Zweihander

I knew I could be whole if you were mine I'll vanquish any foe because you're mine I can regain control because you're mine I can take over the world because you're                                                        ｍｉｎｅ

Disturbed — You're Mine

      Охота с Малфоями не задалась. Гермионе полагалось чинно прогуливаться с остальными немногочисленными дамами, но её будущий муж так криво держал лук и так настойчиво целился в деревья и кусты, что она не удержалась от совета. Сцена вышла безобразная, девушка поспешила вернуться в крепость, не дожидаясь завершения выезда. Хотя стреляла ведь хорошо. Пользуясь отсутствием интереса к себе, Гермиона с чистой совестью вытащила со дна дорожного сундука простые холщовые штаны. Доставать пыточный агрегат, именуемый дамским седлом, на одиночную прогулку очень не хотелось. Тем более конюхам до причуд графини дела не было — особенно после пары бутылок эля или иного угощения. Она шла к конюшням, широкая улица плавно поворачивала мимо оружейной. Просторный дворик, удобно окружённый всеми необходимыми строениями, часто притягивал отдыхающих воинов. Вот и теперь кто-то тренировался — щитовой против алебардиста, пара мечников, ещё кто-то. Девушка с тоской проводила взглядом стремительный клинок. Тот самый цвайхандер. Гермиона остановилась и осторожно отступила за дерево. Не решилась помешать. Долохов занимался даже без нижней рубашки. На вид неповоротливый и грубый меч в его руках — парит, как лёгкий кинжал. Разит, как молот. Мускул за мускулом, в слаженной работе нет ни единой осечки. Ни одной лишней детали, перед ней оживший военный механизм. На широченной спине трофеи с сотен битв. Плечи, локти, немного бока — все уязвимые места доспеха покрыты мелкими рассечениями. Кривыми рубцами от стрел и арбалетных болтов. Вчерашний турнир добавил новых, страшные свежие синяки едва тронуты желтизной. Были раны и серьёзнее — бледный клубок змеистых шрамов под лопаткой. Давний удар, оставивший это, был такой силы, что прогнул кирасу. Тому, кто посмел его нанести, наверняка пришлось гораздо хуже. Выпад, взмах, разворот. Пожелтевшие листья взметнулись с земли. Громадное лезвие раскручивается с едва слышным свистом. Пасмурное небо отражается в тусклой стали чистым серебром. Тяжёлые грани клинка плавно преследуют одному ему видимую цель. Резкий боковой размах — и меч остановился, по чистой случайности указав её убежище. Он разрубил сухой дубовый лист пополам. Обрывки летят прочь, замирают в прохладном воздухе. Больше не смотрит на острие — только на неё. Расслабленный взгляд прирождённого воина. Было наивно полагать, что он её не заметил. — Потренируемся? — каждый новый слог интонация бежит вниз по ступенькам. Будто и не ждёт, что она согласится. — Давай, — Гермиона поправила ремень, — только я не умею. — Тогда тем более, — Долохов махнул на стойку с ученическими мечами. Охотно приняла клинок. Всего лишь деревянный, но весьма утяжелённый. Вовремя же она переоделась. Он не обратил никакого внимания на её неуместный мужской наряд. Подходит для сражения или подготовки к оному? Значит, сойдёт. Для людей простого происхождения всё было проще. Она шустро повторила его стойку. Как мог вежливо прошёлся по ней взглядом и коротко кивнул. Призадумался. Опустил меч и обошёл её. С каждым тяжёлым шагом сердце бьётся всё быстрее. — Хорошо держишь, но у тебя съезжает кисть, — он склонился над её плечом и вытянул руку, чтобы исправить ошибку, — так правильнее, чтобы потом не болело. Гермиона кивнула, покрепче вцепившись в рукоять. Ей было интересно наконец узнать на деле то, о чём прежде она только читала. Как и осторожные прикосновения. Как и обертона низкого командного голоса, неожиданно, немыслимо мягкие. Тяжёлый шёлк, скрывающий лезвие из закалённой стали. Долохов на ристалище и Долохов за его пределами — два разных человека. — Попробуй меня атаковать. Даже мускулатура для её неумелого нападения была неодолимой защитой. Он отложил свой меч и взял такой же ученический. В сравнении с его руками — столовый нож, в лучшем случае. Улыбнулся, самую малость скованно. Ему не хватало нескольких зубов — но таково ремесло войны. В этом он был лучшим из всех. Гермиона выдохнула и занесла меч. Отвлеклась от напряжённой монолитной груди, перевела взгляд подальше от размашистых линий натренированных плеч. Как в техниках — прицелиться в ключицу, будто намереваясь разрубить противника пополам. Удар — блок. Азарт греет лучше любого плаща. Он почти не перехватывает инициативу — позволяет ей проявить себя. Отбивается легко и игриво, будто специально следит, чтобы отдача от ударов не была для неё слишком сильной. Тяжёлые деревянные клинки сталкиваются с глухим стуком. Быстро же она приноровилась. Будто стряхнула оцепенение. Долохов не поддаётся — позволяет ей кружить вокруг себя. Под ногами шуршат сухие листья. — Я так и не спросила, как тебя зовут, — Гермиона отбила резкий удар и вышла на стремительный верхний замах. — Тони, — коротко пожал плечами, легко заблокировал её быструю атаку. Кое-как расчёсанные кудри то и дело падают на лоб, но ему это не мешает. Их взгляды встретились. Глаза тёмные и карие, какого-то невыразимо тёплого оттенка. Отчего-то Гермионе показалось, что он видит её насквозь. Только говорит мало. Сбил клинок, перехватил кисть. Мгновение — и она уже в объятиях. Вернее, захвате. Жёсткий даже на ощупь. По позвоночнику побежали мурашки. Его сердце за её спиной колотится сильно и мерно, как кузнечный молот. У него даже дыхание не сбилось, пока они фехтовали. — Эй, так нечестно! — Гермиона смеётся и безуспешно пытается освободиться. Её голос звенит лёгкими-лёгкими ударами рапир, уносится ввысь со свободным ветром. Земля уходит из-под ног — он и не заметил, как поднял в воздух. — Ты куда-то собиралась? — спросил довольно осторожно. Низкие ноты бьют раскалёнными цепями, остаются где-то на дне лёгких. — Думала покататься вечером, — не сразу поняла, что она снова стоит сама. А потом, не ожидав от себя такой смелости, выпалила: — Тебе нравится ездить верхом? — Да, хоть я для этого тяжеловат, — Тони застенчиво почесал затылок, — мой держит, а на местных доходяг даже садиться не рискну. — Тогда седлай его и встретимся у ворот, — уже на полдороге к стойлам, ни единого мгновения сомнений. — Давай. Гермиона поспешно скрылась за дверью конюшни. Прислонилась к дощатой стене, пытаясь справиться с волнением. В голове пустота, руки совсем не слушаются. В конце концов, он был воином и сражаться для него так же просто и естественно, как дышать. Что ещё мог предложить ей в качестве знакомства? Заметил интерес — решил помочь. Так же легко, как бросил вызов, заметив несправедливость. Мысли её не здесь, ремни застёгивает механически и по привычке. Так же механически всё перепроверяет. В седле она всегда чувствовала себя увереннее. Долохов приоделся — накинул дублет. Чёрная кожа безо всякой отделки ему к лицу. Серый в яблоках конь был под стать хозяину — рослый и очень крепкий, он походил на сердитый бочонок. Наверняка в роду затесались простые тягловые лошади. Солнце выглянуло из-за туч, подпалив опавшие листья багрянцем и золотом. Мост над узким рвом позади, мощёная дорога петляет в густом лесу. Замшелые стволы деревьев темнеют в прозрачной дымке. — Это дестриэ? — Гермиона с интересом оглядела послушно шедшего жеребца. Она была готова поспорить не на один шиллинг, что ни с каким другим всадником тот бы так себя не вёл. Упрямый, если судить по выражению умной морды — даже кусачий. Преданный одному человеку. — Вряд ли, я нашёл его брошенным жеребёнком. Ни туда и ни сюда — для работы у него характер слишком вредный, а в кавалерии бегать он слишком тяжёлый, — Тони ласково потрепал своего питомца по холке, — зато меня возить в самый раз. Гермиона улыбнулась и совсем непринуждённо продолжила расспрашивать. Теперь о том, что заинтересовало её ещё на турнире: — Я никогда не видела настолько больших мечей. Откуда он у тебя? У него едва заметно покраснели уши. Наверное, от прохладного ветерка. — Перекован из доспехов моего отца. Любознательный взгляд красноречивее любых слов. Всего лишь вежливый интерес. Золотистые лучи играют в её непослушных волосах, кое-как перевязанных простой лентой. Свободный дублет мужского кроя прячет фигуру, но подчёркивает нежное и правильное лицо. Черты у неё лёгкие и изящные — настоящая графиня. — Тоже был наёмником, мы с ним исколесили пол-Европы, — его тяжёлый голос мягко подавил и без того тихие лесные шорохи, — завещал мне всё, но в кирасу я перестал влезать ещё лет в пятнадцать. — А мама? Она тоже была в отряде?.. — Гермиона осеклась. Не могла с ходу даже представить женщину среди наёмников. — Почти — была маркитанткой. Я у них так во время похода и родился, — он больше смотрел перед собой, чем на неё. Охотно делился воспоминаниями: — Жили душа в душу, ну, и сражались тоже. — Расскажешь? — Как-то раз нашим надо было быстрее уходить после битвы, приближалась большая армия. Своих не бросали, но нашли не всех. Матери сказали, что отец пал в бою, — его тяжёлое и немного помрачневшее лицо разгладилось, обещая хороший финал истории: — Помню, как она тогда на командира наорала, посадила меня к подруге в повозку и куда-то умотала с арбалетом. Гермиона слушала явно увлечённо. Суровая жизнь прифронтовых торговцев не могла быть лёгкой. А торговок тем более. Разбойники, вражеские отряды — опасностей, от которых приходилось защищать себя и своё имущество, было великое множество. Хотела бы Гермиона познакомиться с той женщиной — она была настоящей героиней. Вырастить ребёнка даже не во время войны — на самой войне. С другой стороны, кто тогда мог сделать это за неё? — Как отец рассказал, его завалило трупами. Наши просто не увидели. Потом пришли мародёры, разгребли немного. Какой-то урод его полумёртвого потащил подальше в лес, доспехи стаскивать. Там мама их и нашла. Ему от неё тоже влетело, когда до лагеря доволокла. Ишь ты, собрался помереть раньше. Гермиона не нашлась, что сказать. Последний штрих к портрету. Каков был — и какой путь прошёл, чтобы стать таким. Обманчиво прост, прост, как всё гениальное. Потому и понимал её гораздо лучше, чем кто бы то ни было ещё. — С таким оружием ты нигде не пропадёшь, — мягко припечатала, вновь пробежалась взглядом по массивной фигуре. Ехали вровень, её лошадь шла уже совсем рядом с его. Тони обернулся к ней и коротко улыбнулся. Всю жизнь на войне — в ситуациях, не требовавших от него исключительной силы и несгибаемой воли, немного терялся. Особенно с ней. Шальной стрелой пронеслась мысль о том, что, возможно, он чувствует что-то похожее. К тому же вряд ли ему часто говорили что-то приятное. Хохмы про самый длинный меч отряда не в счёт. Где-то вдалеке шумела вода — они доехали почти до речных порогов на краю угодий. Проторённая дорога разделялась, один поворот убегал ниже, к мосту. Другой же вёл через светлую рощу к заводи. Гермиона коротко обернулась и аккуратно потянула поводья: — Догоняй! Одно мгновение — она уже далеко впереди. Лишь листья летят в разные стороны, да ветер доносит глухие удары копыт. Чёрная кобыла оказалась куда шустрее, чем можно было подумать на первый взгляд. Он скакал по правую сторону от неё, чуть поодаль. Обгонять не хотелось. Среди смятения осеннего леса его взгляд вновь и вновь возвращался к ней. К безупречной осанке и изящной талии, скрытым под слоями свободной одежды. К напряжённым широким бёдрам, выставленным напоказ совершенно немыслимым для благородной дамы образом. Простые штаны шли ей наравне с парадным платьем — потому что это она украшала собой любой наряд. Не последнюю роль сыграли нескромные ассоциации. Но с ними или без, верхом или пешком — Гермиона была прекрасна сама по себе. Полузаброшенная колея расширилась, они въехали на берег реки и перешли на шаг. Пожалуй, ему стоило смотреть ещё и на дорогу. — Ты отлично держишься… Бля! Гермиона резко обернулась. Тони пытался освободить волосы от вороха кленовых листьев. Увлёкся. Одинокое раскидистое дерево очень некстати возникло на его пути. — Теперь ты похож на друида, — она ловко приподнялась на стременах и сняла с чёрного дублета осенний сполох. Не пытался льстить, лишь заметил и искренне похвалил. В рассеянном свете под пасмурным небом их только двое. Река тянется неподвижной стальной лентой. Ни птичьей трели, ни шороха зверя в сухой траве. Стоило взглядам пересечься, как она снова замирает. Слова рассыпаются, как сухие листья. Его грубый прямой профиль — обрыв над морем, обтёсанный беспощадным ветром. Смягчившийся раскатистый голос обволакивает и растворяет в себе все остальные звуки. Тяжёлые низкие ноты падают, падают интонациями совсем другого языка. Она почти чувствует тепло его мускулов, теперь с таким трудом скрытых необъятным дублетом. Развесёлый отряд скоро поедет дальше, на новую войну. Величайшему пехотинцу королевства нечего бояться, но всё же, всё же, всё же… Закралась мысль — одна лишь мысль — если бы он оказался в беде, она без колебаний поступила так же. Уже много позже, в своей скромной спальне Гермиона наконец смогла дать волю эмоциям. Ночь ясная, далёкая бледная луна сияет — как её глаза. Ворочается. Уснуть совсем не получается, улыбка возвращается сама собой.

~*~

Не она одна бодрствовала тем вечером. К Драко сон снова не шёл. Богатые покои, даже эта дальняя периферия земель Малфоев была обставлена со всей возможной роскошью. Сначала он был полностью равнодушен — когда отец осчастливил его новостью о помолвке. Потом раздражён — когда узнал в подробностях с кем. Никчёмные графья Грейджеры, её кровь — всё равно что грязь. Хуже только характер. Неудивительно, что к ней не сватались. Этот проклятый турнир должен был примирить их и расположить друг к другу. Почти получилось — теперь он её ненавидел. Как она смотрела на того амбала. Уже только за это стоило найти для отца причину вздёрнуть обнаглевшего простолюдина на ближайшем столбе. Сколько затаённого презрения было в нежно-негромком голосе, когда он сказал, что не собирается участвовать в турнирах. Уже только за это стоило её ударить, чтобы худородная дрянь думала, прежде чем заговорить. Но ничего из этого Драко не сделал. Всё-таки его учили совсем другому обращению с женщинами. Тем более со своей невестой. Да и лицо у неё вполне красивое. Хотя на фоне крестьянской рожи этого наёмника кто угодно будет выглядеть утончённо. Сегодня он увидел достаточно. Скрытый в полутьме галереи, мог лишь молча и бессильно наблюдать. Снова в мужском платье, несмотря на его требования. Снова носится по кузням и конюшням с простой чернью. Но на этот раз превзошла сама себя — фехтовала, и опять с тем самым. Видимо, он показывал ей какой-то захват, но рука на талии явно лишняя. А Гермиона… Она лишь смеялась. Так беззаботно и радостно. Драко от одних воспоминаний кажется, что его вместо привычного замкового сквозняка пробирает до костей северный ветер. С другой стороны, развитие их отношений было только на руку. Отсутствие у невесты невинности — отличный повод отказаться от женитьбы и форменный скандал для всего немногочисленного рода Грейнджеров. Вздорная девица брошена в нищете и позоре, он снова предоставлен сам себе. Был бы неплохой вариант развития событий. Только сама мысль о том, что она охотно позволит этому троллю с собой делать… Невыносима. Отодвинута в сознании как можно дальше. Забита, заколочена, самому себе запрещена. Омерзительна до физической боли. Потому что Грейнджер принадлежит ему. Нравится ей это или нет.

~*~

Вечером в таверну решили набиться, видимо, все заезжие рыцари. В дыму и душном полумраке даже гербов не различить — Пожиратели заняли широкий дубовый стол в самой глубине, поближе к кухне. Трактирщик их ватаге был очень рад — за пару вечеров сделал выручку, считай, как за месяц. Торфинн по новой заплетает ус, смотрясь в дно медной сковороды. Амикус ворчит на местную жратву — готовка Алекто вне конкуренции. Главная маркитантка, колесившая вместе с Пожирателями едва ли не с основания отряда, командует ужином — где-то свои припасы, где-то купленное, — от неё никто не уйдёт голодным. Волдеморт сидит за дальним концом стола. Все подчинённые в его поле зрения и предоставлены сами себе. Макнейр спорит с Руквудом — дружеская борьба поклонника протазанов с заядлым алебардистом была вечной. Кажется, объяснял переход от восходящего удара к колющему, но увлёкся. Едва не снёс молоденькую официантку, благо досталось только пустому подносу. Девушку же куда больше интересует весёлая история с фронта, чем возникшая неловкость. Даже Августус повеселел — обычно хмурый и молчаливый боец второй линии разошёлся каркающим смехом, побитое оспой лицо стало почти дружелюбным. И только Долохов сидит на самом краю, глубокомысленно уставившись на свою кружку. Молчит наравне со Снейпом — но штатный лекарь был тих и мрачен сам по себе. Роули покосился на даже так возвышавшуюся над дружным строем кучерявую макушку и попытался завязать общий разговор: — Ну что, ребят, скоро снова в дорогу? На север. Там уже, наверное, начался снег. — Тони, возьми ещё, — Алекто неодобрительно воззрилась на почти полную тарелку, сиротливо стоявшую перед ним. Рассеянно вытерла руки о широкий передник, чуть прищурилась. — Я не голоден, — Долохов продолжил изучать дно пивной кружки. Уже вторая, но лучше ему не становится. — На моей памяти ты наелся всего одной курицей в тот день, когда мы уже думали тебе могилу рыть, — забота главной маркитантки не терпит возражений, сестрица кого угодно на ноги поставит. Он немного сник под её грозным взглядом и предпринял безуспешную попытку атаковать картошку. — Что-то ты сегодня совсем скис, — Амикус обернулся, присматривая компанию на вечер, — глянь лучше за соседний стол, светленькая вроде свободна! Тот лишь вздохнул и вернулся к пиву. — Это из-за той девчонки, да? Понима-аю… — Торфинн грохнулся рядом и сразу взял его в оборот. Долохов попытался отшутиться, но вышло совсем удручающе — нашествие сочувствующих викингов продолжилось с новой силой. — А ты лучше Лорда спроси, может, тебе её и заберём, — Роули непреклонен, уже нацелился на новую авантюру, — будет Алекто на кухне помогать, да и Снейп опять жаловался, как мы его все заебали. Кого он надеялся обмануть? Пожиратели прошли вместе через многое, развить негласное чутьё на упадок боевого духа — вопрос выживания отряда. Они все знали друг друга слишком хорошо. Капитан, до того хранивший молчание, со стуком опустил на стол тяжёлый кубок. Взгляды всех сотрапезников невольно метнулись к его углу. — Признаться, я под впечатлением от местной планировки, — взвешенно проговорил Волдеморт, — в саду есть калитка, около амбаров. Странно, что совсем заросла — удобно ведь, можно не пользоваться главным входом. Голубые глаза лукаво сверкнули отражённым пламенем. Роули хлопнул его по плечу, крикнул Алекто — обсуждают, сколько места осталось в её фургоне. Рано он расклеился.

~*~

      Видимо, Люциус накапал сыну на мозги, и тот решил заняться укреплением семейных отношений с самого утра. Гермиона вздохнула устало — и как только могла уничижительно. Драко снова распинался на тему недопустимости общения с простолюдинами. В ответ на резонный вопрос о том, как он тогда будет отдавать приказы своим бесчисленным слугам, — помянул её родственников и их положение в обществе. Она долго держала самообладание, но всё же вспылила. — Мой отец узнает об этом! — выпалил он. Чуть помедлил и почти прошипел: — Ты знаешь, что с тобой будет за эту интрижку. Знал, что сказать. Драко с трудом подавил торжествующую улыбку, Грейнджер окончательно впала в раж. Один лишь прозрачный намёк на шашни с безродным наёмником, всего пара слов о том, чем она собралась с ним заняться. Грубо и пошло, совсем недостойно имени Малфоев. В его венах клокочет яд, а он только рад раствориться. Драко цедит её бессильную ненависть, как изысканное вино. Гермиона всё равно уже больше ничего не сделает. Карие глаза сверкают чистой тьмой, непослушные волосы снова растрепались — никак не хотят лежать под чепчиком. Вновь и вновь продолжает оскорблять её, слова уже не имеют значения. Ещё немного, и она всё-таки заплачет. Злоба кипит между ними так сильно, что от неё вязнет воздух. Малфой окончательно потерял контроль и одним шагом преодолел оставшееся расстояние. Вот он прижимает её к стене, и она отвечает ему, потому что связь между ними слишком сильна даже для неё… Девушка выкрутилась из неумелых объятий и отшатнулась в сторону. Ничего, кроме глубочайшего отвращения и непонимания, на по-прежнему манившем его лице. — Ты же тоже чувствуешь это! — Драко попытался схватить теперь за плечи, но немедля получил по рукам. Весьма ощутимо. — Что я должна чувствовать? После того, что ты мне наговорил, после того, как ты меня оскорблял… — Гермиона то и дело сбивалась, не в силах умерить свой праведный гнев. — Малфой, ты сдурел? Парень осёкся. Она ретировалась. Шла прочь по коридору, из последних сил не срываясь на бег. Тяжёлый каменный свод насмешливо отражал отзвуки её торопливых, неуверенных шагов. Неужели вот с этим ей предстоит провести всю оставшуюся жизнь? Лживо-встревоженные лица малфоевских служанок, дрожащие огоньки свечей в холодном сумраке, царившем в этом проклятом замке даже днём, бесконечная путаница коридоров, подходивших больше подземным казематам, чем жилой постройке. Гермиона пронеслась вдоль стены какого-то общего зала, чуть не сбив с ног пару галдящих придворных. Один только лишь уговор о новой встрече, произнесённый в толпе едва слышным шёпотом, помог ей удержаться от слёз.

~*~

      В сад они пришли тихо и поодиночке, как заговорщики. Вдоль аллеи, прочь за поворот — туда, где у самой башни сходились замковые стены. Единственное погасшее окно — отведённая ей спальня. Гермиона в простой одежде, волосы спрятаны под капюшон. Да и лица особо не разглядеть. Ровные и подстриженные кусты роз с каждым шагом всё больше превращаются в дикие заросли. В корзинке, помимо книги, — её любимое лимонное печенье. Гермиона выбрала его, недолго думая, а местные кухарки были только рады вооружиться новыми рецептами. В конце концов, всего одна уязвимость у первого мечника была. Даже самое надёжное оружие требует ухода. — Я не умею читать, — Тони отвёл взгляд. — Давай тогда я. Отцветавшие кусты роз надёжно скрывали их от посторонних взглядов. Едва заметные шорохи среди опавшей листвы и примятой травы, две тени, в чёрном и блёкло-сером. Вполголоса — про рыцарей или про авантюристов. Про битвы или про любовь. Долохов слушал её очень внимательно. Укрыл тяжёлым шерстяным плащом, когда под вечер опустился первый осенний холод. Истории закончились, Гермиона безуспешно пошарила рукой в корзинке — печенье тоже. Его тепло рядом кажется привычным и естественным, своим. Правда, стоит нечаянно коснуться мускулистого тела, как кожа сама собой покрывается мурашками. Она даже приноровилась к звучанию акцента. — Этот сир из последнего рассказа на нашего лорда похож, — но не к почти-объятиям. Он всего лишь следил, чтобы она не мёрзла. — Почему вы называете его лордом? — Гермиона, пользуясь случаем, осторожно прислонилась к жёсткому плечу. — Вообще, это старая шутка, но он и правда лорд. Всех отверженных, униженных и оскорблённых, — смахнул прочь одинокий розовый лепесток. Мгновение помедлил и пошёл в атаку: — Всех новых спрашивает, ради чего с нами хотят пойти. Гермиона призадумалась и обратилась вслух. Они почти вплотную приблизились к самому главному. — А как ты ему ответил? — Сказал, что я с рождения на войне и хочу увидеть мирную жизнь, — бегло обернулся в сторону пустынной садовой дорожки, — чтобы у меня, да и у каждого из нас снова было место, которое можно назвать домом… Погоди, там кто-то шарится. Тони накинул капюшон и осторожно выглянул из кустов, отодвинув рукой колючие ветви. На аллее был всего лишь Малфой — мрачно прогуливался в одиночестве и уже свернул в другую сторону. Лишь негромкие, лёгкие шаги среди беззвучно опадавших листьев. Гермиона хихикнула. Хорошо, что не заметил, — увидев его настороженное и готовое к бою лицо, тот наверняка от страха лишился бы чувств. — Этот белобрысый здорово меня ненавидит. — Будущий жених мой, как-никак, — фыркнула Гермиона. Разговор перескочил на другую тему сам собой. — Не нравится? — смотрит сочувствующе. — Это тоже, — выдохнула уже не так раздражённо. И прибавила, поддавшись своему упрямству: — Просто некоторые вещи не продаются. — А если всё-таки решишь продать, то потеряешь навсегда, — Тони понял её с полуслова. Ремесло наёмника обязывало разбираться в таких вопросах. — Да. Сначала один раз, потом другой, — Гермиона бесстрашно заглянула ему в глаза, — так от тебя ничего и не останется. Валькирия со связанными крыльями. Безоружная перед всем этими лордами, но безрассудно смелая. Зря он сомневался. Он сидит совсем рядом, она чувствует, как от раскатистого низкого голоса колеблется воздух. Как его взгляд возвращается к ней снова и снова. Осторожно убрал из её волос сухой розовато-бежевый лепесток. Провёл пальцами по щеке, едва касаясь, ниже — до аккуратного угла челюсти. Бережно перехватил за подбородок и обратил к себе. Коснулась тяжёлой кисти, ощутив на грубой коже старый шрам — один из множества. Их лица так близко, что хватит одного неверного движения. С одной искры начинается пожар. Наверное, он хотел поцеловать её всё-таки в щёку. Гермиона решила иначе. Пламя ревёт, пламя пожирает их, как сухие листья. Отпустить невозможно, отстраниться немыслимо. Одна мысль о том, насколько тяжела рука, уже лежащая на её груди, — и сердце бьётся обезумевшей птицей. Он сам позволил ей повалить себя в траву. Его объятия надёжнее любой брони. Нежность украшает жёсткое лицо, в бездонных карих глазах отражается она и только она — мир закинут куда-нибудь подальше. За неприступную крепость из бутонов и шипов. Размашисто очерченные скулы заливает скупой румянец. Поначалу едва заметен, но быстро становится одного цвета с розовым кустом, под которым они лежат. Вернее, это он лежит. Она по привычке сидит верхом. Всё ещё хранит молчание, привлекает ближе. Аккуратно тянет прочь ленту — волосы рассыпаны по плечам, их треплет ветер, снова путает с осыпавшимися лепестками роз. Потускневшее серебро вечерних облаков оттеняет её лицо. Завтра. Завтра утром они попрощаются, не сегодня. Его лицо в её ладонях — с тем же успехом она могла держать заточенное лезвие. Стоит только отпустить, как хлынет кровь. Низкий шёпот нежно оглашает ей приговор: — Уезжаем затемно. Давай со мной? — Хоть на край света. Единственное — то, что она так хотела услышать, пока он касался её. Единственное — то, на что так отчаянно надеялся с тех пор, как встретил её. Пиры, турниры, оцепенелое безделье в мечтах за книгой, равнодушный благовоспитанный муж — эта жизнь не для неё. Её жизнь пахнет железом и жаром кузницы, поёт полётом стрелы в ночи и стремительной скачкой по опавшим листьям. Может, великим воином стать не выйдет, но без малых рук оруженосцев не выигрывается ни одна война. Она выбрала его — и она пойдёт за ним куда угодно.

~*~

      В корзинке спрятаны моток верёвки и дорожный мешок. В конюшне под неприметной горкой сена таятся её лук и колчан. Гермиона проплыла сквозь толпу каких-то гостей, ещё не разъехавшихся рыцарей и слуг. Только бы никто не заметил, как горят её глаза, как мало задевает душу равнодушие и пренебрежение. Последние язвительные комментарии Драко, последние уничижительные взгляды Нарциссы. Люциусу не было до неё дела — только к лучшему. Сегодня никто не помешает ей схватить за хвост свою судьбу. Крадясь после полуночи в своём неприметном дорожном дублете и тёмных шерстяных штанах, она чувствовала себя начинающим ассасином. Приготовления завершены, вещи и припасы уложены в долгую дорогу. Письмо для дяди с тётей — чтобы не волновались и не искали — оставлено на самом видном месте. Из темноты сада донёсся едва слышный свист. Ветер в старых коридорах и перекрытиях шалит, не иначе. Осторожно открыла ставни. Огромная тень в тяжёлом плаще под её окном, с ним ещё кто-то. Верёвка привязана к тяжёлому дверному кольцу, обмотана вокруг ножек кровати. Должно выдержать. Гермиона решительно закинула за плечо дорожный мешок и перелезла через подоконник. Подошва соскользнула с камня, девушка подавила дрожь, крепче вцепившись руками в шершавый канат. Нашарила в полутьме новый уступ. Шаг за шагом, ещё чуть-чуть — и она сможет просто спрыгнуть вниз. В комнате что-то грохнуло. Осадный инженер из неё пока так себе. Гермиона принялась быстрее перебирать руками, лихорадочно соображая. Натяжение ослабло, она проехала пару футов по стене. Верёвка пока ещё держится. Внизу — Тони и кто-то из Пожирателей растянули плащ. Осталось совсем немного. Гермиона вновь подскользнулась, неловко повисла на руках. Нашарила мыском край разросшейся живой изгороди — и просто расцепила пальцы. Даже не испугалась. Бежать, бежать вдоль бесконечной каменной стены. Кованая калитка вся заросла плющом, в темноте её прежде было даже не различить. Теперь сухие стебли перерублены, изящное кованое железо повторяет изгиб массивного плеча. Между оружейной и конюшнями мелькают тени. Весь лихой отряд в сборе, идут последние приготовления — как раз их ждали, чтобы дружно раствориться в темноте. Знамёна — ярче звёзд, чернее ночи — на этот раз сложены. Гермиона вывела из стоил свою лошадь, вооружилась луком. От неприкаянного ветра веет холодом приближающейся зимы. Редкие факелы совсем не дают света, непроглядная тьма осенней ночи скрывает их бегство. Лишь цокнет где-нибудь подкова чьего-то коня, или лязгнет по брусчатке грубый кованый сапог. — Командир немного загадками разговаривает. Обращайся лучше по прозвищу, ну или «лордом» тоже можно, — рябой мужик с алебардой за плечом приветственно махнул ей тяжёлой перчаткой. — Ещё будет спрашивать, ради чего ты с нами, — встрял спутник Тони, проверявший привязанную к седлу своего коня расшитую на скандинавский манер котомку, — я вот так и сказал, что хочу где-нибудь осесть, и чтобы молодая женушка до самой смерти мёд мне гнала. Гермиона усмехнулась и кивнула. По рассыпному строю пролетел шёпот. Ониксово-чёрный даже на фоне тёмных тонов брони и плащей всадник скромно выехал вперёд. Волдеморт был пока без своего устрашающего шлема, и тем не менее хватало одного взгляда, чтобы определить в нём полководца. В его лице неуловимо сквозило что-то благородное. Будто, в отличие от многих сослуживцев, свой путь он начал совсем иначе. Взгляд насыщенно-голубых глаз казался настолько же наблюдательным, насколько лишённым надменности. — Сегодня у нас пополнение, — негромкий и бархатистый голос вкрадчиво призвал всех к тишине. — Могу ли я присоединиться? — Гермиона сбивчиво вспомнила о вежливости, — обещаю, что буду полезной… — Образованные люди всегда в цене, — капитан едва заметно улыбнулся краем губ, — но зачем? Чего ты хочешь? Она призадумалась, поправила поудобнее колчан. В их отряде лишних не было. Слова то вертятся на языке, то вновь ускользают. — Мои предки потеряли всё. Я вот хочу вернуть то, что полагается мне по праву, — продолжил Волдеморт, — что соотносится с целями людей, которые идут за мной, и позволит им самим достичь желаемого. Её взгляд неосознанно метнулся к его лицу. К бездне карих глаз. Он не сомневался в ней ни мгновения. Их ответы прекрасно дополнят друг друга. Пожиратели — не банда разбойников. Они сражаются и умирают вместе, потому что им действительно есть за что. Весь разномастный сплав проходимцев, безродных воинов и искателей приключений объединён одной целью. «Лорд» превратится в лорда, и каждый получит то, что заслужил. — Я хочу жить и умереть свободной. — Неплохо. Добро пожаловать. Поток теней из тьмы и стали течёт по узким улицам, Гермиона совсем не выделялась. Кавалькада покинула крепость, пересекла каменный мост в последний раз. На чёрных плащах тут и там мелькают тусклые оскалы светлых задиристых гербов — как редкие звёзды в небе, укутанном дымкой. Лететь, лететь прочь отсюда. Ехала следом за Тони в колонне всадников — впереди пехота и повозки, даже самая медленная часть отряда отступала очень шустро. Крепкая спина впереди, прохладная темнота ночи по сторонам. Не зажигали факелов, чтобы не выдать себя. Наёмники ехали молча, лишь изредка пересвистывались, чтобы не потерять своих. Погони пока не было — к рассвету они будут уже далеко. Гермиона не обернулась.