Глава 6. Рауль
14 октября 2025 г., 16:20
15 августа, едва у нижней кромки неба позади парижских шпилей, похожих в предрассветных сумерках на диковинных призраков, прорезалась золотисто-розовая полоска зари, кавалькада из восьми всадников быстрым аллюром покинула столицу. Когда они миновали городские ворота, вопреки ожиданиям, наползли темные дождевые тучи и вскоре крупные капли ударили о дорогу, прибивая пыль. Оливье потер плечо и подумал, что оно не случайно беспокоило его накануне весь день.
Прибыв в городок Форж-ле-Бен, друзья нашли его в движении. К этому времени распогодилось, и улицы наводнили ручейки разодетых горожан. Они стремились к центру, чтобы слиться там в единый колышущийся людской поток.
– Мы попали на праздник? – поинтересовался Портос.
– Сегодня день Вознесения Пресвятой Богородицы, престольный праздник церкви Форж-ле-Бен, – пояснил Арамис, осеняя себя крестным знамением. – Утренняя должна вот вот закончиться, за ней последует крестный ход, принять участие в котором и спешат эти люди.
– Прекрасно! Нам нужно поскорее найти подходящую гостиницу, где мы славно пообедаем по такому случаю.
– Черт возьми, наш отряд слишком многочислен для этого городишки и привлекает внимание! – заметил д'Артаньян. – Лучше уж отыскать какой-нибудь постоялый двор за его пределами. Портос, обед подождет.
– И почему в жизни вечно приходится жертвовать самым приятным: сном и едой? – недовольно пробурчал Портос.
– Помолчите, Портос, – нетерпеливо бросил Арамис. – Мы здесь не ради увеселительной прогулки. Лучше подумайте о маленьком мальчике, которому приходится сейчас довольствоваться скудной монастырской пищей. Поверьте, я знаю, о чем говорю.
– Ваша правда, Арамис! Терпеть не могу, когда обижают слабых и беззащитных. Потому мне не терпится поквитаться с этим Рошфором. Едем скорее!
– Обещаю, как только устроимся, вы сможете как следует подкрепиться.
– Согласен. Тем более, что к монастырю не стоит отправляться засветло, – добавил д'Артаньян.
Четверка друзей и их слуги, не останавливаясь, пересекла Форж и выехала за его пределы. В полулье от городка мушкетеры нашли большой постоялый двор. Некогда зажиточный и ухоженный приют для путников являл взору очевидные следы упадка. Черепица на крыше местами нуждалась в обновлении, стены в побелке, а ворота конюшни покосились.
У конюшни, сидя на земле, играли мальчик и девочка, погодки, лет семи-восьми, явно хозяйские дети, пока еще упитанные и румяные, в добротной одежде. Рядом с ними двое мальчишек-подростков одетые тоже далеко не в лохмотья, не спеша ворошили вилами сено. Все как по команде подняли головы, заслышав цокот копыт по двору. На пороге дома тут же появилась женщина лет сорока, дородная и высокорослая с приветливым лицом, в которой безошибочно угадывалась мать ребятишек и хозяйка заведения.
Оливье сделал знак своим спутникам, что берет переговоры на себя, подъехал, спрыгнул на землю, кинул поводья Гримо и легко взбежал на крыльцо:
– Милейшая, возьмете на постой четверых дворян и их слуг на день-другой?
– Отчего ж не взять. Запасы, слава Господу, имеются: и вино недурное, и съестное – муж, царствие ему небесное, вдоволь всего заготовил. А заплатите хорошо, так и на рынок завтра с утра съездить можно.
– Заплатим, об этом не беспокойтесь, называйте вашу цену…
Женщина ответила. Д'Артаньян, который в свою очередь спешился и подошел, как истинный гасконец принялся было торговаться. И они препирались бы, наверное, долго, но тут на плечо юноши легла рука Оливье. Д'Артаньян невольно умолк, а друг уже входил в зал трактира, бросив на ходу с видом вельможи, не привыкшего заботиться о таких мелочах как несколько десятков ливров:
– Нам подходит. Велите принести из погреба вина и закусок. А на ужин зажарьте барашка, несколько перепелок и сварите суп. Мы вечером съездим неподалеку за маленьким сыном родственницы одного из нас. Наваристый суп придется весьма кстати.
За обедом выяснилось, что муж хозяйки умер пару месяцев назад, и дела последнее время идут не слишком хорошо. Слово за слово хозяйка разговорилась и призналась постояльцам, внушившим ей доверие, что в своих бедах, исключая безвременную кончину супруга, она винит кардинала, который душит Францию налогами, и ни житья от него нет, ни мочи все это терпеть..
***
С наступлением темноты мушкетеры подъехали к аббатству Во-де-Серне и, остановившись на холме, рассматривали обширный монастырь на опушке леса, окруженный высокими стенами. – Что будем делать? – спросил Портос. – Если наш аббат утверждает, что брать штурмом все это не имеет смысла. – Не имеет, – подтвердил Арамис. – Так мы ничего не добьемся. Хуже того, подвергнем риску ребенка. Но день сегодня удачный – один из главных церковных праздников. Когда мы проезжали мимо главной площади Форжа, я заметил, что в крестном ходе участвует много монахов. В том числе цистерцианцы, ордену которых принадлежит этот монастырь. Уверен, после вечерней службы они остались на праздничный ужин в Форже, следовательно, в монастыре еще пару часов практически никого не будет. Вот только как попасть вовнутрь? Оливье внимательно слушал Арамиса, явно о чем-то размышляя. А когда тот закончил, произнес: – Думаю, я смогу перелезть через стену, взять сына вашей кузины, выйти с ним к воротам и открыть засов. Вы все будете нас ждать с лошадьми наготове. С несколькими монахами, в случае необходимости, я уж как-нибудь совладаю. Они не вооружены, а у меня будет шпага, в придачу к которой я прихвачу пару пистолетов. Трое друзей ошеломленно посмотрели на него, и только Гримо одобрительно кивнул головой. – Атос, вы собираетесь карабкаться вот на эту стену?! – изумился Портос. – Да вы свернете шею, и я не желаю при этом присутствовать. – Портос прав, – согласился Арамис. – Это самоубийство, Атос, которое, как вам известно, осуждается церковью. И я как будущий аббат категорически возражаю. Губы Оливье тронула чуть заметная усмешка: – Я, видимо, раньше не упоминал, друзья, что в молодости служил на флоте. И на мачту взбирался не единожды. Справлюсь и со стеной. Других способов вызволить мальчика не вижу. – Ну коли так, – развел руками Портос. – Раз решение найдено, позволю себе пару советов, Атос, как найти мальчика, – сказал Арамис. – Отыщите перво-наперво трапезную. Устройство монастырей однотипное, трапезная должна быть на противоположной от монастырского храма стороне клуатра. Там, наверняка, будет кто-то из братьев, оставшихся сегодня в монастыре. Вам останется заставить его препроводить вас в келью, где держат ребенка. Оливье согласно кивнул. Стояла тихая и теплая летняя ночь. Воздух, казалось, застыл, а свет луны, повисшей высоко в небе, хорошо освещал всю округу. Они приблизились к стене со стороны, где та отбрасывала на землю густую тень.. Оливье снял плащ и шляпу и отдал друзьям. Зарядил и заткнул себе за пояс два пистолета. После чего поднял руки, нащупал неровности в кладке, ухватился, стал одной ногой на камень выступающий на высоте полутора футов над землей, и принялся подниматься. Он легко достиг верха стены и уселся на ней. Оттуда он не мог различить оставшихся внизу друзей, но был уверен, что сам хорошо заметен им под луной. Оливье помахал рукой, делая знак мушкетерам отправляться к воротам и ждать там. И сразу же начал спуск. С этой стороны стены ему был хорошо виден храм, чей готический шпиль, стремился в небо будто намереваясь его пронзить, и монастырский двор, окруженный с четырех сторон стенами со стрельчатыми арками. Оливье перевел взгляд к основанию стены, чтобы прикинуть расстояние до земли. Внезапно у него закружилась голова, и ему показалось, что он вот-вот сорвется. Он даже почувствовал на миг, словно с ним это уже было в жизни, будто нога теряет опору, а пальцы скользят по мокрому камню... Оливье сделал глубокий вдох, качнул головой, прогоняя непрошеную игру воображения. Вскоре он с облегчением ощутил под ногами твердую почву.. Мушкетер осмотрелся, заметил узкую щель света по низу стены по правую сторону от себя и направился прямиком туда. Дойдя до двери, из-под которой пробивался свет, Оливье слегка нажал на нее, следя за тем, чтобы она чуть приоткрылась, но не заскрипела, и заглянул в помещение. Там за грубо сколоченным длинным столом, заставленным всевозможными яствами, сидели два гладких, упитанных монаха и пировали. Убедившись, что монахов всего двое, мушкетер взял в каждую руку по пистолету, толкнул дверь уже с силой и вошел. Дверь издала жалобный скрежет, прозвучавший в ночной тиши довольно зловеще. Оба цистерцианца тут же одновременно обернулись на источник звука. И с неприкрытым ужасом уставились на невесть откуда взявшегося вооруженного человека, как если б перед ними возник по меньшей мере сам дьявол. При этом они судорожно глотали ртом воздух, подобно двум жирным карпам, выброшенным на берег, но были абсолютно не в состоянии вымолвить что-то членораздельное и даже закричать. – Вам известно, преподобные отцы, что чревоугодие входит в число семи смертных грехов? – насмешливо обратился Оливье без предисловия к монахам своим мелодичным голосом, который, однако, прозвучал для перепуганных собеседников подобно гласу иерихонской трубы. А мушкетер продолжил, не дожидаясь ответа: – Поэтому, если не желаете прямо сейчас предстать перед судом Творца, беспрекословно выполняйте то, что я вам велю. И без шума, пистолеты заряжены, стреляю без предупреждения. Тон, которым все это было произнесено, не оставлял ни малейшего сомнения в том, что говорящий без колебаний осуществит свою угрозу. Хоть Оливье и не собирался убивать безоружных, он был твердо намерен выстрелить в случае необходимости, даже если при этом пришлось бы ранить одного из монахов. Все мысли мушкетера были сейчас заняты маленьким мальчиком, который сидел совершенно один в темной и сырой келье, дрожа от страха и холода. От этого все в душе Оливье закипало в жгучем гневе. А потому перспектива всадить пулю инокам куда-нибудь в мягкое место пониже спины его совершенно не беспокоила. Молодой человек приблизился к монахам и указал на одного из них пистолетом: – Ты! Возьми веревку, опоясывающую его рясу, – дуло пистолета сместилось в сторону второго служителя церкви, – и свяжи ему руки. Да как следует, проверю. Первый монах беспрекословно подчинился. Когда он выполнил то, что от него потребовали, Оливье убедился, что веревка надежно стягивает запястья второго монаха, для верности накинул сверху на ней еще морской узел, достал свой платок и засунул в рот толстяку вместо кляпа. Все это он проделал, продолжая держать на мушке второго. – Это чтобы у тебя не возникло желания звать на помощь, пока мы с твоим собратом немного прогуляемся. Ты ведь знаешь, где вы прячете мальчика? – Оливье перевел взгляд на первого инока, о котором вел речь, убеждаясь в правоте своих слов, и сам же ответил: – Знаешь! И ключи у тебя, вижу, есть. Оливье скользнул глазами по круглому брюху, которое тоже опоясывала веревка, но с висящей на ней внушительной связкой ключей. Оливье окинул взглядом стол и продолжил: – Теперь бери свечу да прихвати тарелку с вот этой румяной куриной ножкой и куском хлеба. Не сомневаюсь, что малышу от вашего угощения немногое перепало и он голоден. Они оставили связанного монаха в трапезной, пересекли вместе со вторым клуатр и спустились в подвал, где находились монастырские казематы. У одной двери инок остановился, и указав на нее произнес: – Здесь! На этот раз Оливье сам связал монаха, уложил наземь в угол и заткнул ему рот салфеткой, предусмотрительно прихваченной для этой цели в трапезной. Из-за двери доносился едва различимый детский плач, который тут же смолк, как только мушкетер повернул ключ в замке. В мрачной келье, слабо освещенной светом лампадки, на соломе сидел мальчик лет четырех-пяти. Черт его знает, сколько ему могло быть – Оливье еще никогда не имел дела с детьми, тем более такими маленькими, и совершенно ничего в этом не понимал. Сейчас малыш испуганно смотрел на вошедшего, плотно сжав губки. Складывалась впечатление, что он приучен не плакать при посторонних и изо всех сил старается следовать этому правилу, что не могло не вызвать невольное уважение Оливье. Даже при таком слабом освещении было заметно, что веки мальчика припухли и покраснели, как если бы он перед тем долго тер их своими кулачками. А еще Оливье поразился тому, какие огромные глаза у малыша, удивительного синего оттенка. Это тоже бросалось в глаза даже в полумраке. Глаза эти показались Оливье удивительно знакомыми. Где он мог их видеть? Неужели это сын Арамиса? Но у Арамиса глаза черные и совершенно другой формы. – Можно, я присяду? – спросил Оливье и, не дожидаясь ответа, опустился на соломенную подстилку, чтобы его лицо оказалось на одном уровне с лицом ребенка. На полу рядом с ним Оливье увидел глиняную тарелку с какой-то жидкой похлебкой и крошечным кусочком хлеба. От тарелки исходил тошнотворный прокисший запах. Оливье брезгливо поморщился, а его сердце сжалось при виде нетронутого скудного обеда, предназначенного маленькому узнику. – Есть хочешь? – поинтересовался Оливье. – Смотри, что я тебе принес. Бери, не стесняйся. Мушкетер поставил перед ребенком тарелку с курицей. Малыш посмотрел с опаской, однако, чувство голода, видимо, пересилило, он взял курицу и принялся есть. Вначале робко, но постепенно со все большим аппетитом. И при этом очень аккуратно. – Знаешь, – заговорил Оливье будто бы сам с собою. – Когда мне было примерно столько, сколько тебе, мы с моими старшими братьями играли в прятки в замке моего отца. С одним из братьев, Роже, мы решили спрятаться в погребе. А управляющий нас не заметил и запер. Было очень страшно, вот как сейчас тебе. Мы думали, нас никогда не найдут. – А вас нашли? – несмело подал голос ребенок. – Нашли, я же сижу сейчас перед тобой. – А как? – Мы увидели в окно погреба Гримо, это сын моей кормилицы. Я тебя с ним познакомлю. Мы его окликнули, он позвал на помощь, и нас выпустили. – Вас ругали? – Ругали. Но это было уже не так страшно, главное, нас спасли. – Мама меня, наверное, тоже будет ругать. Но я не виноват. Я спал, пришли какие-то люди, меня увезли и заперли. А у меня нет Гримо, чтобы позвать на помощь. Есть Жак, но он почему-то не приходит. – Мама не будет тебя ругать. Это она послала меня и моих друзей, чтобы мы тебя нашли и привезли к ней. Ты ведь Рауль? Мальчик кивнул. – А я Атос. Рад знакомству, – с этими словами Оливье протянул мальчику раскрытую ладонь. Ладошка ребенка доверчиво легла мушкетеру в руку. Оливье обратил внимание, что прежде чем подать ему руку, Рауль осмотрелся, словно ища глазами салфетку, но не найдя ее, вздохнул и отер пальцы, которыми перед тем держал куриную ножку, о солому, на которой сидел. Взяв руку ребенка в свою, мушкетер отметил, что ладошка у мальчика маленькая, с длинными тонкими пальчиками. Оливье перевел взгляд на ножки Рауля в ладных сафьяновых башмачках. Его ступни были тоже на удивление небольшими, как у младенца. Волосы мальчика были черные, шелковистые и красивыми волнами обрамляли личико с безупречной матово-бледной кожей. Оливье посмотрел на Рауля уже с неподдельным интересом, не позволяя себе, однако, разглядывать его чересчур откровенно. Мальчик было одет в платьице, похожее на те, которые сам Оливье носил в этом возрасте. Оно было бархатное, оттенка спелой вишни, без гербов, но расшитое поверху серебряной нитью. В прорезях рукавов проглядывала белоснежная рубашка тончайшего батиста, а манжеты и воротник были отделаны изящным брабантским кружевом. На голове ребенка был бархатный берет того же оттенка, что и его платье. На берете красовалось маленькое павлинье перо, переливающееся изумрудно-синим перламутром. Да что за ерунду наплел им Арамис?! Мать этого ребенка, явно, не белошвейка. Что, в прочем, Оливье не касается. Бесспорно одно: мальчик – представитель какого-то древнего рода, принадлежащего к высшей знати. А Оливье позволил себе говорить с ним так фамильярно! – Рауль, вы согласны, чтобы мы отвезли вас к вашей матушке? Она ждет и очень волнуется. – Разумеется, господин Атос, – ответил Рауль, вставая и отвешивая поклон с видом маленького принца. В силу возраста он не заметил, а скорее инстинктивно почувствовал смену в тоне, с которым к нему обратился собеседник. И отреагировал соответствующим образом. – Только, если не возражаете, я вас понесу, так будет быстрее, – добавил Оливье. Монахов,что вас стерегли, я связал, они нам не помешают, но нам лучше уехать отсюда как можно скорее. – Связали?! – восхитился Рауль и потянулся к мушкетеру руками. Ручки ребенка доверчиво обхватили Оливье за шею, а головка прижалась к его плечу, и в груди молодого человека вдруг разлилось какое-то неизведанное доселе тепло, окрашенное, однако, оттенком горечи. Оливье не мог не вспомнить в очередной раз, что у него самого мог бы быть почти такой же Рауль, и только собственное безрассудство повинно в том, что сына у него нет и никогда не будет. Оливье вышел к друзьям с ребенком на руках. – Ну наконец! – воскликнул Портос. – Я как раз говорил друзьям, не пора ли нам таки штурмовать этот треклятый монастырь. Оливье хотел было передать Рауля Арамису, но ручки мальчика явно не собирались отпускать шею самого Оливье. А его друг отчего-то не горел желанием взять ребенка и смотрел на него с выражением во взгляде, которое можно было принять за ревность. Гасконец же разглядывал Оливье и Рауля с очевидным любопытством. – Раз все в сборе, не мешкая мчим в Париж. Так нас никакая погоня не настигнет, – громогласно заявил Портос, отвлекая внимание друзей на себя. – Я бы не был столь оптимистичен, – возразил д’Артаньян, покусывая ус. – Монахи скоро вернутся и поднимут тревогу. Гонец имеет все шансы нас опередить, и на парижских заставах нас будут ждать. – В таком случае, что вы предлагаете, д’Артаньян? - спросил Оливье – Вернуться на постоялый двор. Он в противоположной стороне от Парижа, и там никому в голову не придет нас разыскивать. Поужинаем, отдохнем, а утром решим, как быть дальше. Оливье улыбнулся и сказал: – Вы, как всегда, правы, мой друг. Я сам хотел предложить этот вариант, но вы меня опередили! И не стоит забывать, что нам еще предстоит спасать кузину Арамиса. – Я забыл, что нас ждет ужин, это меняет дело, – провозгласил Портос. – Тогда я тоже согласен с д’Артаньяном, едем в трактир.***
Наутро вернувшаяся с рынка хозяйка сообщила, накрывая на стол: – По городу рыскают люди его высокопреосвященства. Ищут четверых дворян с пятилетним мальчиком.
