Спать в одной комнате. Есть за одним столом. Мы подпускаем к себе только тех, кому мы доверяем, Клинт сказал неплохую вещь. Сэм доверял Дэнни. Они вновь помчались по уставшей от зимы Америке. Влажная дорога блестела, похожая на чёрную змеиную кожу; гадюка, ползущая меж мёртвых земель. Знаки указывали направление в места, незнакомые Сэму, однако неизвестность уже не так пугала. Может, потому, что Дэнни заработал какой-то кредит доверия, или в него можно поплакаться, слить эмоции, отыграться за непрожитое. Использовать. Сэм обязательно всё проверит. Но пока он облокотился на дверь и просто смотрел вперёд. Впереди тащилась какая-то старуха на крохотной Хонде, Дэнни с нескрываемым раздражением почти сразу обогнал её. Дэнни в тёмных очках, с сигареткой в зубах, жутким обаянием, харизмой, крутостью — Сэм растворялся в образах мужчин, которых он любил, и зарождалось в груди то приятное щекотное чувство чего-то значимого перед собой. Старуха продолжила мирно катиться на своей уродливой машине. Сэма захлестнула неяркая пацанская радость: — Мощно. — Ещё бы, — гордо ухмыльнулся Дэнни. — Четыре колеса лучше двух, а, ковбой? Фанат траков и любитель украсить свою машину провокационной хуйнёй не мог считать иначе. — Будь у меня выбор… Окей, будь у меня деньги на авто и инструктора — я бы ездил на машине. Но привыкнуть к авто всё равно бы не смог. Увлечение мотоциклами — крепкое, болезненное. Хроническое. Воспоминания об отце, детстве, спокойном времени и сгоревших кесадильях хранились не только на растрёпанной от перевозки бумаге, они припечатались к сердцу. Они же отравляли Сэма и всех вокруг. Если бы только Дэнни знал, кто сидит рядом с ним. Мы все играем роли. Мы делаем вид, что нам не больно. Тащим свой крест. Главное не забыться. Не целоваться с кем попало. — То есть, ты реально объехал полстраны на байке? — Ага. — Пиздец! — Яйца натирает, да, если ты снова о яйцах или жопах, — Сэм устало посмеялся, — с другой стороны — романтика. Свобода. Романтика. Долгих поездок и случайных встреч. Удачных знакомств, страсти, вожделения. Пустыня, пески, широкая спина отца спереди. Поиск себя, жалость о проёбанном. Езда по кругу в дурацком колесе Сансары. Главное не сказать лишнего. Играть своего персонажа, какого на этот раз? Сэм представился настоящим именем, стирая себя-прошлого, слепленного для конкретного человека. Сэм так устал от этих побегов — от самого себя, чёрт возьми. Кто я? Какой крест несу? Как ещё обмануть Дэнни? Дэнни выкинул бычок в крохотную щель меж стеклом и дверью: — По себе могу сказать, что тут романтики немного. И он бы закурил следующую, но в пачке пусто. Вместо этого продолжал говорить: — Я на дороге разных людей встречал, и иногда они признавались, что просто от чего-то бежали. — Следом за бычком на дорогу полетела смятая пачка. — Звучит дебильно, но какая-то правда в этом есть. — Желание забыться? — Сэм сглотнул и заметно скис. Блядь, да. Желание забыться, стереть себе память. Перестать спать с одним открытым глазом и просыпаться по ночам от кошмаров. Перематывать раз за разом, как плёнку в кассете, звук падающего на кожу мозга. Смотреть на неживые рыбьи глаза. Держать сигарету трясущимися пальцами, пока в памяти возникали жуткие вещи: слизни и их похороны, круговороты, сгнившие на жаре трупы, холодный пол подвала. — Оно самое, — Дэнни поправил съехавшие очки, — может, я такой же. А может, нет. Не люблю сочинять что-то слащавое. — Ты?.. — Я военный. Бывших военных не бывает: можно сколько угодно перекладывать понятия, искать предлоги, вертеться змеёй, убегать, прятаться — оно тебя настигнет снова. Мы играем роли. Мы притворяемся. — О. И больше Сэм не смог ничего сказать. Мы такие разные — однако такие одинаковые. Каждый на своей персональной войне. Наши пути похожи, они пересекались. Только бы я ничего не испортил, господь. Только бы Тараканий Бог потерялся в непроглядной темноте, где мог сдохнуть. Быть убитым. И убийцей бы стал я. Нужно просто ползти дальше. Всё будет хорошо — разве может быть иначе? Садилось солнце. Голубое небо наливалось ржавчиной, а облака воздушные, мягкие, будто размазанный по столу крем. Рыжие пески вокруг, замыленные горы на горизонте, торчащие из сухой земли сочные кактусы. Настоящий американский вестерн про ковбоев. Когда Сэм смотрел на закаты, то часто вспоминал Клинта, он неизменно ассоциировался с апельсиновым соком и тёплыми вечерами. Вспоминал мужика с лицом Шварцнеггера и какие-то наномашины; теперь эта вещь была ближе, чем когда-либо. Армия, контракты, потребность воевать — физически или морально. Собачья привычка сидеть у кого-то на поводке. Он не умел вытягивать из людей правду, но очень хотел научиться. По дороге они проехали одну из сотен американских военных баз; совсем некстати. Около мощных заборов возвышался танк на постаменте (то ли памятник, то ли просто прикольная штука), около которого остановившаяся пара фоткала детей. На языке крутилось много чего интересного. — А у тебя не было… — Сэм распустил волосы. Задумался, растянув резинку пальцами: — Как назвать-то, блядь… Потребности к несвободе? Дэнни мельком посмотрел на него. Должно быть, нахмурился: — Поясни. — Ну, когда тебя в жизни ломает какое-то событие, и ты больше не можешь жить без этого. Всё равно Сэм не смог бы объяснить. Потребность к несвободе надо чувствовать. Если Дэнни понимал — то прошёл эту дорогу. И им будет легче вдвоём. Он погладил руль правой рукой. Жёлтый свет мягко падал на его лицо. — Не могу сказать, честно, — а говорил сухо, без эмоций; хотя, наверное, его оно задело. — Может, я придумаю что-нибудь красивое и вспомню завтра утром. После этих слов вмиг стало неприятно. То неприятное, будто проглотил таблетку — и та застряла в горле, растворяясь горечью. И мне больно, Дэнни. Я не должен вскрывать эти швы. Дэнни в футболке с принтом «калашникова» умел быть грустным, трагичным, живым. Весёлым, смешным. Мягким, понимающим, чутким — весь спектр эмоций, содранный с тех, кого Сэм знал ранее. Вот что разрывало душу в клочья, как псина кусок мяса. Собранный из осколков образ, проезжающийся по тонким, натянутым струнам. — Извини, если что. — Да похер, не бери в голову. Простой парень. Контактный. Издалека каньон чем-то напоминал шоколадное мороженое. Будто бы зацепили ложкой здоровенный кусок из середины лотка: рассыпались крупинки, проваливаясь вниз, и осталась неровная выжженная поверхность. Зазеленевшие горы в свете заходящего солнца — разлитый апельсиновый сок, смешанный с кислым зелёным сиропом. Сплошное полотно краснеющего неба за ними. Коктейль «кровавая мэри». Невероятно красиво. Жарко. Непривычно. Свободная и Независимая Америка из старых-старых детских грёз. Сэм не подавал виду, когда внутри него всё переворачивалось, скручиваясь в тугой узел тоски. По крайней мере, он старался: запихал руки в карманы куртки, подошёл почти что к краю, осмотрелся. Здесь никого не было. Только он, Дэнни и серебристый Додж Рэм с орлом на багажнике. Только они. Тараканьи Боги остались позади. Всё было хорошо. — Позируй, принцесса, — сказал Дэнни где-то за спиной, и Сэм развернулся. Ударила в глаза вспышка. Тот самый фотоаппарат «Никон», плёнка для которого болталась в бардачке. — Эй, ты, — он заржал, закрываясь рукой, — сука, Дэнни! Сколько они были знакомы? Месяц? Меньше? За какой срок люди обычно сходятся друг с другом? Зажечь кого-то вроде Дэнни, непроницаемую на первый взгляд глыбу, непросто. — Фотографируй свои сраные каньоны, а меня не надо! — продолжил ершиться Сэм. Конечно, он не жаловался. Переводил всё в шутку — потому что не любил фоткаться, но высоко ценил чьё-то внимание. — Я распечатаю тебе эту фотку, — продолжал своё Дэнни. — И ты обязательно будешь её с собой таскать. Я тебе это, бля, гарантирую, чёртов педик! Сэм отошёл к машине, за спину. Куда всё катилось? В какую сторону раскрутилось злосчастное колесо? Он реально сохранит эту фотку. Положит в бумажник или поставит у кровати, или будет перевозить по съёмным квартирам до самой старости. Расцветала весна в груди. Катилась горячая звезда по холодному аризонскому небу. Дэнни светил так ярко, что мог бы сжечь не привыкших к подобному свету, и Сэм потянулся, как толкущаяся у фонарей мошка. Красное солнце над раем, ослепительно прекрасное.