Сентябрь горит

*песня к главе: Ручной рептилоид — Сигарета

      Олег не любит белый цвет. По какому-то невероятному стечению обстоятельств этот цвет с самого детства вызывает у парня отторжение. В пользу своего мнения мужчина готов был привести как минимум несколько аргументов: во-первых, слишком ярко и заметно на фоне темнеющих силуэтов большого серого Петербурга, во-вторых, белоснежные вещи легче всего заляпать какой-нибудь гадостью и, что самое главное, в этом оттенке — смысловая неопределённость. Изначально Волков ассоциировал этот цвет с самыми банальными вещами: ангелочки, снежинки, гипсовые фигуры, зубы из рекламы зубной пасты. Мир, гармония, благодать… и корвалол.       Именно им на постоянной основе и пахнет кабинет медсестры. Волков сидел на молочного цвета кушетке за ширмой в окружении выложенных белоснежной плиткой стен. Каждый день Сергей приходил сюда, чтобы сменить повязку на глазах; пожилая женщина медленно, словно паучиха, сворачивала использованные бинты и убирала их в сторону, закапывала глаза юноши какими-то растворами, проверяла реакцию зрачка и вновь начинала создавать защитный кокон для увечного органа. Как правило, Олег никогда не присутствовал при этом процессе, он стоял где-нибудь за дверью или шёл курить в туалет: подумаешь, занимательное зрелище — смотреть как бинтуют мумию. Однако в этот раз любопытство пересилило в нём предрассудки — парень несмело зашёл внутрь помещения, где побывало несметное количество побитых им когда-то ребят. М-да, после такого даже как-то неудобно смотреть в глаза этой маленькой уставшей тётеньке. Сергей тоже не горел желанием раскрывать все тонкости такого интимного процесса — в конечном счёте Олег смог отбить себе местечко на кушетке в самом углу комнаты рядом с плакатом «Скажи нет алкоголизму!».       Волков и сам толком не понимал, зачем ему это было нужно, Разумовский, вроде, не маленький мальчик, за ручку его держать не надо, да и сам парень начинал всё отчётливее чувствовать себя третьим лишним. Нет, смысл всё-таки был: при взгляде на лицо юноши Олег каждый раз ловил себя на мысли, что до сих пор ни разу не видел его физиономии без этой дурацкой повязки, и тем больше вопросов крутилось в голове брюнета: какой разрез глаз у Сергея, а цвет радужки, ресниц? И вообще, есть ли у него глаза? Когда Волков впервые задал эти вопросы знатно разозлившемуся юноше, немедленно получил возмущённый пинок и пожелание сходить в лес. Посыл был понят, но не принят, это только сильнее раззадорило интерес Олега.       Волков тихонечко перегнулся через тоненькую преграду. Разумовский как будто знал, что так и случится, юноша стоял спиной к сожителю, да ещё и против солнца. Всё продумал. Сергей запрокинул голову, чтобы невысокой медсестре было удобнее проводить осмотр. Золотящиеся в свете утреннего солнца волосы словно карамель растеклись по плечам юноши, опускаясь чуть ниже лопаток.       — Чуть правее, милок, — женщина взяла Разумовского за подбородок и слегка повернула голову в бок. Глаз всё ещё не видно, но слегка выступивший вперёд профиль очертился тонкой сканью словно узор искуснейшего из мастеров. Задумавшись, Олег и не заметил, как вся процедура подошла к концу, медсестра заполняла какой-то старый, пожелтевший от времени журнал, а забинтованный Сергей скучающе сидел на стуле.       — Динамика положительная. Нужно проконсультироваться у специалиста, а так можно начинать думать о замене повязки на тёмные очки… Можете идти, — Разумовский в ту же секунду поднялся на ноги и, не спеша, направился к выходу из кабинета. Коротко откланявшись, Олег последовал за ним.       Сергей всеми силами старался продолжать вести себя так, будто ничего из ряда вон выходящего и не случалось, однако парадигма была такова, что чем больше юноша отрицал случившееся, тем хуже делал для себя. По крайней мере, таковым было мнение Волкова. Он искренне недоумевал, почему парнишка до сих пор ни слова не сказал директрисе или на худой конец воспитателям. Если Разумовский думает, что со временем его обидчики просто так отцепятся от него, то юноша был чрезмерно оптимистичен. Однако инцидент не прошёл для Разумовского бесследно, он начал вести себя осторожнее: перестал слушать музыку в школе, во время перемен никуда не отлучался от своей парты, в душевую ходил только по мере необходимости и в очень позднее время, чтобы лишний раз не встретить никого из детдомовцев, да и в целом старался в многолюдных местах находиться возле Олега — на всякий случай. Пребывание в непосредственной близости от Волкова стало для него не просто формальностью, но и гарантией личной безопасности.       Парень никак не мог понять, отчего его вдруг потянуло геройствовать перед всеми одноклассниками: пару дней назад он и сам бы наверняка присоединился к травле незрячего юноши. Под заразительный смех своих товарищей, весёлые подначивания Кирилла и Ольги и с возможностью стать ещё круче в глазах всех старшеклассников… Ради чего? Мимолётного ощущения превосходства? Уверенности в себе? Или чтобы получить призрачное чувство важности и значимости? Нет, всё, что он испытывал ранее, было гнусным суррогатом. Вот же он, Сергей, сидит перед ним и, крутя меж пальцев белую ладью, продумывает следующий ход, а вот тот же юноша назидательно стоит над ним, пока Волков старательно вспоминает формулу Герона, или идёт с Олегом после школы. В руках несколько больших Брайлевских книг, которые Разумовский взял из библиотеки. Брюнет боится, что рыжий книголюб попросту надорвётся по пути до дома, и потому меж ними завязывается долгий ворчливый спор, в конце которого они делят поклажу поровну.       Сергей спит беспокойно, постоянно крутится на кровати как уж на сковородке, сминая белые простыни, обнимая подушку и скидывая на пол мягкое плюшевое одеяло. Олег засыпает долго и потому всё это видит. Разумовскому почти всегда снятся кошмары, это понятно по плотно сжатой во сне челюсти и недовольным брыканиям — Волков улыбается, ему с самого детства так и не удаётся увидеть ни один сон. Он встаёт с кровати, поднимает с пола сброшенное одеяло и укрывает им скукожившегося юношу. Ему становится теплее, он крепче обнимает жёсткую подушку, зарываясь лицом в собственные разметавшиеся по постели волосы. Молодой человек лишь умиротворённо выдыхает, качая головой: ох уж этот Сам Самыч, глаз да глаз за ним.       Олег просыпается оттого, что чей-то локоть неаккуратно врезается ему в нос несильно, но вполне ощутимо — этого хватает для того, чтобы Волков окончательно пробудился от только-только подступившего к нему сновидения. Парень протирает слипшиеся глаза и старательно фокусирует взгляд на ночной темноте. Разумовского в кровати нет: он словно мышка (скорее целый слон) крадётся к выходу из комнаты, задевая чуть ли не каждый угол — видимо, и сам ещё не до конца проснулся. Серая в свете полной луны фигура чвякает прорезиненными тапочками по линолеуму, неся в руках непонятный свёрток.       — Эй, полуночник, Пифагору жертву пошёл приносить? — пробубнил Волков, отрывая голову от подушки. Услышав голос за спиной, Сергей легонько вскрикнул, подпрыгивая на месте и роняя бывшие в руках вещи.       — Олег, итить тебя за ногу, кто так людей пугает… — выдохнул Разумовский, хватаясь за сердце и прижимаясь к стеночке. — Подавай хоть какие-нибудь опознавательные знаки перед тем, как начинать говорить.       — Непременно, куплю себе сигнальную ракету и буду запускать её каждый раз перед тем, как открыть рот: «Серёга, пей пустырник, ешь валерьянку, Олег близко», — проворчал Волков, запихивая босые ноги в шлёпки и приближаясь к юноше. Он опустился на корточки, подбирая оброненные вещи: два махровых полотенца, шампунь и мочалка. — Куда ты посреди ночи намылился?       — В душ, сейчас около двух часов, в такое время там точно никого не будет, — пояснил Разумовский, забирая у парня свои банные принадлежности.       — А чего тебе в обычное время не купается, утром или перед сном? — зевнул Олег, прикрывая рот рукой. Он шёл следом за Сергеем по плохо освещённому коридору. Юноша двигался вперёд, легонько касаясь бугристых стен, а Олег смотрел на мерцающие в темноте тусклым жёлтым светом лампы. Из-за некоторых закрытых дверей слышалась кричащая на минимальной громкости музыка, неразборчивые негромкие голоса или вовсе тишина. Привычные звуки в это время суток.       — Не хочу, чтобы на меня пялились, — Волков ожидал ответной саркастичной реплики, но никак не произнесённое полушёпотом неожиданное откровение.       — Волнуешься о чужом мнении? — предположил парень.       — Нет, какая разница, что обо мне думают другие, я не в состоянии залезть к ним в голову и вправить мозги на нужное место, так стоит ли изводить себя понапрасну, — хмыкнул Разумовский, закидывая одно из полотенец себе на плечо. — Есть вещи и пострашнее общественного порицания.       Коридор казался бесконечно длинным, молодые люди шли в полном безмолвии, каждый думал о чём-то своём и не торопился продолжать оборвавшийся разговор. Душевые находились рядом с лестницей — зелёная деревянная дверь с покосившейся табличкой. Олег чувствовал себя немного неловко: ладно Сергей, у него есть конкретная цель визита в это помещение, но на кой чёрт Волков сюда припёрся? Кажется, Разумовский хотел задать своему спутнику тот же вопрос, но предпочитал молчать из чувства такта, а Олег… А что Олег? Его разбудили всего пару минут назад, двинув локтем в нос, что от него ещё можно ожидать? Рыжеволосый юноша приоткрыл дверь, заходя внутрь тёмного помещения — ну, дальше Сергей уж как-нибудь сам справится.       — Свет включить? — развернувшись, Разумовский посмотрел на брюнета, как на идиота — парень прикусил себя за язык; хотел сказать что-нибудь напоследок, а вместо этого сморозил какую-то дичь. — Ладно, ладно, больше ничего не говорю.       Молодой человек прикрыл за собой дверь, оставляя Волкова в полном одиночестве в коридоре. Парень ещё несколько секунд неопределённо прожигал взглядом красные буквы на табличке, пока до его уха не донёсся звук льющейся воды. Олег облокотился спиной о прохладную поверхность стены и, глубоко вдохнув, прикрыл глаза. Странно, очень странно: вроде и не пил сегодня, а его так потряхивает. Нужно было сделать вид, что ничего не заметил, лежал бы сейчас в кровати и спал как убитый, эх, нелёгкая понесла… Конечно, он может в любой момент вернуться в комнату и вновь постараться вклиниться в объятия Морфея, но… Вдруг Разумовскому понадобится помощь дойти обратно? Но сюда же он как-то дошёл, с чего бы это Волкову водить юношу туда-обратно. А если кто-то из одноклассников вдруг также захочет в душ, а там ничего не подозревающий Сергей? Олег замотал головой из стороны в сторону, это уже совсем какой-то высокопарный бред. Он к глазастому в телохранители не нанимался — да, помог разочек, ну и что с того, и на старуху бывает проруха. Кажется, он стал слишком много времени проводить в компании моралистов, которые, как обычно, за всё хорошее и против всего плохого; милые, наивные люди, как у них всё просто.       — Ох, — из диалога с внутренним голосом его вырвал тихий донёсшийся из душевой комнаты звук приглушённого шлепка. Без лишних раздумий Волков дёрнул на себя хлипкую дверь и зашёл внутрь. Он нащупал рычажок выключателя и включил свет. Небольшое помещение с двумя рядами открытых душевых друг против друга, небольшой закуток с крючками для личных вещей и стоящая посреди помещения длинная лавка. Сейчас на ней лежала аккуратно сложенная одежда Сергея. Олег заметил в одной из кабинок Разумовского: юноша стоял, упёршись рукой в кафельную стенку, и пытался вернуть себе равновесие.       — Что случилось? — Волков подошёл к молодому человеку и поддержал того за предплечье.       — Ничего, всё нормально, немного голова закружилась и, вот, поскользнулся, — юноша сумел перевести дыхание и встал прямо. До него вдруг дошло, что он теперь мало того, что не один в помещении, так ещё и в полном неглиже. Однако Олега это вообще никак не заботило: ну тело и тело, чего он там не видел.       — С водными процедурами покончено?       — Да, да я сейчас… — Сергей собрался с мыслями и мелкими шажками направился в сторону одежды. Волков повернулся спиной к одевающемуся юноше, стараясь немного отвлечься. Покрытая шапкой белой пены вода неторопливо стекала в скважины водоотводной решётки, единственную лампочку на потолке облепили полуживые мотыли, прозрачные капли падали с лейки душа, разбиваясь о пол мельчайшими брызгами. Разумовский торопился, одежда прилипала к ещё влажному телу; наклонившись вперёд, молодой человек безуспешно пытался нащупать на лавке полотенце, вода продолжала капать с мокрых волос, оставляя следы на рукавах футболки.       — Висит на крючке у входа, — Волков не стал дожидаться Сергея и сам принёс искомую вещицу, на бирке полотенца ровными большими буквами была вышита фамилия юноши: «Разумовский». — Присядь.       — Зачем? — не понял молодой человек, поворачиваясь в сторону Олега, намереваясь отобрать своё полотенце. Но парень лишь мягко надавил на плечи Сергея, заставляя того плюхнуться на деревянную поверхность скамьи.       — Вот сам и увидишь… почувствуешь… Короче поймёшь, — Волков неловко повёл плечами, всё больше сомневаясь в неожиданно пришедшей к нему идее. Он слегка наклонил голову Разумовского назад, обхватывая рыжие волосы полотенцем. Проходя по всей длине от корней до кончиков, Олег наблюдал, как потемневшие волосы медленно отдают влагу. Пахнет приятно — какой-нибудь морозный апельсин — наверное, локоны у Сергея мягкие; немного вьющиеся, надо же, а издалека кажутся прямыми. Юноша сидит спокойно, не дёргается, только послушно наклоняет голову в нужную сторону, словно большой рыжий кот, который тянется за любым проявлением ласки. Усилием воли Волков заставил себя отстраниться от разомлевшего Разумовского. Цепляясь за кожаные браслеты на руках, он спешно отошёл в сторону. — Идём.

***

      Забравшись с ногами на кровать, Сергей с головой укутался в одеяло, легонько дрожа от холода. Олег стоял, облокотившись о подоконник, прикуривая сигарету от яркого огонька зажигалки. Втянув щёки и убрав пластиковый чикфайер в карман, Олег облегчённо затянулся терпким табачным дымом. Сейчас, ночью, можно было не бояться, что в комнату неожиданно заглянут воспитатели: да и кому взбредёт в голову шастать ночью под окнами детдома? Небо чистое-чистое, если очень постараться, можно даже увидеть блестящие, тусклые от городского смога северные звёзды. Воздух тих и свеж, слегка отдаёт морской солью — верное предвестие подступающих дождей. Здесь, в Петербурге, особенно остро чувствуется резкий перепад от лета к осени. Футболка слегка намокла и прилипла к животу, приятно холодя кожу. Сегодня он уже вряд ли уснёт — остаётся коротать время за созерцанием осточертевшего за долгие годы пейзажа или бесцельными прогулками по пустым коридорам корпуса.       — Куришь? — Волков даже не сразу расслышал заданный Разумовским вопрос, он повернулся в сторону поднявшегося на ноги юноши — тот не стал снимать с себя покрывало, и, как был, бледным призраком подплыл к парню. — Поделись сигареткой.       — Что-то я не помню, чтобы ты когда-нибудь курил, — скептически усмехнулся Олег, выдыхая белёсый дым через нос, но тем не менее стик из кармана он всё-таки достал.       — Был в завязке, — выкрутился молодой человек, становясь плечом к плечу с Волковым перед узенькой форточкой. Парень протянул юноше сигарету — глядя на то, как Сергей берёт цигарку, все сомнения отпали сами собой: понтуется мальчик, ох и понтуется. Даже прикурить нормально не может, держит стик в руке большим, средним и указательным пальцами, Олег улыбается: стоит, по крайней мере, дать ему шанс попробовать. Сигарета тлела на весу, испуская чуть сладковатый дымчатый запах: Разумовский никак не решался переступить намеченную черту. С детства ему твердили, что курение — вредное для здоровья зло, в сущности, так оно и есть, но юношеское любопытство неудержимой силой толкает его вперёд — навстречу новым открытиям. Волков не спешил и не отговаривал Сергея: пусть сам всё хорошенько обдумает и решит, надо ли ему это, Олег вот свой выбор уже сделал, его роман с табакокурением продолжается уже на протяжении четырёх лет. Последний раз вдохнув полную грудь свежего воздуха, Сергей припал губами к сигарете. Как и почти любой не имеющий опыта в этом занятии человек, Разумовский сразу же крепко затянулся горьким табачным дымом чуть ли не в весь объём лёгких, за что немедленно поплатился.       Рыжеволосый юноша зашёлся в приступе кашля, сгибаясь пополам, повязка намокла от выступивших у Сергея на глазах слёз, горло жутко пекло и саднило, будто он только что ошпарился кипятком. Олег, как курильщик со стажем, предпочитал более крепкие сигареты с лёгкой горчинкой, не Беломорканал, конечно, но что-то около того. А вот нежным, девственно чистым лёгким Разумовского подобный саботаж был в новинку, никотин ударил в голову, ноги подкосились — Волков поспешил подхватить юношу, чтобы тот окончательно не съехал на пол. Несильно постукивая рыжего энтузиаста по спине, парень как мог старался успокоить товарища, шепча тому всякие глупости:       — Тише, тише, не волнуйся, всё в порядке, привыкнешь. Затягиваться нужно плавно и понемногу, не забывая при этом дышать, — Олег пытался вспомнить, что же ему в этой ситуации говорили старшие ребята. — Дыши носом, вот так, хорошо… Но не так же часто!       Сергей уткнулся лицом в ложбинку ключицы Волкова, часто дыша и хрипя. Тепло. Олег большой и тёплый, это чувствуется даже через слой покрывала, пахнет табаком и ментолом, хотя из-за сожжённой слизистой теперь ему как минимум дня два-три всё будет отдавать этим въедливым запахом. Брюнет лишь устало качает головой: как всегда, Разумовский найдёт себе приключений на одно место, а он уже тут как тут, готовый решать проблемы рыжего умника.       — Хватит на сегодня экспериментов, иди проспись, — однако молодой человек и не думает слушаться, отлипая от Волкова, он делает глубокий вдох, выдох и забирает из рук парня свою сигарету.       — Я докурю, — Сергей вновь обхватывает стик губами, но на этот раз не торопится и делает всё по инструкции Олега. Получается гораздо лучше, хотя никакого удовольствия Разумовский при этом не испытывает: горло всё ещё першит, слюна стала вязкой. Парень с интересом смотрит на бледное, чуть синеватое в свете луны лицо юноши. Тот не перестаёт удивлять своего тьютора безграничным упрямством и непрошибаемостью — если уж начал какое-то дело, то непременно доведёт его до конца.       — Почему ты так себя ведёшь? Прёшь напролом, даже если знаешь, что неминуемо упрёшься в стену. Почему не жалуешься взрослым, когда над тобой издеваются и унижают, не просишь помощи? — Волкова наконец прорвало, эти и многие другие вопросы уже достаточно долго терзали молодого человека. Сергей позволил себе оттянуть момент ответа на несколько мгновений, приноравливаясь к курению сигареты, не слишком изящно, но как есть.       — А что будет, если я расскажу всю правду директрисе или, например, классной руководительнице, м? Побранятся, поругаются, может, в угол для профилактики поставят, а потом скрепят это всё фразой: «Ребята, давайте жить дружно» — и до свидания. Ты думаешь, у них помимо меня забот нет? Да и сомневаюсь, что Исаева с Гречкиным такое оценят, только ещё злее станут, — хмыкнул юноша, стряхивая пепел в окно — серые хлопья, подобно снегу, медленно растворялись в смоляной темноте асфальта. — Да и тебе по шапке надавать могут, мол, плохо следишь или сам в травле участвуешь…       — Значит, ты обо мне беспокоишься? — усмехнулся Олег, разминая затёкшую шею.       — Больно надо, — чуть резче обычного ответил Разумовский, отворачиваясь от парня. — Просто предполагаю, что в таком случае мне могут поменять тьютора и соседа по комнате, и уж в таком случае есть определённая доля вероятности так и не проснуться утром.       Волков хмурится, сжимая тонкую цигарку меж пальцев: слишком уж легко юноша говорит об этом. Не выдержав давления, стик разломился на две части. Проклятье. Молодой человек затушил бычок о внешнюю сторону подоконника и отправил его в свободный полёт. Пока брюнет спешно высекал искру для новой сигареты, Сергей продолжал:       — А насчёт помощи… Я уже, кажется, говорил, что хочу постигать этот мир самостоятельно, к тому же не стоит воспринимать меня как совсем ни к чему не приспособленного младенца. Если хочешь знать, я не всегда был незрячим, зрение стремительно ухудшалось, и к четырнадцати годам передо мной встал выбор: либо неминуемая слепота, либо сложная и опасная операция на глаза. Вообще-то её делают только с восемнадцати лет, но мы — тогда я ещё жил с родителями — ухватились за эту призрачную возможность. Я ходил в группу поддержки, заранее изучил язык Брайля и как мог хватался за любую возможность прочесть ещё хоть одну новую книгу — неважно, классика ли это, учебник, медицинский атлас или поваренная книга. Операция в целом проходила вполне успешно, помню: лежу на столе, в глаза ярко-ярко светит лампа, игла входит в зрачок, хирург просит меня считать от одного до тысячи и обратно. Но где-то на числе пятьсот у врача дрогнула рука. Сосуды у подростков слабее, чем у взрослых. В один миг всё погасло; я хотел, чтобы свет лампы не так сильно бил в глаза, но теперь я его уже больше не увижу. Никогда.       Олег молчал. Ему просто нечего было сказать: он понятия не имеет, какого это — в один момент лишится важнейшего источника информации. Горчила не столько сама сигарета, сколько внутреннее мироощущение Волкова. Совестно перед Разумовским. Вроде юноша его ни в чём и не винил, а на душе будто кошки скребутся. Ольга и Кирилл ведь ничего не знают о нём, о Сергее, да и если бы узнали, вряд ли бы изменили своё к нему отношение. Брюнет замотал головой — при чём здесь они, он и сам был ни чем не лучше. Захотелось хоть как-то загладить свою вину, подбодрить молодого человека:       — Зато теперь ты как Сорвиголова, суперслух, супервкус, суперобоняние… — Разумовский не сдержался от укоризненного смешка, откидывая распущенные волосы назад и облизывая пересохшие губы.       — Немножко научный, успокаивающий и крайне привлекательный миф. Слепота — она ведь тоже разная бывает. По статистике, только у шестидесяти процентов людей после потери зрения обостряются другие чувства; как понимаешь, я пролетел даже здесь.       Олег окончательно сник. Хмуря брови и втягивая в себя всё новые и новые клубы дыма, Волков отчётливо ощущал происходящие в нём тектонические сдвиги: земля, на которой он стоял до сих пор, была очень плоской и однобокой. Ему наконец выпала возможность заглянуть на другую сторону этого «блина», таинственную и неизведанную. Какими бы непролазными ни были дебри души рыжеволосого юноши, под натиском извне самому устоять очень сложно.       — Я никому больше не позволю сделать тебе больно, — Разумовский затушил бычок и, безмятежно улыбаясь, отряхнул одежду от следов пепла: для него это было не более чем шуткой. Вот только намерения Олега были самыми серьёзными.       — Уф, я тебе эту историю рассказал не для того, чтобы ты словно средневековый инквизитор ходил сжигать сердца всех неправедных направо и налево. Поменьше пафоса, побольше здорового оптимизма. Пошли спать, — развернувшись на пятках, Сергей побрёл к своей постели, глаза слипались, голова шла кругом от никотина — нет, он явно не ночной игрок.       — Ты иди, а я ещё немножко постою, — Волков дождался, когда шорох одеяла за его спиной утихнет, и послышится лёгкое сопение. Поджёгши очередную, третью, цигарку, Олег мрачно наблюдал за движением листьев на кронах окрестных деревьев; стрекотание кузнечиков слышно даже с высоты, любимый сладковатый запах натурального табака смешался с флёром апельсиновых ноток. Пожалуй, это теперь его новое любимое сочетание. На Востоке мужчина пробовал различные душистые специи: мускатный орех, корицу, кардамон, шафран, но ничто даже и близко не стояло с запахом той ночи. Неважно что было перед ним — Сирийская пустыня или скудный на растительность внутренний двор детдома, — теперь он точно знал.       Это его человек.