Контркультура

Во дворе потихоньку собирались люди. Утренние дождливые тучи рассеялись. День начинался насмешливо яркий, звонкий и солнечный. Рус снял спортивную куртку и сунул за пазуху. Отряхнул рубашку и закатал противно болтающиеся рукава. Рубашек он не носил ещё с выпускного, так что пришлось одолжить у Саши. Роста они были одного, но Саша был шире в плечах и мощнее в грудине. В районе прорвало трубу канализации и дворы провонялись человеческими отходами. Рус дышал ртом, чтобы не нюхать метан. — Ты её в штаны заправь, — тихо сказал Саша. Сам он был одет в свободную водолазку. Они стояли в стороне и курили. — Чё все ждут? Попа? — Катафалк. Самоубийц не отпевают. От понурой кучки людей отделилась плотная высокая тётка и подошла ближе. — Где этот, — говорила она с громогласной генеральской властностью, — чернявый такой, азиат? — Это Цыган. Рома, то есть. Скоро должен быть. Саша смотрел на лазанки где, как воробьи на жердях, собрались любопытные дети. *** Примчались они где-то через полчаса после звонка. Рома сидел в коридоре и наотрез отказался заходить в гостиную. Слепой повесился на стенном крюке, где раньше висели горшки с петуниями. "Он недавно умер", — отстранённо сказал Саша, — "Может, пару часов назад". Он перерезал вдавленный в шею шнур. Рус придерживал посиневшие тощие ноги. В голове у него было холодно и пусто. Шершавый звук лезвия по верёвке глухо отдавался в ушах. Они затащили одубевшее тело на диван. Минут через сорок пришла молодая врачиха. "Чего милицию не вызвали?", — добродушно спросила она. "Поводов нет", — мрачно ответил Саша. Он курил сигарету за сигаретой, высунувшись из широко открытого окна. "А ты у нас юрист?", — она прощупывала бескровный сухой язык Слепого. Лицо у него было землистое, покрытое красными точками и опухшее. В мёртвых, без блеска, глазах лопнули сосуды. "Фармацевт". "Ещё лучше". Она запикала кнопками мобилы: "Алло, Олег Игоревич? Тут у меня висельник." "Криминал?", — скучающе забасила мобила. Врачиха окинула взглядом поколотые руки. "Нет, Олег Игоревич…" "Ну вот и зачем тебе это надо, Ниночка?" — голос в трубе устало вздохнул, — "чтоб потом нас по отделениям с бумажками таскали? Самоубийство пиши и не заморачивайся“. Ниночка что-то кокетливо проворковала и села заполнять справки, достав толстую папку из портфеля и перелистывая исписанные врачебным почерком бумаги. Саша поковырялся под кроватью и достал документы в целлофане. Слепой стоял на учёте у нарколога и ложился в диспансер. Рус обхватил живот и сидел, уткнувшись лбом в колени. Врачиха куда-то звонила, с кем-то переговаривалась, что-то спрашивала у Саши. Он изредка выныривал из окна, сухо отвечал и снова пропадал, пыхнув дымом. Рус закрыл уши ладонями и теперь слышал только шум собственной крови. Он смотрел в пол, на выжженные в досках сигаретные метки. Кишки будто перевязали бантиком. Он пытался унять крупную дрожь. Она билась лихорадкой внутри и отдавалась в пальцах. Мысли мешались многотысячным роем, мелькали одна за одной и снова сливались в одну жужжащую тучу. Русу хотелось утопить их в водке и отключиться дома, в кровати, в тишине забитой хламом комнаты. Ниночка выдала Саше справку о смерти, сказала получить свидетельство в ЗАГСе и ушла. Саша лихорадочно наматывал круги по квартире, не вынимая курево изо рта. "Есть у него живые родственники?" "Мне откуда знать", — выдавил Рома. Он обгрызал неровные ногти, — "как бабка копыта откинула, их не видел никто. Сестра её только хоронить приехала и пару бичей притащила с собой, всё на том". "У Розки телефонная книга где-то в спальне была", — отозвался Рус. Он старался не смотреть в сторону трупа. В спальне стоит железная кровать и старый шкаф с открученными дверцами. Полки кто-то вынул и на дне грудой валялись безразмерные бабские трусы и халаты, объеденные молью. Ни шкаф, ни шмотки никому впарить не вышло, так что они годами собирали пыль. От них воняло ветошью. Рус достал на кухне початую сивуху и бутылка пошла по кругу. Саша отрыл жёлтую от времени тетрадку и вчитывался в ровный курсив. "Как её сестру-то звали?" "А я помню?", — Рома хлебнул с горла и передал Русу, — "То ли Ганя, то ли Галя". "Геня" — поправил Саша, приложившись к сивухе, — "по стаканам разлей". Рус послушно принёс посуду. Каждому досталось по полстакана. Рома сразу осушил свой и достал сигареты. "Когда он начал?" — подумал Рус. Он взял пару себе и тоже закурил. Саша смотрел в клетчатые тетрадные листы. Вёл он себя спокойно, но Рус видел, как нервно бегали его глаза. Они сидели в полутьме молча, слушая мучительно долгие гудки. "Алло, ммм… Евгения? Здравствуйте, Вы только не нервничайте…" "Ты хто вообще?" — голос у неё был грубый, прокуренный. "Александр. Саша. Вы знаете Костю Слепцова?" "Ну, знаю. Внук сестры покойной." "Вы только не переживайте…" "А я и не переживаю", — отрезала она. Рус их не слушал. В голове чётко пульсировало воспоминание. Слепой достаёт из-под дивана пачку колёс. Красивые капсулы с горьким порошком внутри. Десять штук на пластину. *** Геня попросила сигарету. Пальцы у неё были короткие, с коркой грязи под ногтями. Такая же толстая и такие же крепкие мужские руки. Вылитая Роза, только помладше. — Ирка удачно устроилась, — хмыкнула она. — Её не будет? — Хрен знает, — Геня пожала широкими плечами, — работа у неё. Скинула сына на мать, как мужика нашла и поехала по курортам кататься, шалава. Она бросила окурок в мокрый песок и пригладила седые волосы. — Идите в дом, шо стоять на улице. — Мы Цыгана подождём. Геня пошла к подъезду. За ней тянулась цепочка ковыляющих старпёров. Рус замотал головой. Солнце слепило глаза. Он не спал всю ночь. Долго лежал с открытыми глазами, иногда выходил курить на балкон, окончательно встал в шесть и перед выходом наглотался фенотропила. Геня приехала часов в одиннадцать, с большим пузатым чемоданом под мышкой. При виде трупа она завалилась на трёхногий стул, который от веса её туши отчаянно заскрипел. Пришлось отпаивать корвалолом, которого было в достатке — Слепой хлестал его флаконами, когда на руках не было ширки. Разводил пивом, водкой, спиртом, а иногда просто водой, и пил. Рус этим тоже баловался, но с осторожностью — барбитура бьёт по печени. Геня скоро пришла в себя, вернула командирский тон и потребовала разъяснений. Саша корчил драму, Рус иногда встревал с уточнениями, Рома неловко стоял в углу поодаль. Получалась сопливая, приторная постановка о безутешном романтике Константине, ввязавшимся в плохую компанию и тихо ушедшим из жизни, несмотря на верных друзей под боком. Конечно, Рус умолчал о Толяне, о Химике, о том, как Слепого откачивали налоксоном, о коробках краденного, пластинах пряного гашиша и куда пропали сервизы и телевизор. Геня поджала сморщенные губы, что-то сказала про Ирку и ушла на кухню, обзванивать похоронки. Их троих она отправила домой. Рус подождал, пока захлопнется дверь. Слепого прикрыли простынёй и распахнули окна, чтобы до похорон не завонялось трупное мясо. Сердце у Руса стучало неровно, билось о рёбра, как дикий зверёк. Он осторожно опустился на четвереньки и полез под диван, разметая на пути клочья паутины. Он всё ждал, что из-под простыни высунется жёлтая мёртвая рука и ухватит его за шкирку. Труп остался лежать неподвижно. Рука не высунулась; колёс под диваном не было, только пустые пачки. Рому ждали недолго. Пришёл он помятый, в белой рубашке, брюках клёш и длинных туфлях. Серьгу из уха он вынул. На её месте осталась маленькая дырка. Саша протянул руку. — Я с пидорами не здороваюсь, — Рома смерил его с таким омерзением, будто смотрел он на кучу говна, — ещё заразу какую подхвачу. Саша скис. Он сгорбился, поник, будто хотел спрятаться в голых ветках дворового кустарника. — Нахуя ты его притащил?, — Рома переключился на Руса. — Сам захотел и пришёл, тебе-то чё? Он Слепому тоже друг. — А тебе уж какой друг, — процедил Рома сквозь зубы. — В смысле?, — холодно спросил Рус. — Что ты с глиномесами братаешься. А то и хуже. Рус вспыхнул, будто ему залепили пару хороших пощёчин. Рома понял, что перегнул и стушевался, но извиняться не стал. — Они в доме? Рус не ответил. Рома коротко потоптался на месте, промямлил невнятно и скрылся в темноте Слепцового подъезда. Рус сплюнул, присел на корты и вдавил окурок в лужицу харчи. Окурок зашипел и потух, окрасив чёрным желтоватую слизь. — Я пойду тогда, раз не звали, — в голосе Саши сквозила обида. — Харэ уже, — Рус устал. Фенотропил не особо помог, — не начинай. Попрощаешься хоть. В падике сыро и прохладно, как в склепе. Лифта в доме не было, так что его немногочисленные жители каждый день бороздили лестничные переходы то вверх, то вниз. Дом, как думал Рус, это что-то вроде гигантской, неподвижной каменной медузы. У медуз нет мозга, сердца или лёгких, нет крови и костей; только жалящие щупальца и желудок. Рот и очко — одна дырка. Медузы плывут по течению и переваривают себе случайно попавшихся рыбёшек и другую мелочь. Переходы — это кишечник, квартиры — множество желудков. Линии передач, газо- и водопровод — её щупальца. Только жрёт людей эта медуза медленно, годами растворяя в своей кислоте. Слепого она уже пережевала и скоро выбросит ненужные остатки. На его место придут новые рыбёшки. Геня жарила мороженые котлеты у плиты. На столе в пакетах стояли такие же мороженые и слипшиеся блины, зразы и беляши. Рядом, за столом, сидела тётка лет сорока с карапузом на коленях. Он вертел в руках голубую соску с медвежонком. Налюбовавшись, швырнул её на грязный пол. Тётка выругалась матом, подняла соску и зло запихала в рот карапузу. Тот в отместку разревелся. — Ты, — Геня повернулась к вошедшим и ткнула промасленной вилкой в Саню, — вали за водкой. И лимонада захвати, по два литра. Ещё майонеза с горохом возьми. Он угукнул и без лишних слов ушёл. Русу в одиночку среди незнакомцев было неловко. — А ты, — теперь вилка показала на Руса, — шо встал истуканом? Салат режь. Он молча достал из кухонного шкафа видавшую виды доску и примостился на столе между пакетами. Ножи на кухне были тупые, и Рус упорно пилил солёные огурцы, давил картошку и варёнку. Карапуз реветь перестал и что-то лепетал. Тётка на него внимания не обратила. — Ну так что? — Шо? — Ира будет? — Откудова мне знать, — Геня швырнула на сковородку зразы и масло яростно зашипело, — мамка, Роза то бишь, светлая память, как померла — её и то не было. Сына, поди уж, не помнит. Тётка тяжело вздохнула. — Вот и моя Машка такая же — Дениску на меня с Веней оставила и гуляет с утра до вечера. Он без неё аж заходится рёвом, а ей хоть бы хны. Андрей, папаша его, на шее у нас второй год безработный сидит. Я с ней столько наплакалась за жизнь, всё здоровье угробила. Они только жрут и срут, паразиты. Русу нытьё надоело. Он соскрёб с доски остатки варёных яиц в миску и вышел в коридор. Спальня находилась слева, чуть дальше напротив — гостиная. Из прохода было видно край деревянной домовины и слышались голоса. На покойника смотреть не хотелось. Рус приоткрыл дверь в спальню и на него пахну́ло мятным духом корвалола. Кровать расстелена; видно, Геня здесь спала. Раскрытый чемодан стоял рядом. Его в беспорядке доверху набили шмотками, какими-то бумагами. Рус сглотнул, увидев зажатые между пачкой прокладок белые упаковки. Он закрыл за собой дверь и сдерживая дрожь начал осторожно шарить в чужих вещах. Таблетки от давления, какие-то витамины, парацетамол… Только на самом дне лежал начатый гидазепам по ноль два. Руса на секунду накрыло волной радости и он чуть не рассмеялся. По спине от возбуждения пробежали мурашки. Он наспех сунул пачку глубоко в карман джинсов и прошептал неизвестно кому тихое: "Спасибо". Его подмывало закинуться прямо здесь, но решил повременить до поминок. Прёт от гида слабо, его надо заливать водкой. Тяга такая, что с кладбища придётся вести под руки. Лучше прилично нажраться вместе со всеми. Тогда никто не заметит, как его кроет. Радость улетучилась так же быстро, как появилась. В гостиной расселись немногие скорбящие. Совсем дряхлые дед и бабка, лица сморщенные и потемневшие от работы на солнце, как два чернослива; оба иногда достают из карманов засаленные платки, вытирают глаза, которых почти не видно за обвисшими веками, и сморкаются. Рядом угрюмый мужик за пятьдесят с детским комбинезоном за пазухой — наверное, пресловутый Веня. Роме места не нашлось. Он стоял в углу, уткнувшись взглядом в землю. Старики причитали высокими дребезжащими голосами. Гроб стоял на двух табуретках. Кроме них, дивана и шаткого складного стола мебели в гостиной не было. Взгляд невольно пополз к трупу. Одели его в попугайскую фиолетовую рубашку и полосатые серые брюки. На ногах — грязные кроссовки. Лицо и губы зашпаклевали слоем бронзовой тоналки, из-под под которой проглядывала синева. Распухшее и однотонное, оно было похоже на застывшую маску. Ворот рубашки поставили колом, чтобы не было видно раздавленной шеи. У изголовья кружка с парой купюр внутри. Видно, все скидывались на похороны. В карманах у Руса не было ни копейки. Он отвёл глаза. Выглядело это до ужаса нелепо, будто он перепутал адреса и попал на репетицию какой-нибудь новомодной постановки. — Пойдём на улицу, перекурим, — негромко сказал Рома. Рус предложил метнуть навстречу Сане. Рома не сопротивлялся. — Это ты пол магазина скупил?, — поинтересовался Рус, когда они поравнялись. — Взял сладкого. Не одними же беляшами поминать. Рома тянулся позади, будто их и не знает. — Бухать с нами пойдёшь?, — Рус заговорил потише. — Я же говорил, что нельзя, — так же тихо ответил Саша, — за компанию посижу и свалю домой. — А вчера было можно? — Это на нервах. Меня потом всю ночь косило. Думал, самого хоронить придётся. Я завязал. Возле дома их ждала криво припаркованная иномарка. Такие бывали в Романовске только проездом. Из окна высунулась женщина и нервно вертела головой. — Где здесь Кутузова шесть? — Вам куда? — Мне…, — женщина запнулась, но быстро вернула деловой вид, — я на похороны. Парни переглянулись. *** Катафалк прикатил ближе к трём. Оббитый тканью гроб несли по лестнице два грузчика, покрикивая друг на друга быть аккуратнее. Рус представил, как труп выскальзывает из гроба и шлёпается на бетонные ступеньки, ломая по пути половину костей; но донесли его без происшествий и загрузили в катафалк. Геня села внутрь. Ира с уговорами посадила в иномарку стариков, а Рус, Саша и Рома прижались друг к другу на заднем сидении красной Нивы. В катафалке трястись никого не тянуло. Нива закряхтела и медленно потянулась за иномаркой. Тётку с ребёнком на руках звали Людой. Она бесперебойно тараторила, спрашивала о жизни в городе, о Косте, о работе и учёбе. Оказалось, они с Веней были крёстными Слепого, а пара стариков — его прадед и прабабка. Парням говорить не хотелось. Они отвечали коротко, из вежливости. В Романовске было два кладбища. Одно ближе к центру, где давно никого не хоронили. Могилы лезли друг на друга, теснились между мшистыми корчами. Деревянные кресты гнили, кованые ржавели, каменные надгробия оседали. Многие таблички оторвались, надписи стёрлись, перегородки погнулись, а с лавочек сыпалась труха. До могил в глубине было вообще не добраться, они стояли впритык, окружённые кустами, мусором и сухими ветками. Второе кладбище было просторнее, чище и с вытоптанными дорожками. Расположено на окраине города, вдалеке от ежедневного гула. Рядом только одноэтажные домишки и бакалея. По дороге остановились у базара. Геня сразу начала торговаться за большой венок. Рус с Саней зашли в приятно пахнущий цветочный ларёк. Воздух в нём был тяжёлый, влажный и тёплый. Продавщица участливо спросила повод, и услышав про похороны печально покачала головой. — Тебе какие?, — спросил Саша. Русу нравились полевые цветы. Маки, незабудки, лютики, ландыши, одуванчики; но в магазинах они не продавались. Он пожал плечами. — Розы, наверное. От себя Саша взял лилии. Продавщица перевязала букеты чёрными лентами, что-то сказала; Рус не слушал. Он держал руку в кармане, прощупывая гладкий картон. Скорей бы поминки. На улице старики сжимали в кручёных пальцах пластиковые цветы. Они снова пускали слёзы. Геня с венком на плече переговаривалась с водителем катафалка. Скоро пришёл Рома, тоже с розами. Алые лепестки по краям высохли и почернели. Он встал осторонь, наблюдая за редкими машинами. Они пролетали мимо, в сосновые заросли, за границу города. На западе Романовск окружал хвойный лес. — Одноклассникам не звонил? — Звонить некому, — скривил губы в улыбку Рома, — к выпускому половина ушла, половину я первый раз в глаза видел. Да и смотреть им…, — он кивнул на катафалк, — не на что. Рус про себя согласился. В десятый Б перешло человек девять от силы. Остальные подались в ПТУ. Он без особого желания тоже понёс документы в первый попавшийся техникум, с настояния предков, и сдал на вступных пустые бланки. Дома сказал, что завалили и от него отстали. Рома тогда уже бегал на шиномонтажке у Петровича. В школе появлялся редко, злой и уставший, слизывал домашку у хорошистки Лёвы и вытягивал средний балл. Все три десятых класса свели в один, и клановые стычки между ними сошли на нет, а кланы — распались. У тех, что шли на вышку, не было времени на друзей и разговоры, остальные мучительно ждали выпускного. У каждого были свои знакомые, свои тусовки за границами школы. Слепой всегда был незаметным. Если в младших классах над ним втихаря посмеивались, то к старшей школе его не существовало как для одноклассников, так и для учителей; только геометричка, которую за шевелюру прозвали Ёжичкой, вдоволь на нём отыгрывалась. Бывало, придёт злющая к последнему уроку, окинет взглядом кабинет и сразу вцепится в Слепого, который от кайфа еле стоял на ногах и на её претензии только вяло ворочал языком. Хотя близкими друзьями они не были, из всей компашки Рус знал его лучше всего. Рома всегда его презирал, Саня жалел, но толком не разговаривал, а Толян со своими многочисленными кентами бесцеремонно шпынял, как собачонку, и держал при себе только из-за бабкиной квартиры. От мыслей о Толяне Рус поёжился. Может, если б не он, всё было бы нормально. Может, Слепой и не подсел бы никогда, может даже выучился и съебал отсюда подальше. Может, может… Тогда они прогуливали ненавистную геометрию под мостом. Рус сколотил из бутылки колы водник, нагрел и вдыхал-выдыхал дурманящий пар, лениво передавая Слепому. Остальные в тот день куда-то подевались и они остались вдвоём, болтая ни о чём. Слепой вдруг посерьёзнел. Он закатал рукав гольфа — он их носил даже в жару; на тощих руках, помимо точек от уколов, чернели запёкшейся кровью тонкие порезы. Рус на секунду протрезвел, уставился ему в глаза и прямо спросил: "Ты дебил? Нахера ты это делаешь?" Слепой умолк, спустил рукав и откинулся на речную гальку. Эту тему они больше не поднимали. *** Подошли Веня с Людой; с гвоздиками. Карапузу вручили в руки пачку сухарей и он довольно их грыз. — Где ж её носит-то, — нервно сказала Люда, — до вечера ждать будем? — Выкобенивается, — Геню от любого упоминания племянницы кривило, — намалевалась, приоделась, лахудра. Лучче б она при жизни так заботилась. "Как пить дать", — подумал Рус, когда Ира явилась с корзинкой красных и белых пионов. Высокая и стройная крашенная шатенка, на свои сорок с чем-то выглядела она красиво. Но было в её худом лице что-то неприятное, от чего смотреть на неё не хотелось. Глаза у неё были холодные, жёсткие, как грубо сколотые куски стекла. Геня показно хмыкнула, но промолчала. Они погрузились в машины. До кладбища оставалось минут пятнадцать. — Я какать хочу, — громким шепотом заявил карапуз, когда они минули ряды многоэтажек. — Раньше сказать не мог? Где я тебе туалет искать буду? — Под кустик сходит, как собачка, — Веня впервые за всё время слабо улыбнулся. Люда бросила на мужа испепеляющий взгляд и он умолк. — Под кладбищем, вроде, платный есть, — нехотя отозвался Саша. — Какать хочу, —настойчиво захныкал карапуз. — Тише ты, — зашипела тётка, — доедем и сходишь. Ради приличия она дала ему подзатыльник по шапке. Тот обиженно засопел. Веня погромче выкрутил шлягер на шипящем радио. Небо опять затянулось тусклым слоем облаков. Рус продолжал сжимать в кармане пачку колёс. Чем дольше они ехали, тем больше его его морозило. Наверное, остальные это видели. Он начал тихо молиться про себя: "Господи, лишь бы дожить до вечера, лишь бы продержаться, господи…" Машина остановилась рядом с покошенной будкой общественной параши. Было слышно, как Люда препиралась с дежурной. Рус прикипел взглядом к гастроному напротив. — Сань, — дрожащим голосом сказал он, — дай десятку. Выпить надо, пиздец. Не могу. За магазином он оглянулся по сторонам. Рядом стояли несколько деревянных домиков, поодаль друг от друга и отделённые от дороги парканами. Он достал пластину гида и один за одним достал колёса. Парочка упала на землю. Рус злобно выругался, подобрал их из мокрого песка и залил водкой, чувствуя хруст на зубах. Он присел на корты и закурил, прикрыв глаза. Тремор понемногу отпускал, уступая место пластилиновой мягкости. От дыма приятно пошли кругом плетёные ограды, черепичные крыши, канавка с гнилой перекладиной, бетонные столбы с воронами на проводах. Он подождал, пока пройдёт первая слабость в ногах. Пошёл к остальным. Все собирались у катафалка. — Что, уже поминать начал? Рус невнятно промычал. Разговаривать не хотелось. — Дай пригубить немного. Тоже помянуть захотелось. — Тебе же водить ещё. — От ста грамм не будет ничего. Веня приложился к чекушке, крякнул и вытер седеющие усы. Передал Саше, но тот отмахнулся. — Не пьёшь что-ли? — Здоровье не позволяет. Веня понимающе кивнул и остатки допил Рома. Гроб несли на руках. Водитель включил похоронный марш на мобиле и сунул в карман. Скорбящие тянулись за ним по тонким кладбищенским дорожкам, спотыкаясь. Склизкая земля от вчерашнего дождя чавкала, засасывая ботинки в грязь. Старики выли с горя. Жизнь забрала у них дочь и правнука, оставив гнить заживо в умирающей деревне. Геня иногда похлопывала их по вздрагивающим плечам. Она не плакала, как и Ира. Люда держала за руку карапуза, который с непониманием смотрел на труп и от скуки вертел головой. Женщины по очереди поцеловали мёртвые щёки. Геня вложила в задубевшие руки пару хризантем, гроб закрыли и тросами опустили в яму. Рус смотрел, как падает на вельветовую крышку с чёрная слякоть. Лопата за лопатой, она скоро скрылась под землёй. Слепого больше не было. Сейчас разложат букеты, водитель получит свои бабки, а они пойдут нажираться по поводу. Потом Рома вернётся к Петровичу на шиномонтажку, Геня возмёт билеты на поезд, старики поедут доживать дни в дряхлой халупе, Люда продолжит пилить Веню с дочкой, Ира укатит обратно к семье на своей иномарке и наконец-то забудет сына уже навсегда, а Рус продолжит долбить; в общем-то, ничего не поменяется. Он вдруг поймал себя на мысли, что сейчас ему всё равно. Наркотики могли сделать неудачный день лучше, хороший— счастливее, тёлок — красивее, секс — ярче, но они не могли заставить исчезнуть то ноющее, скребущее внутри тоскливое чувство горечи, только заменяли его пустотой. Ангелочки тогда не распевали свои поднебесные серенады. Они молча смотрели в его душу с какой-то недетской тяжестью на пухлощёких личиках. Второй грузчик глубоко вставил в рыхлую землю кованый крест и притоптал сапогом. На табличке без фото кто-то вывел маркером:

"Слепцов

Константин

Алексеевич

02.12.1983-16.09.2004"