Глава 3. Сын
5 июля 2025 г., 23:18
Лакей в богатой ливрее у входа в особняк, на фасаде которого красовался герб семьи де Шеврез, в то утро выглядел не слишком приветливым. Тем не менее низко поклонился Альеноре, в которой его наметанный глаз безошибочно определил знатную особу и, не дожидаясь пока она назовет себя, произнес:
– Прошу нижайше простить, сударыня, но его светлость герцог де Шеврез охотится с его величеством, а госпожа герцогиня никого не принимает.
Альенора пропустила эти слова мимо ушей и вошла, всем своим видом давая понять, что имеет на это право.
– Я давняя подруга ее светлости и не уйду, не повидав ее!
Слуга сокрушенно развел руками:
– Госпожа второй день не покидает своих покоев, я получил распоряжение отказывать всем посетителям без исключения.
– Меня она примет! – заявила Альенора, которую полученные ответы совершенно не удовлетворили, и потребовала, притопнув ногой: – Подайте мне перо и бумагу, чтобы я могла написать записку, которую вы отнесете вашей госпоже!
Альенора быстро набросала несколько слов, сложила лист и протянула слуге. Тот с поклоном удалился. Спустя несколько минут вышла горничная, вид у которой был не менее озабоченный, чем у лакея, и пригласила:
– Сударыня, госпожа герцогиня ждет вас, соблаговолите следовать за мной.
Горничная провела Альенору в будуар, который в иное время та сочла бы кокетливо и со вкусом отделанным. Но сейчас шторы на окнах были плотно задернуты и, несмотря на солнечный день начала августа, свет в комнате был тусклым. Да и Альеноре было не до детального разглядывания обстановки. У двери, ведущей, по всей видимости, в спальню, стояла уже не юная очаровательная девушка, а красивая молодая женщина. В которой Альенора без труда узнала свою Мари несмотря на то, что они не виделись без малого шесть лет. Мари была в домашнем платье, ее белокурые локоны были небрежно собраны, но не уложены в прическу. Подруга раскрыла свои объятия и Альенора бросилась ей на шею, успев заметить, что глаза Мари припухли и покраснели.
– Альенора, дорогая, ты здесь, какое счастье! Мне так не хватало все эти дни дружеского лица. Ты стала совсем взрослая, и какая красотка!
Герцогиня крепко прижала подругу к себе. Но, прежде чем Альенора успела ответить, словно опомнившись, отстранилась, и бесцветным тоном добавила:
– Тебе нельзя здесь оставаться!
– Мари, ты мне не рада?!
– Рада! Дело не в том…
– А в чем? – начала допытываться Альенора, озадаченная всеми этими странностями.
– Прошу, не спрашивай! Мне велено ни с кем не видеться…
– Да кто же смеет тебе указывать?! Твой муж?
– Кто, герцог? Хотела б я на это взглянуть! – Мари расхохоталась. Но ее натужный смех сорвался на всхлип. Альенора, распахнув глаза, следила за этой резкой сменой настроений.
– Мари, объясни, что стряслось!
– Нет, я не могу так рисковать, – качнула головой Мари и закусила губу. – А если они и правда что-то сделают с Раулем?! Мне угрожали…
– Кто? Мари, ну говори, пожалуйста, я так волнуюсь! – не унималась Альенора. -- И кто этот Рауль? Он как-то связан с делом Шале?
– Что ты, он мал еще! – улыбка мягкой нежности скользнула по губам Мари.
– Да кто же это? Не томи!
– Мой сын, – призналась, наконец, Мари.
– Не слышала, что у вас с герцогом есть дети…
– Он не сын герцога! – Мари указала подруге на кресло. – Присядем. Я расскажу, чего уж там. Кое-что ты и так знаешь…
***
Да, у Мари был сын. День его рождения пять лет назад был одним из самых счастливых в ее жизни. Но это она поняла гораздо позже. А тогда... В мае 1621 года она вернулась в Кузьер под родительский кров, где все было, как раньше. Сад все так же террасами спускался почти к самому Эндру. Серебристую водную гладь которого все так же можно было различить в редких просветах между деревьями, уже утопавшими в ту пору в буйстве зелени. Все было, как всегда, но все было иначе. В замке заправляла новая хозяйка, и Мари больше не чувствовала себя там дома. Лишь уединившись с Анселиной, своей бывшей кормилицей, у себя в покоях, как в коконе, она на время обретала прежние покой и безмятежность. Весна была в разгаре, зацвел шиповник. Как-то Мари спустилась в сад, притянула к себе гибкую ветвь с цветами, чьи атласные лепестки с непросохшей росой трепетали от майского ветерка, источая густой аромат, от которого было сладко на языке... И укололась. Кровь брызнула ей на подол, а тот случай врезался в память предвестником скорых невзгод. В начале июля подходил срок ее родов. Седьмого числа из Пикардии, куда он ездил по делам губернаторства, наконец, возвратился отец. И потребовал объяснений. Отступать было некуда, Мари рассказала о браке, о лишившемся памяти муже… Но когда назвала его имя, последовал гневный крик отца, который она никогда не забудет: – Граф де Ля Фер?! Да вы лишились рассудка, дочь моя! Этот проходимец женился. Меня звали на свадьбу, я отказался – невеста без роду без племени. Но вы тоже никто и больше мне не дочь. Воспитывать ваше отродье я не намерен. Известие ошеломило. Ладони Мари сделались влажными, живот, который потягивало с утра, захлестнула волна сильной боли. Страх накатил, всепоглощающий, животный: а вдруг это конец, и она умрет? Но ни она, ни ребенок теперь Оливье не нужны. Так, может, пусть мы умрем? Какая теперь печаль? Вдруг все эти мысли ушли, стали неважными. Правду ли сказал отец, действительно так все и было, или он привез глупые слухи, не имело значения. Значили только она сама и ее ребенок, который настойчиво и неумолимо просился на свет Божий. Она должна была помочь ему и помочь себе… А потом она взяла на руки сына. Стала вглядываться в черты его личика, и внезапно перед глазами необычайно ярко возникло лицо Оливье. Так ярко, как она не видела его уже давно. Теплота и спокойствие разлились в душе. Любовь к мужу разделилась, но удивительным образом не уменьшилась. Нет, то, что сказал отец, правдой быть не могло! А хоть и правда, законная жена графа – Мари, и у них есть сын. Наследник! Оливье вспомнит… Вспомнит! Мальчика крестила Анселина малым крещением. Журчание воды из кувшина, которой няня окропляла головку ребенка, смешивалось с тягучим речитативом молитвы, вверявшей сына защите Господа, и Мари окутывало тихое умиротворение. Полный торжественный обряд совершат, когда будут благоприятствовать обстоятельства, пояснила Анселина. Тогда же и имя дадут, сейчас это лишнее, не ровен час, порчу на младенца наведут. Наутро Мари сообщили, что отец, убедившись, что с дочерью все благополучно и едва взглянув на внука, снова отбыл в Пикардию на поиски беспутного зятя.***
– Значит, это сын твоего первого мужа, офицера, которого нашли тогда у монастыря, и которого я помогала тебе увидеть? – Да, он сын графа Оливье де Ля Фер. – А дальше? – несмело спросила Альенора. – Ты увиделась с Оливье? Он вспомнил? Как случилось, что сейчас твой муж – герцог де Шеврез? – Дальше… – Мари провела рукою по лбу, будто отирая невидимый пот. – Дальше все было только ужаснее. Отец вернулся в конце августа с дурными вестями: граф и его псевдожена пропали бесследно во время охоты. Отец рвал и метал – он считал, граф бежал от ответственности. Я отказывалась верить, но что было делать? В Париже отец встретил герцога де Люина, удрученного моим отказом, и поставил меня перед выбором: либо я выхожу за Люина, либо мой удел – монастырь. И в том и в другом случае сына отдадут на воспитание. – А ты? – Даже если у меня не осталось мужа, я не могла пожертвовать сыном! Отец стал подыскивать приемную семью – не котенок ведь, не утопишь, – Мари содрогнулась. – Я решила бежать с ребенком к бабушке, матери моей покойной мамы, которая жила близ Парижа. Я знала, что она меня примет. Как раз приехал мой брат, вернувшийся из Англии, он мне помог. Но к бабушке мы не попали… – Как так? – Погоди, Альенора, я велю принести нам вина и фруктов. В горле пересохло, я не смогу закончить рассказ. Мари позвонила, отдала распоряжения горничной. А когда та все принесла и наполнила им с Альенорой бокалы, велела служанке уйти, пригубила вино и продолжила: – Все складывалось удачно. Анселина продала кое-какие драгоценности, доставшиеся мне от матери. Саму Анселину в Кузьере ничто не держало, мой верный Жак решил последовать за женой. Луи нашел карету и сам сопровождал нас. В Амбуазе мы должны были переправиться на другой берег Луары. Но в тот год в октябре стояла сильная непогода – мы сбились с пути. Заночевали в Монришаре, решив, что переправимся в Блуа...***
Как бы ей хотелось стереть из памяти тот день! Унылый обложной дождь стучал с самого утра о крышу кареты. Дорога казалась бесконечной. Мари дремала, придерживая рукой корзину с трехмесячным сыном, которая покачивалась в такт движению. Анселина и кормилица мальчика тоже прикорнули на противоположной банкетке. Смеркалось, а Блуа все не было видно. Вместо того, чтобы попасть в город, они неожиданно выехали к маленькому белому замку в обрамлении багряных кленов. Хозяин, седовласый господин со странно знакомым взглядом ясных голубых глаз, сошел к ним с крыльца. Луи назвался и, ввиду позднего часа и ненастья, попросил приюта на одну ночь для женщин с младенцем и сопровождающих их мужчин. – Разумеется, герцог, – последовал ответ. – Я – граф де Бражелон, и я счастлив дать вам кров. Мари вошла в нижнюю залу замка и обмерла: из тени ниши в глубине комнаты навстречу шагнул ее потерянный супруг. Она была уже готова кинуться к нему, и… возглас разочарования сорвался с ее губ – то был всего-навсего портрет Оливье! Но как? Откуда? Отчего необъяснимый страх вдруг сковал ей тело так, что сделалось больно дышать? Мари обернулась к идущему следом хозяину, насилу выговорив: – Кто это? – Мой покойный племянник, – услышала она в ответ. Вскрикнула и лишилась чувств.***
– Я очнулась в незнакомой спальне. Не знаю, не помню, как меня туда перенесли, раздели, уложили в постель… Какие-то люди входили… Что-то говорили… Кажется, уговаривали поесть… Я не понимала, зачем. Ведь все было напрасно. Все было кончено. На этот раз окончательно. Бесповоротно. Теперь смерть не пугала, напротив, я призывала ее. Как мне потом сказали, я пролежала так около суток, ни на что не реагируя. Глядя прямо перед собой куда-то в одну точку. Как вдруг женские руки положили на кровать тяжелый сверток. Прошло несколько минут. Сверток заерзал, закряхтел, а следом из него раздался пронзительный крик. «Зачем здесь ребенок?» – удивилась я, повернула голову и увидела личико сына, который громко плакал, обиженно кривя ротик. Мне сделалось жарко от стыда. Мой муж умер, мой сын был жив. Такой крошечный, беззащитный… И я, его мать, собиралась бросить его одного в этом страшном мире! Оливье, прощаясь, просил родить ему сына, а я говорила мужу, что единственное, ради чего я смогу жить, если с ним что-то случится, его ребенок. Я обманула?! Я протянула руки, взяла мальчика, прижала к груди и разрыдалась, уткнувшись в плечо Анселины, присевшей ко мне на постель. Боль не ушла. Пришло осознание, что жить я обязана.***
Когда на следующий день Мари спустилась к завтраку, к ней обратился граф де Бражелон: – Сударыня, не сочтите за нескромность... Пока мы несли вас в спальню без сознания, я заметил на вас медальон, герб на котором мне хорошо известен. И насколько знаю, в медальоне портрет моей сестры. Могу я спросить, откуда эта вещь у вас? – Мне подарил его муж, – Мари чуть запнулась, прежде чем закончить, – покойный граф де Ля Фер, в день венчания. И Мари рассказала историю своего замужества. О том, что муж, уходя, оставил ей соответствующую бумагу. О последовавших за всем этим невзгодах и своем побеге из дома отца. Бражелон лишь покачал головой. – Однако же и натворил дел мой бедный Оливье! – Его вины в том нет! – Увы, это мало что меняет. И ситуацию для вас простой не назовешь. Скажите, я могу взглянуть на моего внучатого племянника? – Конечно. Пойдемте со мной. Мари повела графа де Бражелона в спальню к сыну, который лежал на ее постели. И тут послышались встревоженные возгласы: – Орф! Орф вырвался, держите! В комнату влетел черный с рыжими подпалинами пес, показавшийся Мари огромным. Она рванулась наперерез, но собаку опередить не удалось. Пес подбежал к кровати, встал на задние лапы и потянулся мордой к ребенку... Сердце Мари зашлось от ужаса, вопль захлебнулся в горле… Орф спокойно понюхал мальчика и удовлетворенно улегся на полу в изножье. Мари схватила ребенка и почти рухнула с ним на кровать, ее ноги дрожали. И только вид безмятежной беззубой улыбки сына заставил лопнуть невидимый обруч, сдавивший было ей грудь, и она смогла сделать вдох. Подоспевший Бражелон тронул руку Мари: – Похоже, мы напрасно испугались. Это пес Оливье, я забрал его, и, кажется, он нашел себе нового хозяина. Вы позволите? Бражелон бережно принял мальчика из рук матери. – Орф прав: род де Ля Фер не прервется. Мне не нужна ваша бумага – это личико мне все доказывает лучше любых бумаг! А Оливье будто предчувствовал. Взгляните, я велел вам принести… Граф позвонил, и слуги внесли в комнату люльку, отделанную потрепанным кружевом. – Не зря Оливье решил прислать мне собственную колыбель, найденную им в замке моей матери, где ваш муж родился! Люлька пришлась как нельзя кстати, а отделку мы заменим. Мари любовно погладила рукой массивную древесину колыбели: «Какую удивительную «весточку» подал ей Оливье!» Старый граф меж тем продолжал: – Вот что я хочу вам предложить: оставайтесь в Бражелоне. Оливье объявлен умершим. По повелению его величества Ля Фер, имение, замок и земли, переданы сестре его отца, графине де Рибмон. Сейчас там всем заправляет она. Конечно, вы вправе требовать признания наследником вашего с Оливье сына. Но это тяжба, понадобятся силы, средства. И всплывет, что ваш муж женился дважды, пятно падет на мальчика. Я же одинок, моим единственным наследником был племянник, я отпишу все его сыну. Который получит титул виконта де Бражелона и десять тысяч ливров годового дохода. Конечно, замена не равнозначная, но это то, что я могу вам дать***
– Я согласилась и ни разу о том не пожалела, – Мари взяла бокал и отпила, переходя к финалу своей истории. – Когда сыну исполнился год, его крестили и нарекли Раулем, одним из родовых имен в семье де Куси. Вторым именем дали имя Огюст в честь двоюродного деда и крестного, а третьим – Жюль. Альенора внимала подруге, напрочь позабыв о том, что ее собственный бокал так и стоит на столике нетронутый. – Год в Бражелоне был безмятежным и, если бы не горечь утраты тот период моей жизни можно было бы назвать очень счастливым. Но вскоре после крестин Рауля граф де Бражелон стал настойчиво уговаривать меня не хоронить себя заживо в мои шестнадцать в его поместье, доверить воспитание сына ему, а самой отправляться в Париж. Найти достойного мужа, вернуть положение при дворе и заодно позаботиться о будущем виконта. Я прислушалась… Я бы, вероятно, с радостью приняла предложение герцога де Люина. Но, к сожалению, Шарль д’Альбер внезапно умер при осаде Монтобана от пурпурной лихорадки*. Ко мне посватался герцог де Шеврез, я стала его женой… Альенора подошла к подруге и крепко обняла. – Я даже подумать не могла… Бедняжка Мари, сколько тебе пришлось пережить! Как же ты решилась расстаться с сыном? Я бы, наверное, не смогла… Мари высвободилась, встала, приблизилась к зашторенному окну и стала теребить бархат портьеры. – Это-то как раз было мудрым! Думаешь, герцог де Шеврез жаждал воспитывать чужого ребенка? Дед же в Рауле души не чает, и Анселина прекрасно о нем заботится. А вот попросив брата привезти сына сюда, когда моя собственная судьба висит на волоске, я совершила несусветную глупость! В Бражелоне мальчик был в безопасности, о его существовании в Париже кроме герцога и королевы никто не знал. Но я так соскучилась! К тому же после предательства Шале не знала, увижу ли сына когда-нибудь еще. И не уберегла… Мари уткнулась лицом в штору, ее плечи задрожали. – С ним что-то случилось? – ахнула Альенора. – Его похитили, – пояснила герцогиня, не оборачиваясь. – И угрожают мне, что я не увижу сына живым и невредимым, если не выполню их условия. Вот взгляни… Мари быстрым движением сняла с шеи цепочку с ключиком, открыла ящик секретера, извлекла сложенный лист бумаги и протянула подруге. Альенора взяла записку, развернула и почти шепотом пробормотала: – Но это почерк Шарля-Сезара, моего мужа… *Так в XVII по всей вероятности называли скарлатину.
