Короли и колдуны

Цзян Чэн не верит свалившемуся на них шпиону, поэтому всегда настороже. Он укутывается во все защитные заклинания, которые оставил ему брат, но буквально кожей чувствует, что в них нет и отголоска прежней силы. Усянь когда-то говорил, что сила этих амулетов зависит от его собственной. Чем сильнее брат, тем сильнее заклинания. Чем он больше устал и вымотан, тем они слабее. Одно дает надежду: если бы брат умер, всё его могущество распределилось бы по амулетам посмертной защиты, сделав бы заклятия вообще неснимаемыми, а дорогих Вэй Ину людей почти непобедимыми. А значит, сейчас Усянь просто сильно измучен, но определённо жив. Ванцзи разделяет его эмоции и тоже кутается в заклинания, как в обещания, что его любимый конюх жив. На планы предателя Яо они с Ваньинем разрабатывают свои запасные, воображая подвох в каждой запятой. Тот явно догадывается об этом, но только поджимает губы и виновато опускает глаза. Король Не был прав: предателей никто не любит и никто им не верит. Но он точно намерен доказать, что умеет быть благодарным. В день накануне спасительной операции вся сила защитных амулетов исчезает. Ванцзи и Ваньинь спотыкаются на ровном месте абсолютно синхронно. Цзян Чэн бледнеет сильнее снега, Ванцзи сжимает кулаки до крови. Нет ни единого объяснения этому ощущению, потому что… потому что как? — Его могли лишить его силы? — хрипло предполагает Ванцзи, в ужасе от мысли, что Усянь там совсем-совсем беззащитен. Цзян Чэн качает головой: — Нет. Однажды уже пытались во время одной из войн, и после этого он связал себя со своей магией напрочь. Она у него в костях, в крови, в мышцах, в волосах и зубах. Отделить нельзя. Даже с мясом не оторвётся. — Но как тогда?.. — Не знаю. Армия Юньмэна ходит сама не своя. Солдаты не замечали раньше тепла и обволакивающей защиты заклинаний, потому что свыклись с ними за годы службы в армии колдуна. Теперь они постоянно чувствуют озноб и беззащитность. А ещё тревогу за их любимого и уважаемого «конюха». Сммс перестали работать. Бумага остаётся просто бумагой, на которой без чернил нельзя вывести ни слова, а с чернилами получаются обычные записи. Целительные снадобья потеряли усиление магией, лекарям снова пришлось изменять дозировки для раненых. Слава богам, хоть клопы пока не вернулись. В спасательное наступление идут ночью. Только король Ваньинь, принц, несколько солдат Юньмэна, пара доверенных из армии Ланей и Яо. Остальные остаются в неведении, потому что как объяснить спасательную операцию конюха не придумал даже хитрый Хуайсан. В темницах оказывается пусто. Мэн Яо удивляется, но не сильно: он предполагал, что колдуна не долго продержат в обычной тюрьме. Прежде чем покинуть камеры, он настаивает на том, чтобы забрать бледного мальчишку из одной из них. Обещает, что это ради спасения Вэй Усяня, и Ванцзи, пронзив их обоих ледяным жёстким взглядом, соглашается. В пыточной мутит даже далеко не нежного Цзян Чэна. Запах крови, пота и испражнений не выветриваются отсюда годами, и король вместе с остальными яростно молится, чтобы брат был хотя бы цел. Со всем остальным они разберутся. Даже если он никогда больше не сможет колдовать, Цзян Ваньинь не собирается лишать его высокого поста. Вэй Усянь дорог ему не только как брат и колдун. Лучшего советника он не мог бы найти, даже если бы пытался. Соратника, друга, воина, которому не страшно подставить спину. Главное, чтобы был жив. И, желательно, цел. Когда они его находят, он не один. Рядом с Усянем, валяющимся в дальнем углу, находится девушка, которая что-то медленно делает. Цзян Чэн рычит, но Ванцзи молниеносно оказывается рядом с ней и приставляет меч к её горлу. — Ни звука. Девушка даже не вздрагивает: — Уберите меч, вы мешаете мне. Её голос ровный, холодный, но тихий. Освободители замечают, что она обтирает раны на теле колдуна. — Мы забираем его, — заявляет Цзян Чэн. — И он умрет ещё до того, как вы дойдёте до выхода, — невозмутимо говорит она. — Госпожа Вэнь, — вмешивается Мэн Яо, и она смотрит на него с удивлением и вроде даже с радостью. — Вы окажете нам честь, пойти с нами? — Какого?.. Вэнь? Взять кого-то из Вэней с собой?! — Я не пойду. — Ваш брат здесь, с нами, мы обеспечим ему безопасность. Девушка мгновенно меняется в лице и замечает того самого парнишку из камер. — Хорошо. Я смогу позаботиться о вашем колдуне, если вы позаботитесь о моём брате. Мэн Яо спешит перебить снова злопыхающего короля Цзяна: — Госпожа Вэнь — великая целительница нашего государства. Она не принимает участия в боях и никогда не была сторонницей войн. То, что она здесь и заботится о господине Вэе, значит, что без неё он и впрямь не выживет. Она хороший человек. И её брат тоже. Поверьте мне. Без неё вытаскивать господина Вэй отсюда… — …убийство, — холодно заканчивает девушка. * В лагерь они вернулись без проблем. Цзян Чэн и Лань Ванцзи несли раненого и явно близкого к смерти колдуна вдвоем на своих плечах, не заботясь о его крови, пачкающей одежды. Остальные отбивались от охраны и следили, чтобы переполошившаяся стража не смогла пойти по их следам. Вэй Усянь очень, очень ранен. И Цзян Чэну больно это видеть, он едва может дышать от того, как сжимается его сердце при взгляде на брата. Лань Чжань не может оторвать взгляда от истекающего кровью колдуна. Вэнь Цин рассказывает, что сила из защитных заклинаний пропала, потому что она перенаправила его же магию внутрь него, чтобы он не умер. Обычные лекарства не помогли бы ему выжить под пытками, а он сам отказывался сделать это добровольно, не желая оставлять дорогих людей беззащитными. Тем не менее, уважая его волю и верность, она не рассказала Жоханю и придворному колдуну Чжао Чжулю о том, что сделала. И те продолжали целые сутки истязать Вэй Усяня, чтобы заставить его снять защиту, которой уже не было. — Разве он мог сделать это, пока его силы были заблокированы? — сквозь кисель эмоций, осевший на языке, спрашивает Лань Сичень. — Мог. Отозвать силу из заклинаний можно в любом состоянии. — Вы тоже колдунья? Она кривит губы: — Я врач. Но я знаю особенности колдовских организмов и их магии, поэтому умею лечить их. Я личный врач Чжао Чжулю. — Почему они сами насильно не перенаправили его силу? — Потому что не умеют, очевидно же. Я знаю эту технологию только потому, что однажды вычитала это в какой-то ветхой книжице. Не была даже уверена, что сработает. — Он выживет? — сквозь зубы спрашивает Цзян Чэн, запрещая себе плакать. Брат защищал его даже под пытками. Его и всю их армию. А он пришёл так поздно, что на теле колдуна нет ни единого живого места. Вэнь Цин поджимает губы: — Этот мальчишка — самый упрямый из всех, кого я когда-либо знала. И наверное, самый могущественный. Если он выжил после… — она вздрагивает, — всего, то здесь, под наблюдением, в безопасности и заботе, будет бороться до последнего. Но нужно снять с него обруч. Тогда я смогу вернуть его магию в прежнее русло, и она вернётся в ваши амулеты и защитные… — Нет! — рявкает Ваньинь. — Нет! Он не должен защищать нас ценой своего здоровья. — Он уже это сделал, — холодно говорит Вэнь Цин. — И к тому же, его магия не лечит его, она просто подпитывает его физические силы. Делает выносливее. Без неё вчера он умер бы от боли и истощения. Но она не лечит. Пока на нем ошейник, магия может работать только в одном направлении: либо только наружу, либо только внутрь. Без обруча она сможет распределиться на поддержание его сил и какой-никакой вашей защиты. Он умирал там под пытками не ради того, чтобы вы оказались бессильны перед магией Чжао Чжулю. Имейте уважение к жертве и силе вашего брата. — Как? — голос Лань Ванцзи почти безжизненный и потерянный. — Как снять обруч? — Ключом и только им. — Где взять ключ? — вмешивается Минцзюэ. Он рад возможности хоть как-то помочь. — Забрать у Вэнь Сюя. Или сделать свой. Ничем другим серебро ошейника не расколоть, а магию он поглощает. В тяжелой тишине, повисшей в комнате слышно только отрывистое хрипящее дыхание Вэй Усяня. — Я забираю его в Юньмэн, — говорит Цзян Чэн твёрдо. — Госпожа Вэнь поедет со мной. Ваш брат может остаться или поехать с нами, на ваше усмотрение. То же самое касается вас, Лань Ванцзи. У нас есть люди, которые смогут сделать такой ключ. Я найду. Сам сделаю, если понадобится. — «своими руками сломаю чертово серебро!» — Солдатам расскажу правду. Те, кто захотят остаться здесь даже без заклинаний, перейдут под командование короля Не. Те, кто не захотят, уедут со мной. Обратно мы вернёмся, когда мой брат будет свободен от оков и его жизни ничего не будет угрожать. Он вернётся только после того, как будет полностью здоров. Это не обсуждается. Он подходит к выходу, и бросает: — Кто хочет ехать со мной — будьте готовы через полчаса. Госпожа Вэнь, подготовьте моего брата к перевозке. Он уходит и делает всё так, как и сказал. Все юньмэнские воины, кроме нескольких, взятых с собой для охраны в пути, остаются, чтобы воевать за своего колдуна и короля. Лань Ванцзи остаётся тоже. * Никто не понял, что произошло, когда армия Юньмэна стала почти неуправляемой. После того, как однажды ночью король Цзян покинул лагерь без объяснений, в каждый из следующих боёв солдаты рвались, будто оголодавшие звери на свежее мясо. Они рубили врагов с яростью, от которой становилось страшно даже союзникам. И причины они не объясняли. Говорили (рычали) просто: «За короля и за Вэй Усяня!». Но почему этот патриотизм проснулся в них именно сейчас, так никто и не понял. И на всякий случай старались не попадаться под горячую руку. Не Минцзюэ смотрел на них с мрачным восхищением и только и успевал направлять их в нужное русло. Мрачным от того, что внезапно остро осознал всю силу Юньмэна. Их короля не было здесь. Их колдун так ранен, что не в состоянии их защитить. А они, как разъярённые звери, рвут противника на куски и ещё ни один из них не погиб на поле брани за семь недель с момента пленения Вэй Усяня. Не Минцзюэ вдруг понял, что против этой армии воевать можно годами. Какое счастье, что Цзян Ваньинь не претендует на земли соседей. И это ещё он не видел, как солдаты крепости воевали за свою принцессу во время того внезапного нападения, смыкаясь вокруг неё плотным кольцом, не спуская глаз и отводя любые подлые выпады. И как принцесса, орудуя мечом не хуже, чем палочками для еды и заколками для волос, отбивала атаки, ведя воинов в бой на защиту замка. Как вгрызались солдаты обороны в собственную землю, не давая противнику ни шагу ступить на территорию. Не Минцзюэ не знал, но слышал, что напавшие Вэни были уничтожены подчистую. И теперь, видя силу армии Юньмэна, он не сомневается, что Цзинь Цзысюань только ускорил победу, но не принёс её. Еще через пару недель юньмэнцы начали улыбаться. Лань Ванцзи перестал замораживать всех взглядом на собраниях. Причину этого король Не понял, получив первую сммс. Ошейник с колдуна наконец сняли, и его магия снова питала защитные амулеты. Солдаты почувствовали это и перестали держаться натянутыми струнами. Лани и Не решили разделиться, теперь когда магическая связь снова наладилась, а амулеты заработали, это было наиболее эффективным способом ведения войны. Цзинь Цзысюань написал, что присоединится к войне с нормальным войском, вопреки отцовской воле. Лань Сичень подозревал, что Цзяны оказали на его решение значительное влияние. Вероятно, даже только принцесса. (Хотя она, конечно, не посылала принца, в которого успела немножко влюбиться, воевать. Просто так яростно рвалась в военные лагеря сама, желая быть полезной армиям, что Цзысюань устыдился позиции своего отца и собственного бездействия и отправился в своё королевство). Король Цзян, как и обещал, вернул себе командование своими солдатами, едва его брат отступил от грани жизни и смерти. И заодно привел ещё тысячу воинов, которые изъявили желание вступить в бой за короля и колдуна. С этого момента судьба Вэней была предрешена. * Ваньинь: Как он? Цин: Всё ещё спит. Ваньинь: Ты собираешься вообще позволить ему проснуться? Цин: Чтобы он день и ночь выл от боли? Может у тебя сердце как камень, но у меня нет. Пока рано. Ваньинь: Моё сердце не каменное. (Он очень сильно пытается вычеркнуть то, что написал, но, как всегда, попытки проваливаются). Цин: Тогда доверься мне. Как только он будет в состоянии бодрствовать, я его разбужу. И приеду к тебе. Цзян Чэн заставляет себя не спорить. Мастерство Вэнь Цин во врачевании очень пригодится им на поле боя, а заботу о Вэй Ине можно доверить Вэнь Нину, тот ничуть не хуже сестры. Да и само присутствие Вэнь Цин радует сердце короля. Редкие улыбки, слова гордости и уважения от неё воспринимаются в тысячу раз теплее, чем от кого бы то ни было. Но так не хочется рисковать её жизнью, так не хочется видеть её измученной и уставшей, какой она была в первые дни их знакомства. Ваньинь: Я буду ждать. Он не то хотел написать! Не так! Ваньинь: брата. Буду ждать, когда брат проснётся. Вот. Да. Его. Яньли: Мы все знаем, что ты имел в виду. Ваньинь: А-Ли! Верни бумагу А-Цин! Небо, он точно не собирался звать её А-Цин! Цин: А-Чэн. Ваньинь замирает над бумагами, забывая, что собирался писать. Цин: Я тоже соскучилась. Цин: А теперь я ухожу заботиться о твоём брате. Постарайся переварить этот новый этап наших отношений до следующей переписки, пожалуйста. * Лань Сичень не верит Мэн Яо. По крайней мере, старается не верить. Но эти блестящие темные глаза, робкая добрая улыбка и краснеющие от комплиментов уши просто покоряют сердце короля. Но нельзя, нельзя верить тому, кто предал своего повелителя. Нельзя доверять вражескому приближенному. Нельзя его допускать в свой шатёр и уж точно нельзя целовать, прижимая к кровати! Сичень встряхивает головой, отгоняя слишком яркие картинки. Он бездумно облизывает губы и смотрит на замершего в вежливом удивлении Яо. — Простите, вы что-то сказали? Лучистые глаза Яо смотрят на него с мягкой заботой, и сердце Сиченя можно прямо сейчас вытаскивать из груди и вручать этому человеку. Оно растекается лужицей и утекает куда-то ниже пояса. Но доверять Мэн Яо всё ещё нельзя, от этого зависит жизнь его брата, в конце-то концов! — Я начертил план южной крепости Вэнь Жоханя, вы просили. Со всеми тайными ходами и привычками тамошней стражи. Ну, с теми, что вспомнил, — неловко мнётся он, опуская взгляд. Сичень едва держится, чтобы не коснуться его лица и не поднять чужую голову за подбородок, чтобы снова увидеть эти самые добрые на свете глаза. Боги, он что, серьёзно?! — Спасибо, господин Мэн, — он забирает бумаги и уходит, оборачиваясь к предателю спиной. Так нельзя, нельзя, нельзя! Брат встречает его у выхода: — Ты должен это прекратить. Ванцзи суров. Его строгость не умерилась помощью Яо в освобождении Усяня. И он очень не одобряет того интереса, который Сичень проявляет к бывшему стражнику. Король вздыхает. — Ты бы смог? — Усянь никогда не предавал своих. Он едва не умер, защищая своего короля. И нас. Это другое. — Другое, — он смотрит брату в глаза. — Но что мне делать? Ванцзи, я не могу… это чувство оно… — Отправь его в другую армию. У Сиченя сжимается сердце. Минцзюэ наверняка порвет Яо на клочки, потому что его отношение к шпионам и предателям совершенно однозначное. Цзини смешают этого светлого человека с грязью, а Цзян Чэн… — Цзян Ваньинь согласен. Сичень смотрит на брата абсолютно ошарашено: — Откуда… — Я спросил. Он говорил о нём с госпожой Вэнь и удовлетворён рекомендациями. А ещё они самая защищённая армия среди нас, они смогут отбиться от внезапной атаки. Сичень горько кривит губы. Действительно, нельзя быть уверенными, что Яо не приведет врага прямо к ним за спины. Он всё ещё чужой солдат. — А ещё Цзян Чэн благодарен ему за брата и может защитить в случае опасности, — смягчается Лань Чжань. Сиченю становится немного легче. Он обречённо кивает. * — Это яд, — резко бросает Цзян Чэн, едва Мэн Яо допивает всё до последней капли. — Собаке собачья смерть. — Ч-что? — Яо испуганно бледнеет и хватается за воздух, едва стоя на ногах. Чашка выскальзывает из его пальцев, но не разбивается — деревянная же. — За что?! Я же… ничего… Цзян Чэн отворачивается, чтобы не видеть, как Мэн Яо падает на колени, судорожно пытаясь вдохнуть. Он бьётся в агонии, сжимаясь в комок на земле, хрипит и плачет, карябая ногтями походные ковры. Потом он делает два резких вдоха и затихает, обмякая. Из его рта тянется струйка крови. Ваньинь считает до семи, как ему и наказали, пытаясь унять дрожь в руках, а потом нервно кричит: — А-Цин! Ласковое прозвище вырывается само по себе, как всегда случается в особо напряжённые моменты. Вэнь Цин же ничем не выдаёт своего умиления, влетая в шатёр. Она падает рядом с Яо, глухо ударяясь коленями, а затем нажимает какие-то точки на теле парня и вливает ему в рот снадобье. — Положишь его на кровать? Цзян Чэн подчиняется мгновенно и даже не бухтит, что кладёт какого-то служку себе в кровать. Яо всё ещё мертвенно бледный, его дыхания совсем не слышно. Вэнь Цин срисовывает рисунок из сммс, выводя его на бледном плече Яо ножом. Лезвие не режет, скорее слегка царапает, но кровь всё равно выступает. Цзян Чэна мутит, но бесстрашная лекарь даже не морщится. Они с Вэнь Цин и Мэн Яо живут в одном лагере уже три недели, но это первый раз, когда Усянь смог собрать сигналы своих охранных заклятий и понять, что что-то не так. И разумеется, он сразу же написал об этом брату. Рассказывать Мэн Яо, что они уловили на нём следящее проклятье, было нельзя. Снять его незаметно для Вэней — тоже. И сейчас Цзян Чэн чувствует себя премерзко, потому что этот взгляд приятеля, в котором было видно разбитое сердце, обиду и боль, он запомнит навечно. — Выпей, — строго говорит А-Цин, пихая ему в руку еще один пузырёк. — Это от нервов. Тебя колотит всего. Цзян Чэн выпивает всё залпом. Яо приходит в себя через четверть часа. Царапины на его плече уже смазаны и перевязаны, на лбу ароматный травяной компресс, а в теле ни грамма сил. Голова тяжёлая, от приглушённого вечернего света режет глаза. Разве он не должен быть мёртв? — Прости меня. Яо вздрагивает и медленно поворачивает голову к королю, который сидит на стуле рядом. — Другого выхода не было. Вэй Усянь узнал, что на тебе было проклятье. Через тебя Вэни получали знания о нас, которые им не положены. Мэн Яо медленно и очень тяжело вздыхает, будто его грудь сдавлена тисками. — Я не знал. Говорить тяжело и мерзко. Во рту сухо, а любые слова кажутся гадкими и обманчивыми. Значит не зря Лань Сичень запрещал ему ходить по лагерю, прятал все бумаги и никогда не говорил лишнего обо всём происходящем. Не зря Не Минцзюэ косился на него как на врага народа, а Лань Ванцзи отправил его подальше от себя. Все эти набеги, засады и изменившиеся распорядки охраны — не случайность. Яо очень зол на себя: он так хотел завоевать доверие этих людей, доказать им, что не такое чудовище, каким они видят каждого предателя, а оказалось… — Тебя никто не винит. Усянь сказал, если бы ты знал, то это проклятье работало бы по-другому. Да и… мы тебе верим, вообще-то, — как-то неуклюже признаётся король. Яо моргает: — Верите? Цзян Чэн кивает: — Верим. Ты хороший парень. Прости, что пришлось тебя убить, — он усмехается. — У тебя на руке защитный амулет, он разорвёт твою связь с Вэнями и закроет бреши в духовной защите. Яо смотрит на него с непониманием. — Да я и сам не знаю, что это значит. Усянь так сказал. Мол у Жоханя вся армия такая: духовная защита вся как решето, а в бреши вплетены какие-то штуки, к которым издалека потом можно прикрепить проклятье, даже не сильно стараясь. Если сильно интересно, у него спроси потом. Прокляли тебя скорее всего почти сразу, как мы выкрали брата. И вот только сейчас он заметил враждебную магию в нашем лагере. — Ему лучше? — Да, гораздо. Хорошо, что я не говорил тебе раньше. Теперь с твоей «духовной защитой» всё более или менее хорошо. Прорехи в ней закрыты магией моего брата, но со временем восстановится сама, и ты будешь абсолютно свободным и полноценным человеком. — Свободным? Цзян Чэн беспомощно машет руками: — Я не знаю, ясно? Там есть какая-то связь, но Усянь не стал рассказывать. Но ты в безопасности, можешь быть уверен. Остальное у него можешь спросить сам. На вот, — он кладет рядом с ним стопку бумаг и перо без чернил. — Тут пишешь — ответит Усянь, а вот тут — Лань Сичень. Мэн Яо краснеет: — Как я могу просто взять и написать что-то королю? Цзян Чэн усмехается и смеряет его взглядом: — В два шага: берёшь и пишешь. Мы его в курс дела ввели, он ждёт твоего пробуждения. * — Ну шиииицзе! — А-Сянь, — голос Янли мягкий и тёплый, как лезвие меча в снегу. — Тебе нужен отдых. Вэй Ин вздрагивает от этой убийственной заботы, но он всё-таки расплывается в улыбке: — Сестрица, я клянусь, ещё только один талисман! Она вздыхает и с улыбкой качает головой: — Последний. Вэй Усянь дорисовывает талисман, высунув язык от напряжения. Его руки только-только начали нормально двигаться, поэтому он тратит всё свободное время на тренировки магических пассов и каллиграфию. Его почерк никогда не был особенно аккуратным, но сейчас он и вовсе пишет, как курица лапой. Зато за время болезни, когда он едва ли мог вообще шевелиться, он придумал с десяток новых оберегов и почти продумал тактику заговаривания меча, которая, в идеале, займет не три месяца, а всего семь недель или около того. Он полон энтузиазма заколдовать меч для Лань Чжаня, чтобы тот мог летать к нему в Юньмэн всякий раз, как ему того захочется. Его мозг отказывался просто отдыхать, хотя Вэй Ин понимал, что пока он не восстановится полностью, он не сможет обеспечить полную безопасность ни родной армии, ни Ланьской. А Чжулю стал подло применять следящие проклятья в собственных солдатах и снова собрал одно авторское заклинание, которое только чудом разбилось о заговорённые заранее конские подковы. Выжили в той битве, правда, только наездники ордена Не. Пехота полегла почти полностью, но благо в тот раз в битве пеших воинов было не пример меньше конницы. И всё равно бедняг было жаль. Вэнь Нин поил его укрепляющими отварами, сестра расчесывала его волосы под детские волшебные песенки. В исполнении не-колдуньи от них было мало толку, но Усянь пускал собственную силу через них, и его магия лечила его же. Правда, так получалось только с небольшими дозами колдовства, и тем не менее Яньли всё равно сильно уставала. Цзян Чэн и Лань Чжань писали каждый день, но ответы он писал им нечасто: магическая бумага требовала концентрации и аккуратности, а его дрожащие руки и тяжёлая голова ещё плохо с этим справлялись. От кошмаров он разложил повсюду обереги, купленные у ведуньи в лесу еще лет десять назад. Они до сих пор справлялись в целом неплохо. В ужасе он просыпался всего лишь пару раз за ночь. — В этот раз я точно не буду притворяться конюхом, — бормочет он себе под нос, укрываясь одеялом. Действие настоек Цюнлиня рассеивается, у него снова поднимается жар. — Моё инкогнито не защитило ни меня, ни их, и какой смысл в нём? Буду ездить на повозке, обложившись подушками, и показывать всем фокусы. Яньли мягко поправляет его волосы, и расчесывает одну прядь. — Нет, Лань Чжань не поедет со мной на повозке, поеду на лошади. Рядом с ним. Задом наперёд. И буду целовать его у всех на глазах. Я так соскучился по его поцелуям! Сестра смеётся: — А-Сянь, будь скромнее! — Или обращусь вороном и буду ездить на его плече или на волосах и массировать когтями его голову. Сестрица, ты подстрижешь мне когти в вороньем обличье? Яньли тихонько напевает колыбельную, пока Усянь, болтая ерунду, засыпает под её прикосновениями.