Контркультура

— Н-да, — сказал Саша. Сигарета его отсырела и тлела слабо, — нормально так ты меня в выходной вытащил. Ливень начался внезапно и очень некстати. Рус пожалел, что не взял зонтик. Жара никак не хотела отпускать сентябрь и вместо долгожданной дождевой прохлады влажная земля превратилась в парник. Саша стопанул маршрутку и они заскочили в душный салон. Вонь пота, бензина и одеколона. Хорошо, хоть людей мало. — Много там тянуть? — негромко спросил он. Водила на всю выкрутил шансон. — Не. Я просто один не хочу. Водительская зона городской маршрутки — настоящая неприступная крепость, по которой можно легко узнать нрав хозяина. Некоторые водилы с юмором — у них салон весь в наклейках: "Тише говоришь — дальше едешь", "Дверью не хлопать, водитель пугается", "Остановок ТУТА и ТАМА нет". Некоторые наоборот, серьёзные, даже угрюмые. У таких всё по ГОСТу — обозначено количество сидений, места для инвалидов, аварийный выход. Этот был любителем роскоши. На зеркале покачивались чётки из пластмассового янтаря. На лобовом стекле наклейка с молитвой. Ковёр под тигровую шкуру. Возле руля сидел добродушно улыбающийся будда, а рядом с ним — валет с тёлкой в микро купальнике. Однажды такие карты Русу показал одноклассник. Тогда он впервые увидел женскую грудь. Вышли на Рижской. Отцовская квартира выходила окнами на аккуратный чистый дворик с новой детской площадкой. Во дворе у Руса были только облупленные турники. Домофон, видно, тоже новый поставили. Рус набрал номер квартиры под противное пиликанье. — Это кто? — Руслан. Домофон пару секунд помолчал. — Ты что тут забыл? — Вещи забрать. Меня Сергей просил. — А меня не волнует, что он... — Я с другом, — быстро добавил Рус. Домофон опять замолчал. Дверь со щелчком открылась. Рус хмыкнул и они зашли в подъезд. — Понял, зачем я тебя звал? Из квартиры несло клеем и жареной рыбой. Снежана вытерла мокрые руки об фартух. — Добрый день, — неловко поздоровался Саша. — Добрый, — неласково ответила она. Приглашать внутрь она их не спешила. В коридор с интересом заглянула Алька, в одних трусах и розовой маеечке. Длинные волосы спадали ей на лицо и она смотрела на них большим карим глазом. — А ну, — зашипела на неё Снежана, — марш к себе в комнату! Алина зашлёпала босыми ногами по паркету. В детской орал телевизор. — Ремонт затеяли? — поинтересовался Рус, заметив содранные обои в коридоре. — В гараже твои вещи, — Снежана на вопрос не ответила, — ключи… — она недовольно покосилась на Сашу. — Знаю я. Пошли, Сань. Снежана молча захлопнула дверь. — Это мать твоя? — спросил Саша по дороге вниз. — Мачеха. О семье Рус говорить не любил. Мать его звали Вика. Вика Румянцева. Приехала она в Романовск учиться из далёкой деревни. Ей было восемнадцать, когда она забеременела. Отцу Руса исполнилось тридцать два. Они, в общем-то, никогда не хотели детей — это Рус уяснил, едва научившись говорить. Они часто цапались по мелочи, скандалили и орали. Мать всегда плакала и причитала о сломанной жизни, о брошенном институте и о родном селе, название которого Рус давно забыл — то ли Ивановка, то ли Андреевка, то ли вообще Корниловка. Батя после одной из таких ссор в сердцах бросил, что нужно было сделать аборт. Что такое аборт Рус узнал на следующий день, у одноклассников. Однажды он пришёл со школы в пустую квартиру. Он тогда не парился — мать на него не обращала внимания, чем он всегда хвастался перед Ромкой. От него никто не требовал делать уроки, не гнал обедать во время игры, не спрашивал, где пропадал до ночи и почему весь в синяках. Рома только завистливо вздыхал — мать бы его убила и за вечные прогулы, и за разбитые коленки, и за сигареты, которыми Рус любил щеголять, а втихую от них плевался. Он умял бутерброд с колбасой и ускакал на улицу. Вернулся он домой затемна, злой и с подбитым глазом — подрался с недавно переехавшим одногодкой Рамилем. Рамиль уже успел собрать свою армию и объявить войну местной шпане, захватив дворовую беседку. Местные взбунтовались: беседка была сплошная, крепкая, построеная из толстых брёвен, как настоящий дом. Окошко и вход от дождя и ветра защищали самодельные шторы из строительной плёнки. Этот вторник должен был быть решающим — велись переговоры. Русу торжественно выдали требования на тетрадном листе и отправили послом. Переговоры не сложились — посол обозвал Рамиля черножопым хачом, за что и получил в глаз. Бой был кровавым — кому разбили нос, кому расшибли голову, кому рассекли губу. Местные отбивались остервенело, но силы были неравны, и они в конце-концов сдались. Беседка осталась во владениях врага. Квартира стояла такой же тихой и пустой — батя всегда приходил поздно. Рус нутром чуял что-то нехорошее, но решил, что, может, мать просто засиделась где-то в гостях. Темноты он уже давно не боялся, но тогда почему-то стало по-детски страшно. Он включил лампу и забился в угол кровати, крупно вздрагивая от шорохов и постукиваний жилого дома. А она ушла. Навсегда. Собрала вещи и пропала. Её образ со временем стал незнакомым, размылся, выцвел, как старая фотокарточка. Её не искали. В их жизни она давно была невидимой — притихшей и тусклой, лишь иногда бросаясь в слёзы по только ей понятным причинам. Оказалось, батя ей изменял. Любовницей была Лида, мамина подруга с работы. Лида пошло смеялась, ярко красилась и всегда норовила взять Руса за руку или погладить волосы. Он потом насмотрелся на всех этих Верочек, Маринок, Зинок и Ритусь. Они надолго не задерживались и он научился сносить их дебильные ухмылки и насмешливые заигрывания. Его всё так же никто не трогал, он всё так же днями пропадал на улице. Первый секс, первый косяк, первая кража, первый привод в ментовку. А потом появилась Снежана. Она была другой, непохожей на остальных батиных шалав. Тридцатилетняя, статная бездетная женщина с разводом за плечами. Она как-то быстро пустила корни в их привычную жизнь, перелопатив её под себя. Беззаботные дни Руса пришли к концу. Они сразу друг друга невзлюбили. Она ненавидела его манеру растягивать слова, насквозь пропитанную дымом старую куртку и висящие штаны. Он ненавидел её халатики в горошек, длинные ногти и шею в папилломах. Он не понимал, что батя в ней нашёл: целлюлитные ляжки, круглое, как тарелка, лицо, толстые запястья и эти дурацкие золотистые кудряшки, которые делали её похожей на постарелого и растолстелого купидона. Но что-то он всё-таки в ней видел. Русу приходилось беспомощно смотреть, как их холостяцкая квартира наполняется кремами, баночками, тюбиками, палетками, кондиционерами для волос и прочими женскими прибамбасами. В будни она оставляла после себя в коридоре душное облако ванильных духов. В выходные он просыпался от едкого запаха лака для ногтей. Ванная теперь была заставлена бутылками шампуней, молочком для лица и другой непонятной лабудой. Рус чистил зубы и думал, нахрена ей надо четыре бритвы и три геля для душа. На полках начали появляться вязанные салфеточки, на стенах — картины с цветами и бабочками, на подоконниках — горшки с орхидеями, и даже шторы теперь были с цветочками. Единственным нетронутым островком в этом бабском раю осталась детская — комната Руса. С пыльно-голубыми обоями, старым книжным шкафом и плакатами с мотоциклистами, боксёрами и актёрами (журнальные вырезки голых моделей она таки заставила его снять). Снежана как-то взбесилась, надменно сказала, что в этом свинушнике она убирать не собирается (будто её кто-то просил) и хлопнула дверью. Больше к нему она не заходила. Она была парикмахером и часто трепалась со своими клиентками-подружками, пока стригла, завивала и красила. Рус из своей комнаты слушал, как она на него жаловалась. Начиналось это всегда одинаково — она услужливо расспрашивала клиенток о жизни, для приличия пару раз вздыхала, а потом заводила шарманку: " А Серёжин-то совсем распустился, я ему сколько раз говорила — сдай ты его куда-нибудь в военное училище, на худой конец… он же бандитом растёт, да, да! Точно тебе говорю!", — потом она пугливо понижала голос, но Рус всё равно её слышал, — "Ведь он на отца совсем не похож! А мамку его как увидела на фотографии, так и мороз по коже. Точная копия. Рыжая и глаза такие же бесстыжие. Это всё дурная кровь.", — потом ещё тише, — "Она же селючка, в восемнадцать залетела. Позарилась, видно, на статного мужчину, а Серёжа у меня мягкий, пригрел её, гулящую. И этот теперь у него на шее сидит, дармоед. Ремня бы ему мужского!" Клиентки помладше только охали и ахали, те что постарше — мечтательно поминали Сталина, и как бы таких трутней приструнил комсомол. "Как им только не надоест", — думал Рус. Финальным ударом стал её стремительно растущий живот. Они ждали девочку. Снежана переваливалась с ноги на ногу, пыхтела и требовала, чтобы ей всё подносили. Башню у неё теперь сносило конкретно и с батей они собачились каждый божий день. Рус перестал появляться дома. Ночевал он обычно у Слепого. Спать приходилось на полу — единственную кровать почётно занимал Толян, а сам Слепой дрых на диване. Иногда кантовался у Сани. Много раз отключался у кого-то на тусовке и по утру его выпирали на улицу. Домой он приходил по пьяни, когда идти было вообще некуда. Там его ждала вонь жареного лука, детский ор, батин злой взгляд и вопли Снежаны. Он сносил пару оплеух и валился спать, укрываясь с головой. "Только бы это закончилось", — думал он чугунной головой, перед тем как провалиться в глухой, бесцветный сон. Школу он едва закончил. Учиться дальше не пошёл. *** Ключи от гаража лежали под железной крышей. Руку туда приходилось засовывать чуть не по локоть — батя всё боялся, чтоб их кто-нибудь не стащил. Рус с трудом провернул ржавый ключ и открыл скрипучую дверь. Внутри было темно и сыро. На гвоздях висели инструменты, рядом — старый стол с кривой ножкой. Пол был завален коробками, у стен стояли санки, лыжи, поломанная раскладушка и прочий хлам. Здесь по-хорошему давно надо было прибраться и повыкидывать все эти залежалые трупы прошлого, но Сергей, как и Рус, трясся над памятью, которую хранила в себе эта ветошь. Саша с интересом разглядывал разводы на стенах, пока Рус полез в коробки. Старые игрушки: кубики, треснутый волчок, резиновый заяц с облезлой краской. Они, наверное, Альке не интересны. Ей купят всё новое, которое тоже однажды останется покрываться пылью в темноте чердака или кладовки. На самом дне лежал плюшевый пёс в матроске и капитанском берете. Он высунул розовый язык и свесил одно ухо, будто к чему-то прислушиваясь. Его когда-то принесла мать. Рус смотрел в пуговичные глаза и пытался её вспомнить. Кажется, тогда было лето и одета она была в лёгкий сарафан. На фотографиях она всегда казалась почти девочкой. — А это что за зверь? Саша показал на мятый плакат. Он пожелтел и по сгибам разлезался. На плакате была нарисована когда-то зеленая трава и ромашки. На облаке сидел улыбчивый львёнок. Глаза у него были слишком маленькие, а клыкастый рот — слишком большой. Грива его длинными лучами расходилась по небу. Он смотрел чуть вниз со злым прищуром, широко раскрыв пасть. — Солнечный львёнок, — ответил Рус, —в комнате у меня висел. Я его в детстве стремался. — Да тут и я пересрал, — Саша ткнул пальцем в львиную морду, — ну и рожа. *** Забрали две коробки. В одной была макулатура — книги и журналы, в другой — кассеты. Ни видака, ни телика у Руса не было, но выбросить всё честно купленное и краденое добро он себе позволить не мог. Жил он на седьмом этаже девятиэтажки с вечно поломанным лифтом. Саша каждые пару переходов останавливался и хрипел. — Ты курить брось, — сказал Рус, похлопав его по спине, — а то скоро и до толчка не добежишь, задохнёшься. — Пшёл нахуй, — он харкнул на бетон. Квартира досталась бате от двоюродной тётки, старой девы. Сначала он её сдавал по дешёвке, а потом сплавил на Руса, едва ему стукнуло восемнадцать. Конечно, Снежана начала вонять. "Как ты мог!" — она картинно вскинула руки, — "Этот выродок неблагодарный нас и так объедает, а ты ему ещё и квартиру отдал?!" "Руслан — мой сын!", — вскипятился он, — " я сам буду решать, что мне делать со своей квартирой!" "А Алина — наша дочь! Тебе на неё всегда посрать!" Алька начала хныкать. Она, как и Рус, привыкла к крикам и только иногда без особой надежды подавала голос. Он откровенно её жалел. Она его боялась — наверняка со слов матери и по-детски ненавидела. Наигранно злилась и едва выговаривая буквы обзывала знакомыми прозвищами. Саша окинул взглядом комнату Руса. "Чисто подростковый интерьер", — подумал он. Ободранные стены были в плакатах, фотографиях и журнальных страницах. Много женщин, особенно стриженых и загорелых; ещё больше рок групп. Кино, РХЧП, Алис ин чейнз, Нирвана, Сплин, Пантера… Он хмыкнул, заметив лесбух из Тату. Мебели было мало — незастланная тахта, шкаф, пару полок, стул да стол. На потолке висел треснутый плафон. Всё было завалено одеждой, на столе в беспорядке валялись инструменты и пачки из-под еды, зажав в углу магнитолу. Саша подумал, что тут вполне уютно. Он присел рядом с одной из коробок и взял в руки книгу: — Ого, Ремарк. Ты читал? Рус промямлил что-то нечленораздельное. Читал он редко и по настроению, обычно перелистывая уже знакомые страницы. Ему нравилось рассматривать глянцевые обложки и тиснёные корешки, пожелтевшую от времени бумагу и чёрно-белые картинки; но от самого чтения его клонило в сон. Целиком в жизни осилил книг пять, и то ещё в школе. Саше об этом говорить не хотелось. — Коллекция у тебя что надо, — Марк Твен, Майн Рид, Остров сокровищ, Пятнадцатилетний капитан, Золотой телёнок, Шерлок Холмс и целые стопки Искателя и Юного техника. Были и детские книжки, за которые Русу стало немного стыдно — Сто лет тому вперёд, Карлсон, Маршак, Республика ШКИД, Двенадцать месяцев… Но Саша им обрадовался даже больше, раскрывая хрустящие обложки. — я одолжу? — Да пожалуйста. Это добро давно надо бы кому-нибудь продать. — По три копейки, — он сунул Ремарка за пазуху, — ты сам хоть бы иногда их открывал. Авось слова новые выучишь. — Сгоняем куда-нибудь? — Рус решил не обижаться. Он надеялся на халяву пожрать. Саша облокотился на дверной косяк и очень внимательно на него посмотрел. — Ненадёжный Вы человек, Руслан Сергеич. Сначала пропал на две недели, сейчас гулять зовёшь. Завтра свистнешь двадцатку и опять испаришься, пока меня грузчиком запрячь не приспичит. А когда я в кино зову, так тебя сразу в розыск подавать надо. Рус прикусил язык и отвернулся. Он часто брал у Саши деньги и никогда не возвращал, стрелял курево и вечно опаздывал, а то и не приходил вовсе. Втихаря он над ним посмеивался — во лопух! Сане можно было сесть на шею и тянуть за уши, как вьючного осла, чтоб бежал быстрее. Рус считал его слегка придурковатым, даром что закончил медтех. К чему этот медтех, если его мог так легко облапошить любой баклан? А Саша, оказывается, это понимал. Русу стало неуютно, будто прищур синих глаз забрался ему под шкуру и тщательно прощупыпал внутренности. — Ладно, не дуйся. На стадион сходим. Там рядом вроде чучмеки шашлычную открыли. Рус хотел отказаться чисто из гордости, но в животе предательски заурчало. Он давно не ел свежего, горячего мяса. *** В три часа дня людей на базаре было мало. По рядам кучковались цыганские дети, воровато зыркая чёрными зенками. Торгаши лениво переговаривались друг с другом, отмахиваясь от мух. Турецкие джинсы, меховые полушубки, живая рыба, медовые груши, немецкие радио, обмен валюты и ломбард. В одной палатке друг на друге стояли грязные клетки с кроликами, хомячками, морскими свинками и попугаями. Они лезли друг на друга, забивались в углы и смотрели на людей мокрыми глазами. Рус купил дешёвых сигарет. Саша взял ему шаурмы, себе — кофе в маленьком стаканчике, и они двинулись на стадион. Стадион был большой. Бетонные выбеленные колонны амфитеатра, позеленевшие от времени, возвышались над землёй. Деревянные скамейки замшели и разбухли от дождей. Они стояли в десять высоких рядов, почти всегда пустые. На поле пацанва гоняла мяч. Рус ни разу не видел, чтобы здесь проводились настоящие матчи. Саша пил кофе мелкими глотками и жадно облизывал взглядом стройные мальчишеские тела. Щёки у него покрылись пятнами. — Тебя с каких пор на малолеток тянет? — В смысле? — Так вон, — Рус кивнул на ворота. Там кучей валялись школьные рюкзаки. Саша скривился. — Пошли лучше на турники. Там хоть контингент постарше. Рус безразлично пожал плечами. Что такое контингент он не спрашивал. Солнце зашло за большое серое облако. Дул прохладный ветерок. Рядом со стадионом недавно построили новую спортплощадку. Там обычно ошивались бритоголовые — скины. Парни и девушки, они сбивались в стаи, собирались в парках и скверах, ходили по районам, выискивая в лицах прохожих причины ударить. "Обычная быдлота", — зло говорил Саша, — "гопники хоть за деньги кошмарят, а этим и повода не надо, лишь бы кого-нибудь забить". "Я тоже гопник", — невесело отвечал Рус, затягиваясь, — "бывший. Да и вообще они сейчас измельчали. Скоро и эти выродятся." "Нормальный ты", — Рус считал, что Саша слишком хорошо о нём думает. — "быдло всегда было, есть и будет. Только называет оно себя по-разному, и шмотки носят разные. А в глазах всегда одно и то же — тупость и злоба. Говорить с ними — пустая тема. От жизни им нихрена не надо, только нажраться как свинота и что-нибудь кому-нибудь сломать, да уважение от таких же свиней по статусу. Скажешь такому про политику или, допустим, литературу, так у него сразу шары навыкат, он же слов таких-то в жизни не слышал. Обезьяны, блядь." Рус не разбирался ни в видовых особенностях быдла, ни в политике, ни в литературе, ни даже в обезьянах. Он думал, что Саша просто занудный педик, который слишком много трындит. На турниках качался только один мужик. Они встали чуть поодаль. Рус наблюдал, как перекатываются мускулы под татуированной кожей. Наколок он повидал много. Кривоватых, от возраста размытых и синюшных, так что без пояснений хозяина не разобрать, что там пытался изобразить нерадивый кольщик. Этого, видно, бил профессионал. На плече угрожающе раскрыл пасть то ли волк, то ли медведь, издалека не разобрать. Спина у него блестела от пота. Рус пихнул Сашу в бок: — Нравится? — Не. Не люблю небритых. — А каких любишь? — Тебе-то что? Мужик крутанул солнышко и спрыгнул с турника. Вытер лоб, накинул кофту на голое тело и ушёл, пару раз оглянувшись. Саша проводил его взглядом и повернулся к Русу. — Спорим, двадцать раз не подтянешься? — Тут и спорить не надо. Не подтянусь. — Десять. — Нет у меня денег на споры. — Давай на желание. — Желать нечего. Саша фыркнул. — Да ты просто дохлик, вот и всё. Как гантелю в руки возьмёшь, так надвое по хребту и переломишься. — А ты прям тяжелоатлет, — огрызнулся Рус, разминая руки. — Ну типа того. Саша брал на слабо, и Русу хотелось себя показать. В школе физру он прогуливал, как и остальные уроки, но при желании вполне себе неплохо бегал, прыгал, отжимался, скакал через козла и гонял в баскетбол. Тогда ему нравилось лазить по деревьям и висеть на перекладинах, чувствуя звонкое напряжение в мышцах. Он понял, что себя переоценил на втором подтягивании. Руки мелко задрожали на четвёртом. Он чувствовал, как Саша прожигает взглядом затылок. Шестое не дожал и свалился в траву. Откинулся на спину, чтобы отдышаться. — Всё. Устал. Не могу больше. Саша присел на корты рядом. — Про-и-грал. — Спасибо, не знал. — Рус смотрел в его бледное веснушчатое лицо, — ну, чё ты от меня хочешь? — Сходим в музей? У меня в понедельник выходной. — Чего-о-о? — Рус аж присел, — какой нахуй музей? — Зоологический, — Саша закурил и протянул руку— я за тобой зайду. — Чао. Рус руку не пожал. Развернулся спиной и пошёл домой, не оглядываясь. "Музей, блять", — злобно думал он, —"совсем меня за придурка держит". Саша пожал плечами. Он скрестил руки на груди, лениво рассматривая одиноких прохожих. Докурил, потянулся и наконец ушёл, что-то насвистывая себе под нос.