Контркультура

Химика не было уже второй день. Рус машинально нажал на кнопку звонка. Она давно не работала. Ещё раз постучал в дверь. Ещё раз нажал на кнопку. Из соседней квартиры с шарканьем вышла бабка в шерстяной шали. Она вылупилась на него большими водянистыми беньками, зашамкала беззубым ртом. Рус поспешил на выход. Не хватало ещё, чтоб наряд вызвала. Вчера он торчал под дверью Химика с раннего утра. Бабка выходила раза три — то выкинуть капающий зловонным соком мусорный пакет, то в булочную, то потрындеть с такими же развалюхами на лавочке. Каждый раз она таращилась со всё большим подозрением. Рус тогда спросил, не знает ли она, куда делся Гарик Тамарцев. Бабка не расслышала, пришлось поорать ей на ухо. Она втянула непомерно большую голову в плечи и начала что-то бормотать. Он махнул рукой и остался торчать на месте, иногда стуча в дверь. Химик мог уехать в деревню, названия которой Рус не запомнил, где по его рассказам прям на кривых улочках кустами разрасталась чуть ли не двухметровая анаша. На неделе пошли ливни, прибивая городскую пыль к земле и размывая засыпанные щебнем дорожные ямы. Небо затянулось толстым покровом облаков, сердитых, напитанных дождевой водой. Солнце иногда прорывалось наружу, но грело оно теперь слабо и скоро пристыженно скрывалось за тучами. Рус медленно тащился домой, уставившись в грязный асфальт. Колёса от Слепого кончились. Его ломало. Злые ангелочки били по хребту, выкручивали руки, стучали десятками кулачков по голове, сушили глотку. Внутри засело тошнотное чувство тревоги. Оно дребезжало где-то в поджелудочной, отдавая трясучкой в руках. В аптеках таблеток не давали, требовали рецепты. Наверное, зоркие женские глаза видели в нём закадычного нарика. Под презрительным взглядом престарелой кошёлки купил анальгина и закинулся насухо. Кайф, конечно, не заменит, но пережить отходняк до следующей дозы поможет. Он знал, что Саня работал в аптеке и в ломке всегда порывался к нему зайти. Но какие-то остатки гордости в нём бунтовали, злостно вставали на дыбы и грызли самолюбие. У наркоманов дружбы не бывает, только бизнес. Химик толкал отраву, Рус торчал за компанию. Когда кайф выветривался, они расходились до следующей сделки. Товар-деньги-товар. Это негласное правило — не пересекаться в трезвяке. С Ромой тоже бизнес. Они созванивались по общим делам, решали ради общей выгоды и переставали друг для друга существовать, пока снова сойтись не заставят обстоятельства. Отношения это вообще чистая транзакция. Тёлки торгуют телом в обмен на бабки, внимание, или другое тело. Клоунские ухаживания, понты, конфетки, цветочки, признания в щенячьей любви; секс-деньги-секс. Рус думал, что намочить хуй не стоит этих танцев с бубном. С Саней всё было сложнее. Для него их бизнес был убыточным; значит, это не бизнес, а благотворительность. В благотворительность Рус не верил и постоянно ждал подвоха. Их связь вообще была непонятной — Саша выучился, работал, читал заумные книжки и ходил в театр, как он говорил, для общего развития. Был он по-мужски симпатичный, хоть и вечно мрачный. Не будь он неисправимым стопроцентным пидором, жизнь у него наверняка сложилась бы типично. Может, к своим двадцати двум уже обрюхатил бы выпускницу какого-нибудь филфака и взял квартиру в кредит, вместо того, чтобы загнивать на хате у жида-пенсионера Вали. Хотя даже среди контингента (что это значит Рус подглядел в словаре и теперь всюду вставлял) Романовских пидорасов должны быть такие же выученные и начитанные любители сходить в театр и томно повздыхать над фильмами занудных онанистов. Но друзей, кроме Руса, у Саши не было. За пять лет их знакомства он ни с кем не встречался. Не вступал в партии, не болел за футбольные команды, не вливался в толпы орущих патлатых рокеров. Он будто отрицал общество само по себе, со всеми его разделениями на субкультуры, кучкования одномыслящих и группы поддержки. Поэтому интерес к себе Рус считал подозрительным. Сначала он думал, что Саня на него запал, или по-простому — собирался трахнуть. Но это объяснение держалось на соплях и молитве. Руса он не трогал, а если и пялился, то с таким видом, будто наблюдает за исключительно интересной букашкой или подопытной морской свинкой в лабиринте. От этого взгляда было даже обиднее, чем если бы неприкрыто лез в трусы. Рус часто с ним заигрывал по пьяни, вроде как по приколу; на подсознании он всегда выискивал подавленную похоть в чужих глазах, чтобы наконец-то понять условия этого бизнеса и напрямую отказаться от сделки. Но Саша прикол выкупал и язвительно отшучивался. Ничего кроме насмешки и равнодушия в нём не читалось. Со временем Рус успокоился и уже без задней мысли его использовал. Он посчитал, что Саша из тех людей, которым по жизни написано быть лохами. Лохи по-своему могут быть и умными, и даже успешными; но ярмо овечьей наивности они тащат до самой смерти, часто незаметно для себя. В кастовой системе провинциальных трущоб лохи всегда барахтались на дне. Правда, с возрастом Рус в этой системе всё больше сомневался. Дома откопал Гликодин. Выпил залпом, поморщился. Гадость редкостная, но должно вставить. Включил радио и вышел курить на балкон. С улицы приятно пахло влажной землёй. Сигаретный дым заструился вверх, к восьмому этажу, где жил Юрка Клинский. Все балконы их дома между собой соединяла пожарная лестница. Едва переехав Рус, перегнувшись через ржавые перила, рассматривал заснеженный двор. В батиной квартире балкона не было, а все подоконники были заставлены цветочными горшками, так что из окна не покурить, да и жили они всего на четвёртом этаже. Здесь от высоты сердце уходило в пятки. "Земля-космос, приём, — Рус повернул голову. Из пожарного люка на него смотрел парень лет двадцати пяти, — это ты наш новый сосед, получается?" "Получается, да". Так и познакомились. Юрка сразу затащил к себе и познакомил с Леной, женой. Лена энтузиазмом не горела и поздоровалась только из вежливости. Рус всегда удивлялся, как такой весёлый и компанейский парень женился на эдакой мымре. Ладно, если ещё была б покрасивее, а то шнобель такой, что хоть гвозди забивай. Сдружились они быстро. Дома Юра показал ему настоящий компьютер. Их, конечно, Рус видел и раньше, когда ходил с Ромой в компьютерный клуб; но сидеть там было дорого, да и втыкать в мерцающий экран быстро наскучило. Рома, наоборот, сливал туда все карманные деньги, часами залипая на форумах, сайтах и досках. Юра был закадычным меломаном. Записывал музыку на голые сидишки и часто приглашал к себе послушать. Вверх по лестнице — и ты сразу в его комнате, забитой до потолка дисками, кассетами и книжками. Лена компании не радовалась и надменно морщила нос, едва завидев рыжую шевелюру. Пару месяцев назад она забеременела. Юру с тех пор будто подменили. Он заметно осунулся и посерьёзнел. Рус иногда слышал, как они по вечерам друг друга пилят. Слов через бетонный потолок не разобрать, но тут и без них понятно. Всю жизнь выслушивая родительское нытьё, Рус научился ловить его суть из приглушённого бубнежа. Видно, Лена залетела внезапно. Юра нашёл работу и дома появлялся редко. На предложения выпить или сгонять в видеопрокат устало отнекивался. Дружба подгнивала. Сверху послышался грубый голос Линдеманна. Значит, Ленки дома не было — она не выносила тяжелых риффов электронных гитар. Рус вообще подозревал, что Лена это не человек, а высокотехнологичный биоробот, которому чуждо всё, кроме желтухи про жизнь звёзд в глянцевых обложках. Пожарный люк на восьмой этаж для Руса всегда оставался открытым. Он взобрался по лестнице и помахал Юре с балкона. Юра поморщился, но дверь открыл. — Чего тебе?, — раздражённо спросил он. — Да я это… — пришёл Рус явно не вовремя, — Гребенщикова у тебя нету одолжить? Гребенщикова любил Саня. Рус над ним сначала прикалывался чисто из вредности, а потом как-то включил во время прихода и вдуплил, подсел. Юра покопался в ровных стопках кассет и протянул нужную. — Спасибо, — Рус замешкался, — как Лена? — Нормально всё, — он нетерпеливо бегал глазами, — я на работу собираюсь. Давай как-нибудь потом. Рус сконфуженно извинился и вернулся к себе. Гребенщикова слушать не хотелось. Он покрутил станции радио, нашёл что-то более-менее приличное и устроился на тахте. Боль в мышцах медленно отступала, но кисловатый привкус тревоги просочился в стенки желудка и волнами подкатывал к горлу. Нервную дрожь могли успокоить только колёса. Безликие пачки с пупырышками шрифта Брайля мерещились перед глазами. Рус представил, как берёт в руки хрустящие пластинки, разрывает фольгу и горстями глотает пилюли. Как его тело расслабляется, погружаясь в удовольствие, как в тёплую воду. Лёгкие наполняются гелием, двигаться становится легко, будто в ноги кто-то вставил по пружине. Кажется, вот-вот и взлетишь в небо, как воздушный шарик. Под кайфом Рус становился таким счастливым, что готов был расцеловать каждого прохожего, парней и девушек. Он заново влюблялся в угрюмые лица, серые микрорайоны, крикливые стаи ворон у падиков, старые трамвайчики и заросшие хмелем заборы. Город расцветал, хорошел на глазах. Он отдавался Русу, падал к его ногам и любил так, как не могла ни одна женщина. Сама жизнь готова была броситься ему на шею, когда в кармане лежали брикеты. Вот они — философский камень, цветок папоротника, золотая рыбка, манна небесная, перемолотые в порошок и спрессованные в блистеры. В дверь настойчиво звонили. Рус очнулся от дрёмы и нехотя встал. Сверху монотонно завывали вокалистки под грохот барабанов. "Работа, называется", — обиженно подумал он. На пороге стоял Саня. Непривычно довольный, одетый аккуратно, но не слишком парадно — джинсы и зелёный бомбер. — У тебя есть пятнадцать минут на одеться и выходим, как договаривались. — Я с тобой ни о чём не договаривался. — Не начинай, — Саша глянул на часы, — всё равно не тебе платить. Проветришься хоть. Рус подумывал захлопнуть дверь у него перед носом, но гнить в четырёх стенах он тоже не горел. Ломка проходит легче, когда есть на что отвлечься. Да и Саня потом наверняка поведёт в какую-нибудь кафешку. Поесть за чужой счёт Рус никогда не отказывался. — Ладно. Жди. Рус накинул кофту на полумолнии и снял дырявые спортивки. Джинсы на талии не держались, спадали; пришлось искать ремень. Он заметно похудел, и без того свободная одежда теперь висела мешком. Рассмотрел себя в замызганом зеркале. Голову не мешало бы помыть, выдавить пару прыщей, а главное — постричься. Ради приличия всё-таки умылся. Закинул ещё анальгина на дорожку и запил из-под крана. По дороге в музей он нарочно хмурился и молча пялился из окна маршрутки на заброшки и ряды киосков. Раньше здесь стоял и сталезавод, и колбасный цех, и птицефабрика. За работой из деревень и ПГТ съезжалась молодёжь, вытесняя коренную интеллигенцию. Сельских презирали, а они дышали смогом, постепенно теряли свой говор, перенимали городскую манеру одеваться и сливались с толпой в однородную кашу. Потом производства один за одним позакрывались. Последним в девяносто пятом свернулся сталезавод, так и не выплатив полгода зарплатни. Тогда же потерял работу батя Руса; но бухгалтеров искали везде и он быстро устроился в новой конторе. Литейщики, сталевары и вальцовщики остались ни с чем. Кто уехал, кто подался в грузчиков и таксистов, кто вернулся в родные посёлки. Город умирал. Из него по широким автотрассам потоком бежали люди, как вытекает кровь из вскрытых вен. В музее Рус нарочито скучающе вздыхал, но скоро втянулся. У входа гостей встречали пучеглазые чучела. Семья диких кабанов с пятнистыми поросятами, летучие мыши в полёте, над дверьми — голова зубра. В застеклённых шкафчиках разыгрывались сценки. Из норки высунула нос полёвка, не подозревая, что за секунду её разорвёт когтями коршуна. По мшистому лесу ступает олень. Большие важные лебеди катают птенцов на спине. Вьёт гнездо камышовка. Из лужи пьёт носатый сайгак. Рус не выдержал и начал задалбывать Саню вопросами. — Какая же это косатка, — показал он на зубастый череп, — у них бошки здоровые, а это какой-то крокодил. — Бошки здоровые, потому что здесь, — Саша ткнул в большую впадину, — дыня. Эхолокационный орган. Рус потерял интерес к косаткам и теперь разглядывал заспиртованных лягушек. — А человека можно так в банку засунуть? — Можно. В тыщу литров формалина, — сказал Саша, не отрываясь от пришпиленных к чёрному бархату жуков и бабочек, — у нас в кабинете анатомии препод отрезанную руку держал, Альбиной звалась. Поговаривали, он вечерами её вытаскивает и в дулю кончает. Главная гордость музея — мамонтовый скелет — стоял в самой последней комнате, упираясь головой в потолок. Русу хотелось перелезть через красные ленты ограды и ухватиться за пожелтевший кручёный бивень. — Какого это, быть последним из себе подобных, — меланхолично рассуждал Саша, — погибнуть, не отыскав родной табун. Быть растерзанным падальщиками и объеденным опарышами, забытым и никем не оплаканным. Всё ради того, чтоб тебя откопали, нанизали на проволоку и выставили на потеху облысевшим обезьянкам. Скелет таращился в стену пустыми глазницами. — Откуда тебе знать, как он издох? Может, он просто грибочков объелся и гакнулся под кайфом, — Рус лениво откинул голову, — пошли лучше курнём. Он жадно вдыхал табачный дым полной грудью, пока не начала кружиться голова. Присел на корточки, чувствуя слабость в ногах. Облизал пересохшие губы. Анальгин придушил боль, но не унял навязчивую потребность в наркоте. Это как чесотка, до которой никак не достанешь, сколько не изгаляйся. Вечный зуд, от которого просыпаешься посреди ночи. Романовск грузно наваливался со всех сторон, зажимал в переулках, глушил рёвом автострад, слепил вывесками. Он будто пытался удавить, окружив людей серыми высотками и затянув небо паутиной проводов. Люди не замечали подкрадывающихся застроек, которые постепенно пожирали остатки поросших дикими коноплями пустырей, оседая на их месте парковками, супермаркетами и ларьками. Наоборот, они слетались на цветастые листовки о скидках, акциях, предложениях, вакансиях и сезонных коллекциях. Взял — и попался в капкан мухоловки-людоеда. *** — Дорого, — вынес приговор Рус, окинув взглядом меню. Очередь тянулась человек на шесть и сзади подтягивалось ещё три. — Раз в полгода можно себе позволить, — ответил Саша. "Будний день, а их наползло, как мух на говно", — подумал Рус. Макдональдс поставили в мае. В торжественный день открытия налетело полгорода, желая отведать заморских бургеров. Внутрь людей набилось столько, что яблоку негде упасть. Опоздавшие топтались на улице, глазея на ярко-жёлтую "М" и глотая слюни. Очереди рассосались только ближе к ночи и собирались заново каждое утро, правда уже поменьше. — Тебе чего брать? — Чизбургер. Рус с сочувствием смотрел на снующих мимо работников в полосатых, как тюремные робы, рубашках. Они убирали столы, несли подносы, вытирали полы, торчали на кассе и бесперебойно размораживали, жарили, мазали соусом и складывали пайки в коробочки и пакетики. Глянешь мельком в глаза, а там — мольба о помощи. "Знал бы ты, брат, как меня доебало подбирать говно за мелкими соплежуями и терпеть, пока их предки пырят, будто я им в поднос нахаркал. А я, может, и хотел бы, пока жарю эти осточертевшие котлеты, да только сдаст меня начальству подхалимская шкура за кассой. И ебать бы их обеих в рот триединожды, но знаешь, сколько всего можно купить за четыреста в месяц? Знаешь, сколько граммов афганки? Гидропона? Шмали, дури, пыли, дисков, Катюш и Насть? Знаешь, сколько брикетов? Знаешь, блять? Знаешь?" Два бургера и средняя кола на двоих. Они отошли в сторону, дожидаясь жратвы. Саша молчал. Рус провожал глазами текущую очередь. Человеческий гул забивал голову, вытесняя из неё мысли. До наркотиков мыслей у него было много. Они бесились, скакали и цеплялись за каждый взгляд или звук. Под наркотиками замедлялись, зевали и вяло переговаривались между собой, томно наблюдая за сменяющими друг друга плывущими картинками. Без наркотиков либо навязчиво ныли, либо вообще пропадали, молча пропуская через себя окружающий мир. Рус чувствовал себя коротнувшим андроидом, которому давно надо бы поменять проводку, а лучше вообще утилизировать на металлолом и прикупить новенькую модель с приличной гарантией. *** Бургер был съеден в два укуса. Рус вылавливал большие ледышки из стакана с колой и с хрустом разгрызал. — Жиды, — вдумчиво сказал Саша, — считай, полстакана водой развели. — Я думал, ты к жидам нормально относишься. — К евреям — да. А жид это, понимаешь ли, про состояние души. — А к неграм? — Так я их в глаза не видел, — пожал Саша плечами, — чего там думать. Рус мечтательно смотрел вниз с крыши вокзала. — А мне негритянки нравятся. — Тебе всё, что с пиздой, нравится. Асбестовая кровля поросла мхом и лишайником. Рядом скрипел флюгер. Заброшки делились на два типа: могильник и малина, где поочерёдно собирались школьники и бомжи, пытаясь друг друга согнать с насиженного места. Мелюзга била стекло, поджигала вонючие матрасы и забивала прикормленных собак ногами. Бомжи носили на себе лезвия и сбивались в группы; такая себе столетняя война. Мимопроходил быстро выдворяли. В малинниках никогда не было тихо. Они стояли ближе к центру, во дворах, под школами. Это были детсад, здание райкома, сталезавод, стадион, цеха молочки и колбасы. Могильник — это склады, птицефабрика, недостройки, автосвалка, старый вокзал. Они разбросаны на окраинах, между деревьями и двухметровой травой. У больших заброшек были свои клички. Райком — Морг, цеха — Милка и Хрюша, автосвалка — Припять, склады — Зона, старый вокзал — Сибиряк. Каждую из них Рус знал вдоль и поперёк. В парочке ночевал. Малину он обходил стороной. Даже в спокойные дни там всё пропитано духом негласных хозяев. Использованные гандоны, слипшиеся от засохшего клея пакеты и свастики. Могильник тоже был исписан и изрисован, но здешнюю живопись Рус любил. Сюда приходили намеренно, с целью, и потому вместо кривых лозунгов стены пестрели большими кислотными буквами. — Почему за граффити статью пишут?, — спросил Рус. — Потому что вандализм. — А может, так красивее? На твои покоцанные хрущёвки всю жизнь пырить — с тоски вскроешься. А так и веселее, и вообще — искусство. — Красивее, — согласился Саша, — только нас с тобой не спрашивали. Мымра какая-нибудь это искусство увидит и сразу в ЖЕК побежит жаловаться. Людям красота глаза мозолит. Отара всю историю художников ненавидит и избирает таких же овец, что пишут законы. На Сибиряке Русу нравилось. Внутри в застеклённых рамках висели старые расписания, лозунги, обрывки плакатов; стоял газетный киоск с пустыми полками. Со стен сыпалась угловатая мозаика, трескалась лепнина. Из крыши пробивалась берёзка. Ступеньки крошились. Поодаль держались за руку пионеры, спрятанные в зарослях репейника. У девочки кто-то отбил галстук. Они не улыбались, хмуро таращась в разбитые окна. За вокзалом ржавели рельсы. Начало темнеть. Рус уткнулся в воротник, глядя на сереющее небо. Здесь не было фонарей и не ездили машины. Только иногда вдалеке слышался грохот товарняков. Тишину прервал мобильник. — На проводе. Рус встал и зашагал по крыше, пытаясь поймать связь. Саша остался сидеть на месте, разглядывая его тонкую фигуру. — Алё, да. Я на Сибиряке. На Сибиряке говорю, да. Ты где щас? Чё случилось? Алё? Искажённый голос сбивчиво хрипел из трубки. Рус умолк. Чем дольше он молчал, тем больше росло напряжение. Голос то пропадал, то снова появлялся, и на другом конце провода отдавался эхом. Рус что-то сдавленно промычал и голос отключился. Саша вопросительно поднял бровь. Рус повернулся. В темноте его бледное лицо светилось, как луна. Он посмотрел Саше в глаза и глухо сказал: — Слепой вздёрнулся.