Сентябрь горит

*песня к главе: Portugal. The man — Evil Friends

      — Ну, давай, говори, чего ты хочешь? — в какие бы передряги его ни бросала жизнь, Волков всегда оставался человеком слова. В своей части Олег слыл добрым малым, от работы не отлынивал, по окрестным городам-деревням за любовными похождениями не шастал, да и в целом подходил к любому вопросу крайне ответственно. Проиграл желание, значит, будь добр его исполнить.       Прошла уже неделя, Сергей и Олег продолжали провоцировать друг друга, ходить в школу, играть в шахматы и в целом жить вместе. Это и правда оказалось не так сложно и мерзко, как Волкову представлялось изначально: Разумовский во многом старался действовать сам, иногда удачно, иногда не очень. Юноша успел зарекомендовать себя одним из лучших учеников не только их класса, но и параллели в целом, все задания сдавались вовремя, термины, даты и конспекты — заучены так, что разбуди Сергея ночью, он спросонья начнёт мямлить что-то на вышматовском в буквальном смысле, Олег пробовал. Волков продолжал сбегать по ночам и тусить не пойми где, возвращаясь домой под самое утро, а после отсыпаться на уроках. За это время парень вновь успел влипнуть в спонтанный мордобой, правда, только в один, что уже можно было считать успехом. Единственным его достижением стала исправленная с двойки на тройку отметка по истории — во всём остальном молодой человек так и оставался беспросветно далёк.       — Знаешь, чего я хочу? — произнёс Сергей, мило улыбаясь; он убрал руки за спину и подошёл почти ровно к Олегу, парень непроизвольно сглотнул: зная Разумовского, можно ожидать чего угодно. — Чтобы ты, балда, наконец алгебру выучил!       В руках у него оказался учебник математики за одиннадцатый класс, юноша тюкнул Волкова книжкой по лбу и вложил пособие в руки незадачливому страдальцу.       — Я, может быть, и слепой, но прекрасно слышу твои потуги списать ответы на вводной контрольной. И ладно бы ты их ещё правильно списывал…       — Ну что я могу поделать, математика не мой конёк, — парень был похож на взъерошенного воробья, Волков нахмурился, сдувая со лба чёлку.       — Значит, будем арканить это непарнокопытное, и вообще — моя неделя, чего хочу, того и делаешь, — рыжеволосый юноша вернулся на своё место и сел за стол, ощупывая деревянную поверхность на наличие карандаша и тетрадки.       — Заучка, — шикнул Олег, раскрывая книгу на самой первой главе и углубляясь в такие страшные слова, как логарифмы и интегралы. Свои математические изыскания брюнет приостановил где-то в классе седьмом-восьмом, в тот момент, когда букв в этой дисциплине стало больше, чем цифр.       — От дурачья слышу, — их перебранки стали самой обычной формой общения наедине; в присутствии посторонних они либо молчали, либо изредка перебрасывались парой дежурных фраз. Исключение составляла лишь игра в шахматы, там уж даже Фёдор Иванович мог позволить себе ненароком вставить крепкое словцо, они приняли за правило: всё, что происходит в их кабинете, навсегда в нём и остаётся.       Разумовский вознамерился использовать своё желание с максимальной пользой, он был самым беспощадным учителем, который только был у Волкова, иногда даже казалось, что Сергей с долей некоего удовольствия смотрит на бьющегося над каким-нибудь уравнением Олега и тихонько подхихикивает. Страдания его, правда, длятся недолго, молодой человек также быстро приходит на помощь, объясняя непонятные моменты хватающемуся за голову парню. Самое странное, что это действительно работало: с беспробудных двоечников Олег выбился в уважаемые троечники, что немало удивляло не только учителей, но и одноклассников. Из-за этого он стал реже приходить на сходки с Кириллом и Ольгой — те, в свою очередь, винили во всех мыслимых и немыслимых бедах «рыжее чмо». У брюнета будто глаза открылись, с каждым разом вид беснующихся в пьяном угаре знакомых вызывал всё меньше веселья и навевал тоску. Исаева пыталась несколько раз подкатить к нему, но безуспешно: то Олег был не в настроении, то и вовсе пьян в стельку.       Время шло одновременно медленно и быстро, начавшиеся проблемы с финансированием госучреждения ощутимо ударили по детдомовской жизни, они лишились последнего штатного психолога, меню в столовой стало исключительно гречневым, а надзор за воспитанниками ослабел, давая широкое поле для развития контрабанды и гоп-стопа. Именно в этот момент Сергей обзавёлся телефоном, один из первых смартфонов Нокии — золотистая раскладушка с рельефными кнопками и каким-то непонятным брелоком. Подобные вещицы были далеко не у всех сирот и уж тем более воспитателей. Разумовский наотрез отказывался выдавать информацию, как он смог обзавестись такой стилёвой штукой, и по большей части старался не афишировать наличие у него подобного редкого экспоната. Но хватило этого ненадолго. Одноклассники только и искали повода поглумиться над непохожим на них юношей, и в скором времени такая возможность представилась.       С появлением телефона молодой человек стал всё чаще улетать из реальности, слушая музыку и аудиокниги; всё бы ничего, но это сильно выбешивало Волкова: хочется отпустить какую-нибудь забавную шутку или начать лёгкую светскую полемику, но нет, Разумовский настолько увлечён, что попросту не слышит стараний Олега. Даже обычные просьбы по принципу отойти в сторону и дать точилку приходилось проговаривать дважды: сначала словами, а затем и лёгким пинком в бок.       Олег сидел на полу классной комнаты, прижавшись виском к холодной батарее. Для отопления ещё слишком тепло, а вот для очередного похмельного подростка — в самый раз. Рядом с ним на корточках сидели Исаева и Гречкин, ребята не обращали внимания на страдания друга и лишь продолжали говорить каждый о своём. Сейчас, в самый разгар перемены, в кабинете стоял самый настоящий галдёж — гогочущий смех парней и пронзительный визг девушек неустанно били по барабанным перепонкам Волкова. Боже, они могут помолчать хотя бы пять секунд? Единственным, кто соблюдал полную тишину, был Разумовский, юноша вновь сидел в самом неприметном углу, в ушах наушники, в руках — карандаш. Рядом на парте лежали ещё две цветные ручки: синяя и красная. Каждые несколько секунд молодой человек менял инструмент на новый, продолжая мазюкать нечто неопределённое в своей тетрадке.       — А она и говорит: «Извините, без паспорта не продаём». Серьёзно? Да я в этот зачуханный магазинчик с четырнадцати лет за сигами бегаю, а эта новая продавщица — курица принципиальная. Студентка без гроша.       — Сходи в другой, в чём проблема? — Волков отвернулся к чуть приоткрытому окну — единственному источнику свежего воздуха. Как назло, в этот же день у парня закончились все сигареты, брать дешманские, воняющие какой-то гадостью «кнопки», у Гречкина Олегу не хотелось: он признавал лишь чистый табак без добавок. А курить хочется так, что скулы сводит.       — Нет, тут дело принципа, — замотал головой Кирилл, поправляя отклеивающиеся с китайских джинс металлические заклёпки. — Уйти — значит признать поражение, у меня есть знакомая, которая мутила с сыном хозяина магазинчика, стоит ей только шепнуть, и всё, на следующий же день девчонка вылетит с работы как пробка.       — Вот, вот, — поддержала товарища Ольга, расправляя подол клетчатой мини-юбки. — Кстати о нежелательных элементах…       Девушка перевела свой взгляд на приникшего к самой столешнице Сергея, сейчас юноша самозабвенно выписывал какие-то детали на бумаге. От скуки в голове у Исаевой родилась замечательная по её личному мнению идея. Поднявшись на ноги, Ольга, словно лошадка, поцокала на своих длиннющих каблуках в сторону Разумовского, глаза блестели хитрым огоньком, а на губах играла зловещая ухмылка. Не услышать приближение девушки было невозможно, однако рыжеволосый юноша настолько увлёкся понравившейся ему песней, что пропустил момент, когда одноклассница подкралась к нему со спины и, вынув один из вкладышей, произнесла на самое ухо паренька:       — Эй, красавчик, чего бумагу портишь? — от неожиданности молодой человек подскочил на месте, выключая звук и наспех прикрывая тетрадь всем, что только нашлось под рукой. Оля улыбнулась ещё шире, предвкушая неплохую затравочку.       — Чего тебе, Исаева?       — Да так, ничего. Я видела, ты там что-то рисуешь, покажешь? — вопрос был чисто риторическим, это понимали обе стороны. Разумовский лишь плотнее прижал к себе обычную зелёную тетрадку.       — Нет. Пожалуйста, уйди, я не хочу с тобой разговаривать.       — Как грубо, а ведь я с тобой по-хорошему хотела, — не удержавшись, усмехнулась девушка, готовясь к манёвру. — Слушай, у нас тут в коллективе назрел вопрос. Ты всё время шифруешься, ведёшь себя странно, не общаешься с девушками, теперь ещё и какие-то неприличности рисуешь… А ты случаем не из «этих» — голубков?       Наверное, сейчас мужчина бы сильно удивил своих бывших одноклассников, узнай они о его нынешнем образе жизни. Да и сам Олег долгое время и представить себе не мог, насколько же крутыми бывают виражи жизни. Всё произошло так быстро и неожиданно, что плоды этого неопределённого состояния Олег пожинал до сих пор. В тот момент Волков испытал искреннее удивление: и чего это Исаева решила докопаться до Разумовского на пустом месте, ну сидит и сидит, никого не трогает, разве не этого ей хотелось? Вот только для Сергея подобная выходка стала последней каплей — даже сквозь белую повязку можно было увидеть, как хмурятся его брови, на скулах трепещут желваки.       — Да отстаньте вы от меня наконец! — а Ольга только того и ждала: отвлекающий манёвр сработал на славу, юноша ослабил хватку, и девушка быстро вырвала тетрадку с рисунками. Поняв, какую идиотскую ошибку он допустил, молодой человек постарался забрать свою вещь, но Исаева оказалась проворней. Она быстро отбежала в сторону от начинающего закипать Сергея.        — Эй, смотрите! — одноклассница раскрыла тетрадку прямо посередине, поднимая её над своей головой, — по-моему, это что-то из раннего Пикассо.       Рисунки выглядели так, будто их рисовал первоклашка: резкие линии, обилие цвета и фантасмагоричные образы. Рисунок огня больше напоминал хаотичное малевание ручкой по клеткам, да и само пламя было не красным, а чёрным. В середине осталось место для таинственной белой фигуры с ярко-алыми глазами. Сидящие без дела парни и девушки в миг оживились, поворачиваясь в сторону весело хохочущей Исаевой. Сергей вскочил на ноги, наушники и телефон полетели на парту, несмотря на спокойный тон голоса лицо юноши побагровело от злости, руки сжались в кулаки.       — Отдай, — неуверенными шагами Разумовский преодолел расстояние между ним и девушкой, протягивая руку. — Это моя тетрадь.       — Твоя? Неужели? Как жалко, если с ней что-нибудь случится… — Ольге не составило труда увернуться от выпада молодого человека, серьги в виде широких позолоченных колец тихонько звякнули, цоканье длинных каблуков затихло. Исаева взяла два окрашенных в чёрный цвет листа и выдрала их из тетради. Заглушаемая громким бравурным кличем учеников, бумага легко приземлилась на пол. Девушка широко распахнула слипающиеся от старой туши глаза и с наигранным удивлением охнула, — ой, какая я неловкая.       — Эй, Оль, так не интересно, я тоже хочу поглядеть на творчество нашей звёздочки, — присвистнул Кирилл, поднимаясь на ноги. Волков лишь обречённо вздохнул, прикрывая глаза ладонью, лишь бы не видеть весь разворачивающийся перед ним испанский стыд — и этот идиот туда же.       — Да без проблем, Кирюш, забирай, — скрученная в трубку тоненькая тетрадка полетела в сторону Гречкина, блондин поймал её на лету и принялся быстро перелистывать страницы. Его внимание привлекла картинка с изображением какой-то птицы: не то голубь, не то ворона с широко распахнутыми крыльями в окружении красных языков пламени и разлетающихся по сторонам перьев. Как и Ольга, Кирилл поднял тетрадь над головой, показывая одноклассникам своё открытие:       — Ну и жуть, ты точно нормальный?       — У меня к тебе тот же вопрос, — огрызнулся Сергей, меняя направление примерно в сторону Гречкина: юноша совсем растерял концентрацию и шёл меж рядов, собирая все углы попадавшихся ему парт. Железный штырь, дефект одной из столешниц, оставил длинный продольный порез на тыльной стороне ладони молодого человека — царапина совсем детская, но приятного в резкой боли мало. Гречкин лишь усмехнулся, рассматривая объект своей травли: ходит из угла в угол, легонько касаясь кончиками пальцев парт, и злится; злится, но виду не показывает, забавно пыхтит, как паровоз — а что будет, если довести его до истерики, полезет с кулаками? Не, кишка тонка. Кирилл вырвал следующий рисунок и вновь перекинул тетрадь своей подруге.       Дальнейшее действо можно было охарактеризовать не иначе как балаган. Сергей нашёл в себе мужество не вестись на явные провокации в свой адрес, юноша стоял посреди класса, слушая едкие и неприятные комментарии о своих произведениях, всё новые и новые листы с завидной регулярностью вырывались из стремительно пустеющей тетрадки. Класс превратился в один сплошной организм, громкий смех от недвусмысленных оскорблений и сомнительных шуток заглушал всё вокруг. Кирилл и Ольга продолжали перекидывать тетрадь — сначала ребята подумали, что застывший на месте Разумовский всего лишь старается подгадать момент, чтобы выхватить у них из рук остатки канцелярии, однако даже самые громкие фразы ничуть не цепляли Сергея, он продолжал с кипящей внутри яростью стоять на месте и ждать конца прогрессирующего безумия.       В скором времени это занятие наскучило всем участникам процесса, Сергей плюнул на идею вернуть себе свои рисунки и вернулся за парту. Исаева, Гречкин и все прочие одноклассники рыжеволосого юноши тоже не видели смысла продолжать метать горох об стенку. Волков хранил молчаливый нейтралитет: с одной стороны всё происходящее вокруг напоминало парад дегенератов, которые рассчитывали на легкомыслие Разумовского — да, конечно, будет он бегать за вами, умолять вернуть украденное и плакаться в жилетку; не на того напали. У Сергея не было физической силы Волкова, как и не было простого человеческого восприятия мира, но у юноши была гордость: хотят его одноклассники плеваться ядом — ну и пожалуйста, только без непосредственного участия самого Сергея. Молодой человек поспешил надеть наушники и, нажимая на рельефные кнопки, включил самую громкую и весёлую песню из имевшихся у него на телефоне. Тут-то Ольга и заметила маленький золотистый смартфончик, аппарат приглянулся Исаевой: красивый, навороченный и стоит прилично. Откуда и зачем такая милая вещица какому-то незрячему? Девушка чётко решила: телефон будет принадлежать ей. Откинув тетрадь в сторону, она в два прыжка приблизилась к Разумовскому, намереваясь выхватить у того из рук новомодный гаджет… Однако Оле пришлось притормозить, дабы не влететь на полном ходу в выросшую перед ней фигуру: Волков схватил Исаеву за запястье, не давая той совершить задуманное.       — Хватит орать, и без вас голова сегодня раскалывается, — глухо пробасил Олег, испепеляя взглядом затаившую дыхание Ольгу. Слова предназначались отнюдь не только девушке, Кирилл и прочие ребята приняли их и на свой счёт, быстро замолкая и находя себе другое, более интересное, занятие.       — Чего ты так категорично, было же весе… Ой… — рука сильнее сжала тонкое запястье, заставляя одноклассницу зажмуриться и коротко шикнуть — грубо и неэтично, но куда гораздо действеннее долгих уговоров. Один к восемнадцати — более чем нечестное соотношение сил, особенно для человека со слепотой. Чего греха таить, Волков и сам был любителем помахать кулаками, но честно и открыто, один на один, а не кусать заведомо слабого противника исподтишка.       Прозвенел звонок, а вместе с ним в кабинет грациозно вплыла преподавательница философии с необычным финским именем Туулики Янссон, невысокая дама средних лет с очками в тонкой оправе и обилием всевозможных колец и браслетов. Беспечная улыбка бесследно растаяла при виде творящегося в кабинете беспорядка, женщина нахмурилась:       — Почему в кабинете беспорядок? Где дежурные? Быстро приведите аудиторию в божеский вид, — не дожидаясь ответов, учительница прошла к своему столу, лавируя меж сдвинутых парт. Волков одарил Исаеву последним предупредительным взглядом и отпустил девушку восвояси, а сам, скоро пробегая меж рядов, быстро поднял с пола все вырванные из тетради листы бумаги. Рисунки вновь вернулись к своему законному владельцу, однако счастливее от этого Разумовский не стал. Туулики Янссон дождалась, когда все ученики более-менее успокоятся, и только после этого, с бывшей на её лице пять минут назад улыбкой, умиротворённо начала рассуждать о таком животрепещущем и непременно полезном предмете, как философия. Низкий голос преподавательницы завораживал, подвижная мимика и искусный ораторский стиль речи имел оттенок чего-то не от мира сего, погружая слушателей в лёгкий транс. Единственным, кто не поддался чарам мудрой женщины, был Сергей. У юноши замечалась отчётливая привычка закусывать до крови нижнюю губу в стрессовых ситуациях. Приличия ради юноша снял гарнитуру и убрал телефон в сумку, но концентрации это ему не прибавило.       Разумовский медленно и тихо рвал один за другим свои рисунки. В этом процессе чувствовалась системность: рисунок чёрного пламени разделялся строго прямыми линиями, а вот изображение ворона — хаотичный всплеск эмоций, резкие, косые разрывы с последующим сминанием всех образовавшихся сегментов бумаги. Олег отрешённо наблюдал за этим занятием; отчего-то и ему передалась меланхолия Сергея: не имеет значения, насколько хороши или плохи эти рисунки, они были отражением мыслительных процессов внутри рыжеволосого юноши. Непредвиденное вторжение в чужие идеи и фантазии всегда болезненно и неприятно, именно поэтому сейчас Разумовский с такой скрупулёзностью рвал эти картинки: это больше не его мысли, теперь — общественное достояние. Сергей взял очередной лист бумаги. Чей-то портрет: лицо квадратное, с маленькими, широко расставленными глазами, широкие хмурые брови, красная полоска вместо рта, всклокоченные чёрные волосы. Качество рисунка заметно лучше предыдущих, видно, что Разумовский особенно постарался над этим произведением. Олег невольно улыбнулся, искоса поглядывая на изображение — и всё-таки что-то было в этом рисунке. Однако парень опомнился, когда Сергей уже надорвал край листа, Волкову не пришло в голову ничего лучше, кроме как резко выдернуть лист из рук соседа.       — Оставь хоть этот, вполне удачный, если хочешь знать… — брюнет расправил слегка помявшуюся бумагу, необдуманный поступок Олега привёл к тому, что страница порвалась почти на половину. Ну ничего, это вполне легко исправить обычным скотчем.       — Что, тоже решил поиздеваться? — недоверчиво хмыкнул Сергей, отворачиваясь к окну. Ребром ладони он смёл клочки бумаги себе в портфель, а оставшуюся от тетради зелёную обложку смял в ком.       — Нет, мне правда очень нравится, — мягко произнёс Олег, кладя сложенный вдвое рисунок в боковой карман рюкзака. Волков говорил искренне, без тени сарказма или подхалимства. Парень не знал, поверил Разумовский его словам или нет, но напряжённо вздёрнутые плечи юноши благополучно опустились вниз, сбросив напряжение. Сергей достал из сумки кусочек бумаги и вновь принялся что-то царапать на нём.       Этот необычный рисунок до сих пор хранился у Волкова, со временем он немного потрепался, так что пришлось его заламинировать. Сослуживцы частенько с усмешкой спрашивали у Олега, не его ли дети создали этот фееричный портрет уехавшего далеко от дома отца. В ответ мужчина скромно улыбался, говорил несколько общих уклончивых фраз и плавно переводил тему беседы. Им необязательно слышать от него правду, в конце концов, они лишь временные товарищи — кто-то из них уйдёт туда, где больше платят, кого-то переведут в другую часть, а кто-то бесславно погибнет от шальной пули. Достаточно того, что сам Волков может каждую ночь с улыбкой на лице смотреть на красные, чёрные и синие линии, зная, чья рука так старательно их выводила.       Олег слушал голос преподавательницы, прикрыв глаза: это одно из немногих занятий, на котором не нужно ничего записывать. Слева от парня послышалось шуршание, его легонько ущипнули за плечо. Какого же было удивление Волкова, когда, открыв глаза, он обнаружил лежащую перед собой записку, где корявенькими печатными буквами значилось всего одно слово: «СпАсиБо».