Цветочное поле

Одиночество — это состояние, о котором некому рассказать.

– Фаина Раневская.

***

Зима. Глупо думать, что слёзы и раскаяние перед богиней ночи, луной, помогут избавиться от тяжёлых мыслей и воспоминаний. Глупо думать, что мёртвые могут вернуться к жизни, если их попросить. Глупо думать, что их холодные тела станут хоть на градус теплее, если разбить свой лоб о надгробный камень. Глупо. Глупо, но… Что делать, если больше ничего не остаётся? Что делать, если паника и нежелание жить взяли верх? Что делать, если мир вокруг посерел, поблек, покрылся тяжёлой и густой дымкой, в которой не получается даже дышать без кашля? Вот и Ханемия Казутора так думает. Тоска, обида, ненависть к себе, ко всему вокруг, разочарование, беспомощность, мольба — всё это он пытается выразить сейчас словами, стоя в одной лишь байке напротив заснеженного холодного камня. Он пришёл один посреди самого холодного месяца в году, чтобы… Да, если честно, без особых причин. Просто ему одиноко. Никто не станет говорить с убийцей, никто не подскажет ему верный путь, верные слова, не даст книгу, в которой будет написано, как искупить грехи. Никто не отведёт его за руку к психиатру, не даст тёплое одеяло и кружку свежезаваренного какао с печеньем. Никто не обнимет, не скажет, что плакать — это нормально, не проговорит с ним весь день напролёт. Потому что убийца навсегда остаётся убийцей. И никто этого не понимает лучше, чем Ханемия Казутора. Вот так стоит он, изливает душу беспощадному и молчаливому камню. Он не плачет, не улыбается. Его выражение лица скорее безжизненное, чем выражающее какие-либо эмоции. Начинается снегопад. — Тора? Ответа нет. — Тора?! Хруст снега. Быстро нарастающий звук громкого дыхания. И как раз, когда Ханемия решается поднять глаза, встаёт солнце. Напротив — глаза. Блестят ярко-ярко. Их подсвечивают первые солнечные лучи. И глаза эти — океан. Бездонная пропасть, в которой не страшно утонуть, потеряться. Собственная его, Казуторы, Марианская впадина. — Ты… Ты, — Чифую задыхается, — Придурок, ты… Хааа… Зачем ты ушёл? Я искал… Тебя искал. Ханемия смотрит на него непонимающе. Почему? Почему его искали? Он это заслужил? Он же просто… Обыкновенный убийца, который не имеет права даже дышать. Он же… Его обхватывают руками, прижимают к себе. И только тут Казутора понимает, что замёрз. Ему холодно настолько, что он не чувствует ни сантиметра открытой кожи. Её начинает неприятно щипать. Больно. — Холодный. Зачем ты ушёл? И почему не одет? Как ты вообще сюда добрался? Почему именно сюда? Дурак, — его осыпают вопросами, как провинившееся дитя. — Баджи, я всё понимаю, но я забираю его домой. И это не обсуждается, — Мацуно улыбается, берёт Казутору за руку и уводит прочь.

***

— Зачем? — Что зачем? — спрашивает Чифую, стягивая с себя промокшие кроссы. — Зачем ты пришёл? Мацуно оглядывается и видит, что Ханемия стоит на месте возле закрытой входной двери. Именно там, где его руку отпустили минутой ранее. Он подходит ближе, заглядывает в стеклянные глаза и вздыхает. Ему приходится самому развязывать Казуторе шнурки на обуви, снимать её, отбрасывать в сторону. Чифую берёт Ханемию за руки и медленно, не отворачиваясь, на ощупь идёт к ванной. Шаг за шагом, оставляя грязные следы на паркете, они подходят к тесной комнатушке, выложенной белой плиткой. — Сам залезешь или мне тебя усадить, — хмыкает и чуть-чуть улыбается. — Сам, — в ответ тихий вздох. Казутора, не снимая одежды, залазит в ванну, прижимает к себе колени и прячет в них лицо. Мацуно закрывает слив, включает тёплую воду и, тоже в одежде, присоединяется. — Тора. Тора, — повторяет имя всё нежнее и нежнее. — Тора. Я люблю тебя. Мне не нужны причины, чтобы помогать тебе, срываться из дома, чтобы искать посреди ночи. Если тебе тяжело и больно, поделись этим со мной. Я всегда рядом, чтобы поддержать, ты же знаешь. — Почему, — всхлипывает, — я же не заслужил. Не заслужил ни тебя, ни твоей доброты, ни этого тёплого дома. Ничего не заслужил, ведь я… Я… — Тора, ты заслуживаешь всего мира просто потому, что живёшь. Диссонанс. — Ты заслуживаешь всего, что получаешь. Нет. Ты заслуживаешь больше, чем я способен тебе дать. Вода уже доходит до щиколоток, приятно согревает их. — Знаешь, почему я люблю тебя? Смотрит выжидающе. Нужно ответить. — Нет, — только на это хватает сил. — Потому что ты жив. Ты жив, Тора, и это потрясающе. Когда его кто-то, помимо Чифую, хвалил настолько искренне? Кто это был? — Я так горжусь тем, что ты не сломался. Ты молодец. Мацуно осторожно пальцами поглаживает Ханемию по волосам. Тот поднимает заплаканный взгляд и… Опять в бездну. Опять в эту безудержную нежность. Которую он, безусловно, не заслуживает. — Люблю, Тора. Тебя люблю. Не кого-то другого. Тебя. И его целуют. Сначала в лоб, потом в кончик носа, худые дрожащие пальцы, тыльную сторону ладоней, щёки и губы. Последний поцелуй отдаёт мятными нотками. Чифую не давит, не властвует, не пытается подмять под себя. Он, наоборот, готов стать опорой, готов вечно поддерживать и помогать. Мацуно Чифую — жизнь и смерть Ханемии Казуторы. Его спасение и любовь. Его счастье. Которое он заслужил.