Глава 2. Атос
20 июня 2025 г., 21:33
Граф де Ля Фер умер. Простого мушкетера его величества короля Людовика XIII, мушкетера, сидевшего сейчас у окна с бокалом вина, глядя на ночную улицу взором, затуманенным изрядным количеством выпитого, звали Атос. Тем же именем, что гору, населенную только греческими монахами, и куда не допускалась ни одна особа женского пола*. Так же, как ни одна женщина больше никогда не получит доступа в сердце самого Оливье. От былого владетельного сеньора осталась лишь жалкая оболочка, сохранявшая видимость жизни.
Как же случилось, что он больше не жил в родовом замке, а влачил свое существование в комнатушке в Париже, недостойной отпрыска одного из знатнейших родов французской аристократии? Он и сам безуспешно искал ответ на этот вопрос, раз за разом прокручивая в голове события, произошедшие в его жизни с того момента, как он встретил на своих землях ангелоподобную девушку. Ту, которую столько искал и которую, наконец, нашел. Ту ли? Он не знал. Все было так, как в его мечтах, его снах, и не так одновременно вплоть до того рокового дня, ставшего началом конца. Он всегда так остро чувствовал малейшую фальшь – и так обманулся!
А при встрече… Ангел улыбнулся ему чуть смущенно, и земля враз ушла из-под ног Оливье. Никогда еще он не видел столь невинного, непорочного создания. Она был высокого роста, и это было первой странностью – во сне она казалась ему более миниатюрной.
Еще до того, как она обернулась, он откуда-то знал, что в руках у нее непременно окажутся розы. Орф, всегда такой спокойный и дружелюбный, зарычал. Она испуганно вскрикнула, цветы полетели в траву прямо к его ногам. С ним уже когда-то подобное было, но где, когда, он вспомнить не мог. Наяву или только во сне? Но сейчас отчего-то гибкие колючие ветви отягощали не алые плотно сомкнутые бутоны, как должно было быть, а странные, раскрывшиеся, бледно-розовые чаши.
– Орф, не сметь! – прикрикнул на пса Оливье и добавил: – Простите, мадемуазель. Он напугал вас? Не знаю, что на него нашло: обычно мой пес без моей команды такого себе не позволяет.
И нагнулся, чтобы собрать ее розы. Она, не ответив, наклонилась тоже. Ноздрей коснулся фиалковый аромат. Он вспомнил, как в детстве часто перебирал флаконы в спальне матери и знал, так пахнет корень ириса. Мать больше любила розу в смеси с сандалом, с мягким сливочным шлейфом на излете, но и ирис нередко использовала. Рука Оливье нечаянно соприкоснулась с рукой незнакомки, та посмотрела с укором, будто он сделал что-то запретное. Его прошибла дрожь.
Девушка выпрямилась, он подал ей цветы.
– Не бойтесь, мадемуазель. Мое имя граф де Ля Фер. Вы позволите, я провожу? Рядом Фландрия, наши места неспокойны.
Она опять промолчала. Ее голубые глаза странным образом диссонировали своей светлотой с черными бровями и ресницами, он в них будто тонул. Пристальный оценивающий взгляд из-под ресниц. Нет, показалось, ведь в следующую секунду в ее глазах вновь читалось целомудренная застенчивость. Оливье устыдился самого себя.
– Вы тоже чувствуете себя одиноким? – вдруг спросила она безо всякого предисловия, и ему показалось, что он знает ее уже тысячу лет.
– А вы одиноки? – удивился он.
– Мой брат очень строг, мы нигде не бываем, почти никого не видим, я дни напролет помогаю ему по дому и в церкви перед службой. Простите, я ни на что не жалуюсь, – тут же оборвала она себя.
– Вы несчастливы с братом?
– Счастлива, – помолчала. Потупила взор. Будто нехотя согласилась: – Не всегда,
Поспешила добавить, как в оправдание:
– Но брата люблю!
Однако мысль зародилась, но пока не оформилась: ее участь печальна, он сможет ее спасти. Вот же ж блажь! Только поймет он это потом. А тогда…
Анна – какое чудесное имя – была сестрою кюре. Той, что доселе оставалась для него невидимкой. И ничто Оливье в тот момент не насторожило. Ни разительная несхожесть брата с сестрой, ни их непонятная близость, ни то, что священник оправлял сутану, а то и завязывал штаны – Оливье уже точно не помнил, – выходя к нему из сакристии. Оливье притиснул пылающий лоб к запотевшей глади стекла.
Дальше все было с ним, как в тумане. Он влюбился. Ею одною жил, ей дышал. Она была столь умна, поэтична...
Она же, как он теперь понимал, умело подогревала в нем его страсть: исчезала, вновь появлялась, когда он почти сходил с ума от разлуки. И едва он пытался заглянуть ей в глаза, обдавала холодом неприступной добродетели. Он все время боялся сделать неверный шаг, ненароком обидеть, хотя, видел Бог, ничего дурного не совершал! Брат же словно все время незримо был третьим в их отношениях.
В запруде нашли наполовину разложившийся труп с тонзурой, он едва обратил на это внимание. Мадемуазель де Ля Люссе меж тем ждала, нужно было что-то решать. И он решился. Кюре, к тому же внезапно решил сестру увезти, Оливье не мог ей позволить уехать.
– Анна, прошу вас останьтесь! – как последний болван настаивал он. – Пусть ваш брат едет один, вам нужды в этом нет. Примите в дар от меня дом, в котором живете, это вам даст независимость. А кюре, который сменит отца Жоржа, мы подыщем другое жилье.
– Нет, не могу, Оливье, я не стану помехой вашему счастью! Вас ждет блестящее будущее, и у вас есть невеста, – она говорила, как всегда тихо, но твердо на этот раз.
– Вы хотите бежать от меня? Я вам так неприятен? – он почувствовал в груди предательский холод.
– Нет, – прозвучало в ответ, как казалось тогда, с неподдельным смущением. – Но в каком качестве я здесь останусь? Кто я, а кто вы?
– А, если вы мне станете равной? Если я вас сделаю моею женою, графиней? Вы из дворянской семьи, хоть и обедневшей, я видел бумаги.
– Но ваша семья, Оливье? Они вам никогда не позволят! Вы хотите посмеяться над бедной девушкой. Мне, право, лучше уехать с братом…
– Анна, никто не посмеет указывать мне, кого выбрать в жены. Мои намерения серьезны. Чтобы вы в этом убедились, вот сапфир моей матери. Она завещала, чтобы я подарил это кольцо той, которую полюблю. Оно – ваше, – с этими словами Оливье встал на одно колено и надел кольцо на руку девушки. В ее глазах, казалось, блеснул огонек торжества. Но он снова прогнал от себя это наваждение
Родня, и впрямь, поднялась на дыбы. Особо рвала и метала его тетка, графиня де Рибмон: «Вы безумец, мой милый племянник! Отказаться от такой завидной партии, ради кого?! Эта девица вас просто околдовала». И была не так уж неправа. Но он не хотел никого и ничего слышать. Ради своей Анны он был готов пойти против всех до конца.
Свадьбу назначили на тринадцатое июня. Даже дата его не смутила. Все случилось стремительно быстро. Ей понадобился месяц, чтобы его окрутить. Он был честный человек. Или просто глупый, наивный мальчишка? Дядя советовал ему слушаться сердца… Он послушался. Но все обернулось ложью, обманом.
Все время от знакомства и до свадьбы он спал, как младенец, без сновидений. Просыпался свежим и бодрым, быстро проглатывал завтрак и спешил к ней. Сон вернулся в ночь накануне венчания. На этот раз в нем не было ни сада с розами, ни девушки-эльфа – Оливье увидел себя в своей корабельной каюте, а в окно отчаянно билась чайка. «Она сейчас разобьется, ей больно!», – ударила мысль в висок. Он стал открывать окно, чтобы впустить птицу, и проснулся.
В брачную ночь Оливье быстро уснул, проспал, как убитый. а встал, когда солнце взошло совсем высоко и с тяжелой головой. Странно, за свадебным столом он выпил всего бокал. Ему казалось, той ночью Анна страстно, со всей горячностью отвечала на его поцелуи, с жадностью осыпала его ласками. Но этого попросту быть не могло! Нет, ему это привиделось, это плод его воображения. Когда он открыл глаза, новобрачная, полностью одетая, застыв, сидела, перед своим туалетным столиком.
Он накинул халат, недоумевая, почему спал так долго, приблизился, чтобы поцеловать. Она стыдливо увернулась, не поднимая на него взгляда. А после завтрака побежала исповедоваться брату. Это его удивило. Ему казалось, он бы деликатен, но деталей не помнил. Голова невыносимо гудела. Неужели позволил себе что-то лишнее? Когда она вернулась, он, желая загладить вину, хоть и не мог взять в толк какую, подарил ей доставленное накануне заказанное у лучшего амьенского ювелира колье.
Все последующие разы повторялась та же картина: Анна никогда не отказывалась от близости, но он не мог отделаться от чувства, что совершает едва не насилие, хотя старался быть максимально нежным. И списывал все на природную скромность жены.
Медовый месяц прошел в празднествах и балах, к коим графиня, быстро вошедшая в роль первой дамы провинции и прекрасно с ней справлявшаяся, проявляла большую тягу. Так же, как к нарядам и украшениям. И это слегка озадачивало. Но он и тут нашел объяснение, что это так естественно для молодой женщины. Которую жизнь к тому же не баловала.
Оливье был так упоен своим счастьем, что даже смерть дочери кухарки, Катрин, приставленной к его жене в качестве горничной, его не насторожила. Ни тот животный ужас в глазах девушки, однажды почувствовавший себя дурно, который появился, когда графиня подошла к ней с чашкой какого-то снадобья. Пояснив, что в монастыре, где раньше служил ее брат, и воспитывалась она сама, училась у монахинь врачеванию. Катрин замычала, протянула руку в сторону Анны, пытаясь что-то сказать, и яростно замотала головой, а графиня поднесла отвар к ее губам и влила девушке в рот, ласково проворковав:
– Нужно выпить, милая, и тебе станет легче.
Анна обернулась к собравшимся и добавила:
– Она, видать, накануне съела что-то несвежее!
Катрин так и не смогла ничего сказать, а спустя несколько часов захрипела и отдала Богу душу.
– Увы, меня позвали к ней слишком поздно! – сокрушенно промолвила Анна, и Оливье ясно видел, что ее глаза блестели от слез. И был растроган милосердием и любовью своей жены к ближнему. Если б он только знал!
***
Спустя ровно месяц после свадьбы их пригласили на охоту к маркизам де Фоламбре. Несмотря на то, что Оливье много занимался с женой верховой ездой, графиня в седле держалась еще неуверенно. – Я велю подготовить вам Цезаря, – сказал он супруге за завтраком. – Но он черный! – недовольно сморщила носик графиня. – Я поеду на Бланш. Мое темно-синее платье на белом будет смотреться эффектнее. – Анна, любовь моя, чем вороная масть вам не по нраву? – машинально поправил жену граф, губы которого при этом дрогнули от легкой, чуть ироничной улыбки. По счастью незамеченной графиней. – Бланш – кобыла, она норовиста. На охоте нужна сноровка, а вы пока не вполне освоились. Анна надула губки, отвернулась, и Оливье быстро сдался. Впрочем, от охоты они почти сразу отстали, решив, что нагонят ее, когда протрубят сбор. Следовать за опытными всадниками графине было тяжело, Оливье же возможность побыть с женой наедине привлекала куда больше травли оленя. Они отпустили поводья своих лошадей и вскоре миновали межевой столб на границе Ля Фера, вновь оказавшись в его владениях. Там, где простирался пруд, такой глубокий, что вода в нем казалась почти черной, но в эту пору ее гладь густо покрывал ковер водяных лилий. Вдруг над деревьями взлетел долгожданный сигнал, глаза Анны загорелись, она пришпорила кобылу, Бланш, всхрапнув, рванулась вперед… И вот он сидел на берегу пруда, тяжело привалившись к стволу какого-то дерева, не в силах двинуться с места, до боли сжимая в руке кинжал, который жег пальцы, словно металл был раскален добела. Этим кинжалом он только что разрезал шнуровку корсажа Анны, пытаясь помочь жене, без чувств упавшей с понесшей лошади. Ткань сползла… То, что он увидел на белом, округлом плече пониже лопатки, и что до сих пор было скрыто от его глаз платьем или батистом сорочки, не укладывалось в сознании – небольшой полустертый рубец в виде геральдической лилии, выжженный рукой палача. Клеймо! Он взял в жены преступницу. Он навеки покрыл позором себя и свой род. Оливье посмотрел на свою, словно чужую, руку, наткнулся глазами на зажатый в ней клинок – гримаса отвращения искривила его лицо, и он отбросил кинжал. Взгляд взмыл к небу, перед глазами в бешеной круговерти заплясали верхушки деревьев и невероятное, жестокое, немилосердное июльское солнце. Он на секунду прикрыл веки, усилием воли унимая головокружение, чтобы не потерять сознание. Мозг пронзил вопрос: «Что делать?» Он больше не заботился о том, чтобы привести ее в чувство, но тут инстинктивно почувствовал ее взгляд. Он обернулся. Она успела прийти в себя и смотрела на него – то был неподвижный взгляд изготовившейся к броску гадюки. Ее столь прекрасные доселе черты, были обезображены ненавистью, ангельский лик превратился в обличье демонов с гравюр «Божественной комедии» Данте. Все вопросы, роем бурлившие в его голове, застыли на устах. Говорить было не о чем: ее взгляд сказал ему все. В памяти всплыли искаженное болью лицо умирающей горничной, очевидно, поплатившейся за то, что случайно раскрыла постыдную тайну хозяйки, и найденное в запруде тело, по всей вероятности, настоящего отца де Брея. Распростертая на земле совершенно чужая, незнакомая ему женщина меж тем извивалась, шипела, и, кажется, изрыгала ругательства. Но он ничего не слышал – уши были словно набиты корпией. В этот момент она заметила валявшийся в траве кинжал, схватила и кинулась на Оливье. Он перехватил ее запястья, не давая ей замахнуться и нанести удар, поразившись недюжинной силе в таком хрупком теле, с силой сжал, заставляя выпустить оружие. Он с омерзением отбросил от себя разъяренное существо, которое, упав, вновь лишилось чувств. Волна слепой ярости затопила сознание Оливье. Он уже не думал о том, чтобы отвести ее в суд, где судьей по праву сеньора выступил бы он сам. Все обязано было кончиться здесь и сейчас. Низменное, порочное создание, она больше никому не должна была причинить вреда! Тем же кинжалом Оливье распорол ее платье, еще больше обнажая клеймо, чтобы все видели, кто она, кое-как соорудил петлю из шнура своего плаща и повесил ее на ближайшем дереве. Вскочил в седло и во весь опор поскакал в замок. У входа к нему кинулся испуганный управляющий и, кажется, что-то говорил о лошади графини, которая вернулась без всадницы. Но Оливье едва не оттолкнул его, бросился в свой кабинет и принялся рыться в архиве, вываливая на пол бумаги, пока в его руках не оказался тот самый розыскной лист. Граф не прочел, а скорее проглотил его, откинул в сторону и грузно опустился наземь. Так его и нашел подоспевший Жером, который стал на пороге и с ужасом смотрел на своего господина, всегда безупречно аккуратного, сидящего сейчас посреди кабинета среди вороха разбросанных на полу бумаг, закрыв ладонями лицо. Плечи графа судорожно подрагивали, и со стороны было невозможно понять, рыдает он или хохочет. Оливье понадобилось время, чтобы успокоиться. Он отнял руки, заметил слугу и стал бросать отрывистые распоряжения через плечо ничего непонимающему управляющему: – Жером, для всех… Слышите? Для всех с сегодняшней охоты мы не вернулись. Пусть ищут мое тело в пруду, если хотят. Соберите все вещи… графини, – Оливье запнулся на этом слове, – и сожгите. Заприте Орфа. Предупредите Гримо, на рассвете мы с ним вдвоем уезжаем в Париж. Вы получите дальнейшие распоряжения через мэтра Фурдена.***
Оливье плеснул вина в опустевший бокал. Почему он все помнит? До мельчайших деталей… таких ярких, невыносимых… Ведь память потерять легко, он же знает! После того инцидента в Ванне… Кстати, что это было? Нападение? Он почему-то в этом совсем не уверен… Впрочем, совершенно не важно, как именно это произошло. Важно то, что тогда из его сознания полностью стерлись целых три месяца жизни! А сейчас он помнит все и тщетно силится забыть. Хотя прошло пять лет. Вино не помогает совсем, сколько ни выпей. А ведь способы были. Например, броситься вниз с крепостной стены в пропасть рва еще там, в Ля Фере… Пронзить себе грудь кинжалом – он ведь держал его в руке, когда резал шнуровку на этом чертовом платье... Или выпить тот ее яд, флакон с которым нашла Ивонна, кухарка, в ее вещах, а Гримо принес ему, и от которого, как сказал аптекарь, противоядия нет... В конце концов! И его бы на веки вечные окутала тьма. Тьма, в которой нет ничего: ни снов, ни грез, ни воспоминаний… Так просто! Почему он не сделал этого? Смалодушничал? Он всегда был христианином, хоть, возможно, и не самым ревностным. А согласно учению Церкви, самоубийство – наитягчайший из грехов. Он обрек себя на жизнь, почти приговорил… Как судил и приговорил к смерти ее. Что ж, пусть его убьет что-то или кто-то другой, вино или гвардеец его высокопреосвященства... Не все ли равно? Вот только ему невероятно везет. Будь то Небеса или Преисподняя, ни здесь, ни там его принять не хотят. Святые угодники! Неужели кому-то еще нужна его никчемная жизнь на этой бренной земле? Но кому, Господу или Сатане? Он ведь почти что мертвец. О, если б знать наверняка, что он кому-то нужен. Он зачем-то нужен друзьям. Теперь их стало на одного больше: к трем неразлучным три месяца назад присоединился этот дерзкий несносный гасконский мальчишка. Оливье словно издалека услышал в свой адрес громогласный голос великана Портоса: – Наш принц все о чем-то мечтает! Арамис строчит, по всей видимости, очередную проповедь – церковь многое потеряла, лишившись в его лице такого пастыря. А мы с д’Артаньяном вынуждены развлекать себя сами . Арамис оторвался от своего занятия, аккуратно присыпал лист песком, сложил и загадочно улыбнулся: – Я записывал рондо, Портос, которое сочинил по просьбе госпожи де Буа-Траси. – А завтра это будет мадригал в честь герцогини д'Эгильон? – расхохотался Портос. Арамис густо покраснел. – Портос, вы, как всегда, не слишком скромны. Наш дорогой Арамис ест из всех кормушек, это верно, – заметил с иронией Оливье, отрываясь от воспоминаний. – Но, по крайней мере, ему не грозит смерть от любви, которая является самой глупой из всех возможных. – Позвольте узнать, Атос, что вас так разочаровало в любви? – вставил реплику д’Артаньян. В это время раздался стук в дверь, избавляя Оливье от необходимости отвечать. Он сделал знак Гримо отворить. На пороге стоял Базен, слуга Арамиса. – Сударь, вас хочет видеть какой-то юноша. Он пришел вместе со мной, но предпочел подождать внизу. – К моему огорчению, я вынужден, друзья, прервать наш вечер: мне пора заступать на ночное дежурство в Лувре, – произнес Оливье, надевая голубой мушкетерский плащ и беря в руки шпагу и шляпу. – Портос, д’Артаньян, не торопитесь, вы можете не спеша допить это вино из долины Луары, которое мне недавно доставили и которое весьма недурно. Гримо запрется после вашего ухода. Арамис, я спущусь вместе с вами. *Атос (фр. Athos) – так по-французски называется гора Афон.
