Сентябрь горит

*песня к главе: Канцлер ГИ — Ты знаешь…

      Ему нужно всего пять минут, чтобы прийти в себя: открыв кран с холодной водой, юноша подставил сложенные лодочкой руки под струю. Прохладные мокрые ладони коснулись шеи и переместились выше, к пылающим ярким румянцем щекам; Сергей только сейчас осознал, что до сих пор глупо улыбается, вспоминая неловкую речь Волкова. Эх, кажется, жизнь налаживается.       — Ну вот ты и попался, чмошник, — так стремительно воздушные замки на землю ещё не падали. Этот голос он очень хорошо запомнил ещё при первой встрече. Улыбка моментально слетела с губ Разумовского: Кирилл Гречкин собственной персоной стоял у самого входа в помещение. Судя по шаркающим звукам поблизости, в уборной они были не одни: ещё как минимум два человека: один с тяжёлой поступью и кто-то на каблуках. По телу прошла лёгкая дрожь, нехорошее предчувствие буквально сигнализировало внутри черепной коробки Сергея, крича о надвигающейся угрозе. Рыжеволосый юноша выпрямился, уверенно расправил плечи и повернул голову в сторону своего собеседника — ему стоило титанических усилий сохранить бесстрастное выражение лица и выдержку в движениях. Ни в коем случае нельзя ударить в грязь лицом, а уж тем более показать свою обеспокоенность происходящим. — Чего молчишь?       — Да у него от страха поджилки трясутся, — гнусаво смеётся стоящий по правую руку от блондина высокий парень спортивного телосложения с гладко выбритой головой; тут сразу видно: скинхед.       — Говори за себя, — получается на удивление холодно и уверенно — посмотрим, на сколько ещё у Сергея хватит нервов. Однако, на всякий случай, молодой человек всё-таки сделал пару шагов в сторону, прижиматься к стенке в такой ситуации — верный признак загнанности. Четверо на одного более чем нечестно, да и вряд ли Разумовский в своём нынешнем состоянии сможет противостоять даже одному человеку.       — Что, один уже не такой борзый? — сладко пропела Исаева и, сложив руки на груди, прильнула к стенке. Переливчатый металлический звук многочисленных украшений на девушке, словно шипение змеи, заставляет юношу непроизвольно сделать шаг назад. Из выходов осталось только открытое нараспашку окно. М-да уж, сомнительно.       Сергей быстро анализирует ситуацию, стараясь найти выход из западни, в которой он так опрометчиво оказался. Дело идёт к чему-то более серьёзному, нежели простая словесная перебранка: махать кулаками самому не выйдет, слишком недальновидно и ещё более травматично; есть только один оптимальный вариант — тянуть время. Есть призрачная, но вероятность, что кто-то посторонний сможет зайти в комнату и остановить стремительно развивающиеся события или, по крайней мере, сообщить об этом старшим.       — Ну, конечно, под юбками воспитательниц да учителок прячется, — чувствуя всё большую и большую уверенность в себе, Кирилл делает шаг к Разумовскому, предвкушая долгожданную месть.       — Уж кто бы говорил, Кирилл, ты такая кокетка, только вместе с эскортом и ходишь, — прямо в лицо Гречкину скалится Сергей, не сдержался: уж слишком велик соблазн заткнуть за пояс своего ставшего уже заклятым врага. Возможно, Разумовскому стоило бы тщательнее подбирать слова, свести диалог лишь к банальным фразам-отбивкам или, на худой конец, зачитать какой-нибудь длинный нравоучительный монолог, какой обычно произносят все пафосные злодеи на краю своей гибели… Вот только юноша, подстёгиваемый азартом и бурлящими в крови гормонами, уже не мог остановиться, он устал молчать, пропускать мимо ушей все гадости, что говорились за его спиной и в лицо: он больше не хочет терпеть все эти издёвки над собой. Пусть это и окажется его смертельной ошибкой, молодой человек всё для себя решил — настало его время быть едким и неудобным.       Сзади послышался короткий смешок, блондин негодующе обернулся — второй его «товарищ», внешне почти неотличимый от первого, но облачённый в спортивный костюм, не удержался от короткой, но явно заметной улыбки: шутка Сергея пришлась ему по душе.       — А пацан-то на язык острый… — однако в следующую же секунду радость спадает с его лица, взгляд пронзительных зелёных глаз и недовольно искривлённый в гневной гримасе рот Кирилла недвусмысленно даёт понять парню, что ему стоит немедленно заткнуться. — Вот только за такие шутки в зубах бывают промежутки.       — Зато ты, никчёмный недоносок, так навсегда и останешься изгоем, — вернул в ответ Гречкин, начиная распаляться, на щеках затрепетали желваки: зря Сергей решил его задеть, очень зря. Музыка в зале и коридоре громкая, людей мало, а тщедушные слепые юноши на деле оказываются так хрупки…       — Не аргумент, Кирюша, лапочка, придумывай более оригинальные ответы, а не повторяй мои. Я понимаю, что у одноклеточных нет мозга, но, думаю, если ты хорошенько постараешься, то сможешь выродить из себя хотя бы одну извилину, — с наигранным сочувствием качает головой Разумовский, поджимая губы; чувство опасности било дрожью, заставляя тело покрыться мурашками, а сам рыжик непроизвольно сглотнул, представляя, к чему могут привести сказанные им слова. Но вместе с тем было и ещё что-то: безумный азарт охватил его с ног до головы. Так приятно было осознавать, что прямо перед ним Гречкин буквально сходит с ума, закипая от праведного гнева, наверняка стоит весь красный как рак, пыхтит как паровоз, да ещё и пытается справиться с двумя новыми смешками за своей спиной. Это была последняя капля. Блондин взвинтился до предела и в два прыжка оказался подле Сергея, хватая того за грудки.       — Не смей называть меня «лапочкой», гомик. Всё храбришься, да? А что будет, если тебе все рёбра пересчитать? — не то чтобы неожиданно, но всё равно крайне неприятно Разумовский получает удар в солнечное сплетение. Рука у Кирилла худая, костлявая, под тонкой тканью рубашки всё чувствуется: гад, знает, куда бить нужно. Разумовский на момент забывает, как нужно дышать — он шатается, но всё же держит равновесие, жадно хватая ртом воздух. Кирилл усмехается, глядя на рыжеволосого юношу сверху вниз; как, оказывается, легко заткнуть этого несносного мальчишку. Он поворачивается в сторону удовлетворённо присвистнувшей Исаевой и кивает ей в сторону кранов — девушка всё понимает без слов и безукоризненно следует приказу своего друга. — Какой же ты жалкий. Ну, что, что ты мне сделаешь, м?       Кирилл опрометчиво решил, что Сергей как боевая единица более не представляет для него угрозы, и потому совсем позабыл о собственной безопасности, открылся для нападения. У Разумовского и правда не было никакой особой нечеловеческой мощи, но оставить нанесённое ему оскорбление без ответа юноша тоже не мог. Собрав воедино остатки своих сил, молодой человек вложил их в один яростный, но чёткий удар и не прогадал. Рыжик с такой силой двинул парню по челюсти, что тот не удержался на ногах и свалился на пол — Кирилл издал подобие воя и схватился за щёку. Сергей же, кряхтя и шипя, отряхивал руку: он и сам не ожидал от себя такой прыти, отдача от атаки пульсировала по фалангам — как бы он чего не повредил себе. Юноша вспомнил наставления Волкова: «Кулак крепко сжимай, чтобы руку фиксировать, большой палец поверх всех остальных, и не подкручивай так руку, а то запястье сломаешь…». Ну, извини, маэстро, уже поздно.       — Сучёныш, — змеёй прошипел Кирилл, качая головой из стороны в сторону; в ушах гулко отдаётся беспорядочный шум. Будучи в затуманенном состоянии, он почувствовал нечто горячее и влажное на коже лица — коснувшись носогубной области, Гречкин обнаружил, как пальцы немедленно покрываются собственной же густой алой кровью. Разум постепенно прояснялся, и вместе с видом бурых следов на полу блондин почувствовал острую боль в месте удара. Чёрт, этот подонок ему нос разбил. Сергей не жалел о содеянном: всё честно, удар за удар. Держась за собственную ушибленную грудь, он глухо усмехнулся, поворачиваясь лицом к своему противнику. Увидеть степень нанесённых им повреждений юноша, конечно, не мог, но одарить Кирилла презрительной гримасой было его святой обязанностью. Разумовский относился к тому типу людей, которые при первой встрече могут показаться забитыми и пришибленными жизнью простаками, что в корне не соответствует действительности. Он может постоять за себя и будет это делать до тех пор, пока ему позволяют обстоятельства. Вот только в реальности всё чуть сложнее, чем в собственных мыслях. Сергей мало того что вступил в перепалку с Гречкиным, ударил его, так ещё и прилюдно унизил, пошатнув авторитет блондина, а этого Кирилл стерпеть уж никак не мог.       — Держите его, — дважды повторять не пришлось — пара здоровенных парней вмиг скрутили Разумовского так, что тот и пикнуть не успел. Руки заломили за спину, в какой-то момент рыжик не на шутку перепугался, что ему их и вовсе сломают. Вся уверенность стремительно утекала сквозь пальцы, оставляя лишь мрачное предвестие надвигающегося безумия. Подоспевшая к другу Исаева помогла Гречкину встать на ноги и отряхнуться; девушка попыталась осмотреть лицо Кирилла на наличие каких-либо более серьёзных повреждений, но тот лишь, недовольно морщась, отстранился от Ольги.       — Всё готово? — поинтересовался у подруги блондин, небрежно вытирая рукавом рубашки кровь с лица — обидно вдвойне: между прочим, это была его любимая блуза. Девушка лишь согласно кивнула, мрачно стреляя глазами в сторону Сергея. Юноша не оставлял попыток освободиться, дёргаясь из стороны в сторону и стараясь издавать как можно больше шума. Он уже услышал звук набирающейся в раковине воды — ничего хорошего это не предвещало.       Цирк кончился: больше никаких притворных любезностей и прикрытых шутками предостережений, только прямые и жёсткие угрозы. Кирилл подошёл вплотную к Разумовскому и, вдохнув поглубже, вернул тому оскорбительную хлёсткую пощёчину — от неожиданности рыжеволосый юноша ахнул, ноги сами собой подкосились. Гречкин с каким-то садистским удовольствием взглянул на отпечатавшийся на чужой щеке красный след своей ладони; парень расплылся в широкой, поистине пугающей улыбке, предвкушая долгожданную месть.       — А вот теперь, слепое ничтожество, я покажу тебе, где твоё место.       На глазах Разумовского выступили слёзы, когда Кирилл без предупреждения схватил его за волосы и дёрнул так, что перед взором Сергея замерцали белые звёздочки. Не церемонясь, парень потащил его таким образом к уже наполнившейся раковине с забитым какой-то тряпкой сливом. Последнее, что успел сделать рыжеволосый юноша — это поглубже вдохнуть — в следующую же секунду его лицо погрузилось в студёную, пока ещё кристально чистую воду. Разумовский попытался немедленно запрокинуть голову, вырваться — тщетно. По рукам его плотно держали два здоровенных амбала, а Гречкин крепко сжимал его за сбившиеся рыжие локоны. Наматывая длинные волосы на кулак, блондин заставил Сергея глубже погрузиться в воду. В первую пару секунд в уборной воцарилась тишина, Исаева отошла в сторону, занимая позицию зрителя, а Сергей, оставшийся без возможности сопротивления, просто стоял, нагнутый лицом к раковине.       Однако запасённого воздуха с каждой секундой становилось всё меньше и меньше, кислород быстро заканчивался, глаза под повязкой с силой зажмурились, боясь того, что будет дальше. На поверхность воды один за другим поднимались пузырьки израсходованного воздуха. Держаться стало уже невмоготу, пузыри становились всё больше, по телу прошлась судорога, ноги стали будто бы ватными. Кирилл поднял его голову из воды, и Сергей, хрипя, принялся жадно хватать ртом воздух. От резкого перепада температур у Разумовского маковым цветом раскраснелись щёки и налились багрянцем губы, мокрая чёлка прилипла ко лбу.       — Знаешь, что сейчас отражается перед тобой в зеркале? — зашипел над самым его ухом Гречкин. — Тряпка. Думаешь, ты такой крутой, раз пришёл к нам в класс, начал права качать? Нет, ты был никем — никем и останешься.       — Не х… не хорошо так… Кха… О себе говорить, Кирюш, — даже в такой ситуации Разумовский не упустил возможность вернуть шпильку в сторону парня: пусть подавится своим притворным милосердием.       — Плохо, очень плохо, видимо, придётся повторить процедуру: с первого раза ты не понимаешь, — оскалился Кирилл, вновь погружая Сергея лицом в воду. Во второй раз было ощутимо сложнее нежели в первый: лёгкие горели от нехватки воздуха, тело начало биться в конвульсиях, а юноша только и мог, что топтаться на одном месте на потеху своим обидчикам. Всё чётче проглядывалась застывшая в моменте панорама — Разумовский задыхается, не шуточно, не притворно, дабы усыпить бдительность своих недругов, нет, он реально не может больше контролировать своё тело. Вода попала в нос, вызывая резкую боль в дыхательных пазухах, сознание начало постепенно меркнуть, а звуки вокруг превратились в один сплошной вой. А чёртов Кирилл всё продолжал извергать тонны грязи в его адрес.       — Посмотри на себя, ты же урод: рыжий, хлипкий, как скелет, к тому же ещё и с этой стрёмной фигнёй на глазах: что, боишься, что кто-то вдруг увидит твоё лицо полностью и помрёт от смеха, глядя на такое убожество? — Гречкин издевался над Разумовским, доставая и окуная его голову в воду; юноша не успевал издать даже малейшего звука: все силы уходили на то, чтобы втянуть в себя хоть немного воздуха перед очередным погружением. — Серьёзно, думаешь, что кому-то может понравиться такой неполноценный инвалид как ты? Да брось, с тобой же все возятся только из жалости. Хах, забавно, тебя даже некому защитить — где хоть один человек, который бы вступился за тебя, м? Правильно, потому что ты нафиг никому не нужен.       — Олег… — из последних сил прохрипел Разумовский: он уже был не в состоянии бороться и лишь мысленно взывал к единственному близкому ему человеку. Прошло ли уже достаточно много времени, чтобы брюнет заметил подозрительно долгое отсутствие Сергея? Отчаяние промелькнуло в мыслях молодого человека. А может… Может, гадкие слова Кирилла не лишены смысла, вдруг всё случившееся этим вечером — один большой обман?       — Кто? Да не смеши меня, ты ему и даром не сдался. Кстати, ты крупно насолил нам с ребятами, Волков стал сам на себя не похож, твоих рук дело, а? — Кирилл дёрнул Разумовского наверх, заставляя юношу непроизвольно выгнуться. Задетая Гречкиным тема отозвалась и в душе Исаевой.       — Из-за тебя Олег совсем перестал общаться с нами, стал более слабохарактерным и мягкотелым, — выплюнула слова Ольга, надменно смотря на переводящего дыхание Разумовского: и что в нём можно найти такого, чего нет у неё?       — …«Слабохарактерным», говоришь, — в пылу разборок никто не заметил, как дверь в уборную тихо отворилась, а на пороге стоял высокий, слегка растрёпанный и неимоверно злой брюнет. Вообще-то он лишь собирался узнать, куда запропастился рыжеволосый юноша, но когда перед ним предстала сцена, где Сергея держат трое парней, а Исаева толкает свою речь, крышу моментально снесло. Клокочущая внутри ярость, словно извергающийся вулкан, распаляла Волкова — с каждой секундой контролировать себя становилось всё сложнее, а уж когда молодой человек заметил, с какой чуть ли не библейской мольбой к нему повернулся Разумовский… с красной отметиной на щеке.       — О, Олег, — Гречкин ещё не до конца понял, к чему движется всё происходящее, и потому глупо улыбнулся, глядя на друга и наивно полагая, что тот решил присоединиться к ним. Это стало его фатальной ошибкой. Нервы у брюнета крепкие, но и его железной выдержке есть предел.       — Да вы, сволочи, совсем страх потеряли? — выпалил Олег, буквально взрываясь изнутри. В приступе исступлённой ярости Волков стремительно подскочил к державшей Сергея троице. Скинхед даже моргнуть не успел, а пыльный чёрный кроссовок впечатался прямо ему в живот, заставляя парня отлететь и больно удариться о кафельную стену. Второй долговязый кент Кирилла успел поднять руки в защитном жесте, но это его не спасло — он оказался нокаутирован быстрым и чётким ударом брюнета — левый коронный — его тело безвольно обмякло на полу. Пришла очередь самого блондина отвечать за свои слова и поступки. — Я закрывал глаза, ждал, надеялся, что в вас ещё осталась хоть капля человечности, но, видимо, вы понимаете только один язык — хорошо, на нём сейчас и поговорим.       Олег отцепил Гречкина от Разумовского и, не теряя ни секунды времени, ударил того плотно сжатым кулаком под рёбра. Кирилл коротко вскрикнул и моментально согнулся пополам: давно он не помнил своего одноклассника таким лютым, оттого становилось ещё страшнее; в таком состоянии парень мог зайти далеко, слишком далеко. Атака на голень — стоять стало невыносимо больно — блондин упал на пол, лихорадочно стараясь прийти в себя и подняться обратно на ноги: ни в коем случае в драке нельзя оказываться на полу, Гречкин особенно хорошо знал это и потому так отчаянно цеплялся за голени грозно прожигающего его взглядом Олега. Волков брезгливо хмыкнул, наблюдая, как быстро этот напыщенный индюк ломается и превращается в бесхарактерную массу, цепляется за его ноги, бормочет про себя какую-то ересь, продолжая надеяться на лучшее.       Парень пнул молодого человека в солнечное сплетение, заставляя полностью потерять какую-либо надежду на мирное разрешение конфликта (если таковая вообще была). Ну а дальше Олег уже был неудержим. С холодной яростью он продолжал методично пинать Кирилла, особо не задумываясь, куда попадает: хребет, руки, ноги, лицо, живот. Гречкин глухо вскрикивал и выл от многочисленных ударов, чувствуя ужасную боль во всём теле. Ощущение текущей по лицу крови наполняло блондина непередаваемым ужасом, а Волков не останавливался, продолжая осыпать парня градом всё новых и новых ударов. Кирилл скукожился на полу в позе эмбриона, чисто инстинктивно прикрывая лицо разбитыми до крови руками.       Такого Олега Сергей ещё не знал, холодный, грубый и донельзя жестокий — истинное лицо грозы местных хулиганов и дебоширов — именно такого Волкова все они и боялись. В глазах воспылал какой-то совершенно дикий, звериный огонь, будто хищник, рвущий на куски свою жертву. Поражало то, с каким неистовством бесновался брюнет: гнев завладел им в полной мере, вытесняя все посторонние мысли и эмоции. Кирилл посмел тронуть заветное сокровище Волка, посмел поглумиться над ним — такое не прощают, но смывают кровью. Гречкин молил, скулил, просил прощения у всех, кого только мог упомнить — в том числе Сергея — заливаясь горькими слезами, продолжал отхаркивать сгустки алой крови. Разумовский и сам не на шутку перепугался; придя в себя, он поспешил остановить чинимое безумие — боже, да ведь Волков до смерти забьёт парнишку.       — Олег, прекрати это, — как можно громче постарался проговорить рыжик, предпринимая неудачную попытку подняться на ноги. Голос хриплый и словно бы каркающий, горло изрядно болело от проглоченной воды. Казалось бы, уже ничто не способно ликвидировать этот разрушительный и буйный ураган, но Сергею хватило всего трёх слов, чтобы Волков глубоко вдохнул, выдохнул и остановился. Даже добивать не стал, а просто застыл на месте и, плотно сжав губы, смотрел на последствия своей необузданной ярости.       Пол перепачкан кровавыми разводами — забавно, очень похоже на кетчуп — там же внизу лежит почти без движения Кирилл и тихо скулит, тяжело дыша. Сейчас брюнет чувствует лишь нескрываемое презрение к бывшему товарищу; он остановился не из благородства или милосердия, его об этом попросил Сергей, и точка. Рыжеволосый юноша тщетно силился подняться на ноги, но вертиго сильно мешало этому процессу, заставляя молодого человека раз за разом падать обратно на колени. Олег без колебаний молча взял его на руки, может, он так когда-нибудь надорвётся. Ну и фиг с ним, зато так Волков точно уверен, что Разумовский останется в сохранности.       — Ещё раз я увижу тебя рядом с Серым на расстоянии менее пяти метров — пеняй на себя. И приберись за собой: если кто-то узнает о деталях здешнего «беспорядка», рёбра будешь собирать по всей стране от Калининграда до Владивостока, ясно? — Гречкин булькнул что-то невнятно, давая понять, что суть вопроса была осознана им в самом прямейшем из значений. Поудобнее перехватив прижавшегося к нему всем телом дрожащего Разумовского, Олег направился к выходу из помещения. Из угла на него испуганно таращилась вжавшаяся в стену Исаева: она боялась не то что пошевелиться, но даже ненароком издать хоть какой-нибудь звук, опасаясь, что Волков может накинуться и на неё. Девушка также не решилась перечить брюнету, согласно кивая на всё сказанное парнем и бочком двигаясь в сторону избитого друга с намерением оказать тому первую помощь. Ни о какой симпатии уже и речи идти не могло.       Всё закончилось столь же стремительно, как и началось: конфликт, суть которого состояла в сущей безделице, был исчерпан основательно и, как надеялся Волков, надолго. Выйдя из злополучной санитарной комнаты, Олег с Сергеем на руках направился прямо по тёмному коридору. Стены пропускали доносившиеся из зала ритмы электронной музыки, создавая подобие эха, и лишь размеренные тяжёлые шаги парня нарушали сложившуюся идиллию. Внутри брюнета всё ещё клокотал ураган ярости и жажды мести, хотелось закончить начатое и навсегда предотвратить возможность повторения подобных событий. Однако высокий и уничтожающий всё на своём пути огонь постепенно остывал, успокаивался и возвращался восвояси от ощущения быстро бьющегося рядом с собой сердца рыжего неугомона. Волосы и верхняя часть одежды юноши промокли, а вместе с тем вода впитывалась и в чёрную Олегову водолазку. Разумовский ничего не говорил, не отвечал на заданный Волковым в самом начале пути вопрос о своём самочувствии — не до ответов сейчас как-то.       Сергей доверительно обнял молодого человека за шею и уткнулся лицом в изгиб чужой шеи, ища утешение если не в словах, то, по крайней мере, в крепких тёплых руках Олега. Волков всё так же пахнет дешёвыми сигаретами, хозяйственным мылом и теперь уже немного железом — скорее всего от крови (хотя этот нюанс Разумовский скорее относил к проблемам с собственным обонянием). Рядом с ним хорошо, весело, по-домашнему уютно, а главное — безопасно, в этом Сергей уже успел удостовериться. Олег недоумевал, как рыжеволосому юноше удаётся вызывать в нём такую дикую бурю эмоций: радость, гнев, ярость, страх, трепет. Невероятная смесь ощущений носится по нервам, заставляя Волкова совершать кульбиты на ментальных качелях, он будто снова начал чувствовать себя живым: никакого притворства, каменного, словно у истукана лица, фальшивой улыбки — только быстрый и многогранный калейдоскоп ощущений.       Пожалуй, вернее будет даже сказать, что пламя пышет не внутри брюнета, а внутри Сергея, и парень до исступления страшится когда-нибудь потерять этот огонь. Волков хмурится, крепче прижимает к себе наслаждающегося само́й возможностью дышать Разумовского. Никому больше не отдаст он эту искру, что подарила ему надежду на будущее, даже если для этого придётся пройтись по головам или переломать не один хребет.

***

      — Ну по комнате-то я сам ходить могу, — усмехается рыжик, стараясь высвободиться из рук Олега. Как всегда: только-только случился какой-то армагеддон, а Разумовский уже успел прийти в себя и вновь стать мистером «Всё сделаю сам». Олегу пришлось изрядно повозиться с дверным замком: хоть дверь и поддалась после нескольких магических пассов шпилькой внутри механизма, держать при этом немаленького Сергея — это уже что-то посложнее. Волков лишь устало вздохнул, качая головой: слова юноши оказались не слишком обдуманными, так как, коснувшись ногами пола, молодой человек почти сразу же начал сползать вниз, благо, хоть кровать находилась недалеко. Плюхнувшись на тонкий матрас, юноша лишь пожал плечами и, как ни в чём не бывало, усмехнулся, поднимая лицо в сторону Олега. — Ладно, это оказалось чуть сложнее, чем я предполагал, но ничего, пару часиков хорошего сна, и я снова как огурчик.       — Угу, как скажешь, Дон Корнишон, — хмыкнул парень, доставая из шкафчика чистую сменную одежду: не хватало ещё по глупости бронхит подхватить. Всё, как и положено, возвращается на круги своя: Сергей храбрится, Олег ворчит, половицы под ногами скрипят до неприличия громко. Пижама с фиолетовыми бегемотами быстро сменяет пострадавший в боевых действиях деловой комплект; Волков не говорит об этом вслух, но попутно с переодеванием он внимательно просматривает тело Разумовского на предмет повреждений, ушибов, синяков и так далее — на удивление юноша отделался лишь лёгким испугом и неплохо так наглотался воды — только расцарапанные коленки и наливающийся синевой след от удара по животу портили позитивную картину последствий недавнего происшествия.       Идти к медсестре сейчас бессмысленно: её рабочий день заканчивается ещё в шесть часов вечера, а сменщицы нет, так что до утра бухай, дерись, хоть задавись, а медицинской помощи тебе не видать. Призадумавшись, Волков полез под свою кровать; ковырнув одну хлипкую половицу, он достал из импровизированного тайника свою заначку — меленький пузырёк с водкой. НЗ предназначался для каких-нибудь особенно скучных вечеров, но сейчас ситуация была критической, и о таких мелочах как будущее веселье задумываться не приходилось. Брюнет снял со своей подушки наволочку и смочил её алкоголем — по комнате сразу же разлетелся стойкий запах спирта, что не укрылось и от Разумовского:       — Другом называется, а мне выпить не предлагает, — шутливо усмехается Сергей, наклоняя голову вбок. Олег ничего не отвечает и лишь присаживается на пол, начиная обрабатывать кровоточащие коленки рыжика; молодой человек шипит от дискомфортных ощущений, но продолжает терпеливо сидеть на месте: знает, что если уж Волков решил чем-то заняться, то отговорить его от этого фактически нереально. Брюнет с внутренней болью смотрит на все повреждения и касается губами каждой ранки, целуя ушиб и шепча какие-то невнятные слова утешения типа «всё будет хорошо», «поболит и перестанет». Разумовскому это кажется милым и забавным одновременно, он смеётся и треплет парня по жёстким волосам, чувствуя, как Олег замирает от каждого нового прикосновения. Вот где оно — слабое место Волкова.       — Ну ты, конечно, Рэмбо, Олег, — присвистнул Сергей, когда молодой человек сел рядом с ним на его кровать. — Один троих уделал, с тобой опасно ссориться.       — Очень. Да и ты тоже не прибедняйся: кто Кириллу нос сломал ещё до моего прихода, м? — саркастически изогнул бровь Волков, кидая ненужную наволочку к себе на кровать и заворачивая в одеяло продрогшего Разумовского; как парень и предполагал, ветер довольно быстро охладил помещение, и даже с закрытыми окнами здесь всё ещё было холодно. Отопление в детдоме пока не включали.       — Это всего лишь один из моих многочисленных талантов, — горделиво вздёрнул голову вверх юноша, незамедлительно получая лёгкий щелчок по носу.       — Хвастун, — фыркает Волков, притягивая к себе Разумовского и накидывая на плечи оставшийся невостребованным пододеяльник. Спать не хотелось от слова совсем: сейчас обоим было жизненно необходимо отвлечься от реальности, и, как это обычно бывает, затянуть какой-нибудь длинный витиеватый диалог. — Давай поиграем в «Желание», я первый начинаю: расскажи мне что-нибудь о себе.       — Нашёл рассказчика, я же говорил, что жизнь меня особыми приключениями не баловала (не считая последнего месяца, это вообще какой-то нонсенс). Всю жизнь пролежал в больнице — вот и вся история. И вообще, почему первое желание твоё?       — Не в жизнь не поверю, чтобы за столько лет совсем уж ничего не случилось. Ну хорошо, давай так. Я начну: однажды во время пьянки я оставил у Гречкина на шее надпись чёрным перманентный маркером «ЛОХ». Причём на самом видном месте, Кирилл тогда так дико орал, колошматил всех, кто присутствовал в тот день вместе с нами, а я стоял тихонько в углу и старался не заржать, до сих пор он не знает, кто оставил ему ту подпись.       — Олег, боже, как непредусмотрительно, нужно было писать на лбу, — фыркает Сергей, укатываясь со смеху и подбирая к себе свои длинные ноги. Хриплый задорный смех рассыпается по всему помещению, закрадываясь даже в самые дальние уголки комнаты. Волкову нравится, когда Разумовский улыбается, не ёрничает, не ухмыляется, а по-настоящему широко и душевно проявляет свою искреннюю радость.       Уже в армии он начал чувствовать нехватку этого светлого человеческого тепла, ему нравилось ощущение хорошо выполненной миссии, но хотелось чего-то ещё. Не просто пропускать стакан за стаканом в окружении громко поющих однополчан и видеть, как они время от времени вздрагивают, вспоминая что-то своё, давно забытое и неизлечимо больное. Хотелось поведать историю своих боевых подвигов кому-то со стороны, человеку, чьё мировосприятие не было бы запятнано ужасами войны, вместе посмеяться, местами приукрасить повествование, а потом получить тычок в бок со словами «заврался, Волчик, ой, заврался». Но на многие километры вокруг него только нескончаемая песчаная гладь пустыни и несколько деревень, откуда связь дотягивается лишь до командного штаба.       — И всё же, теперь твоя очередь, — Волков внимательно уставился на Сергея, ожидая свой фант.       — Я хочу… чтобы ты выучил все формулы дифференцирования за день без моей помощи.       — Это запрещённый приём, — усмехнулся Олег, жалобно глядя на непреклонного юношу, ведь знает же, что физическое испытание для брюнета — раз плюнуть, а вот скрипеть мозгами над похожими друг на друга математическими формулами в одиночку — мучительнейшая из пыток. — Ладно, раз так, то и я повышаю ставки. Хочу увидеть твоё лицо без повязки.       Сергей замолк и как-то скоро сник, отворачиваясь к окну.       — Олег, ну мы же сто раз это с тобой уже обсуждали…       — И каждый раз твой аргумент сводится к словам «у меня не та внешность». Как вообще внешность может быть «не той»?       — Я просто знаю, что есть объективно красивые люди, на которых приятно смотреть, а есть… такие, как я — рыжие, худые, конопатые скелеты с глазами и… — Сергей неубедительно пытался увильнуть в сторону, постоянно сбиваясь и крутясь на месте, словно юла.       — Это тебе Гречкин в голову вбил? — нахмурился Волков, напрягаясь всем телом: он уже слышал подобные слова из уст блондина.       — Нет, не совсем, я и сам долго над этим думал, — повёл плечами Разумовский, поджимая губы и сцепляя руки в замок. Даже перед Олегом всё ещё боится полностью открыться. Самому как-то неловко за свою закрытость в этом вопросе, вроде уже и признались друг другу, не чужие люди, но что поделать: стена, строившаяся на протяжении стольких лет, не может рухнуть в один момент. Брюнет в полной решительности берёт лицо юноши в свои руки и нежно проводит большим пальцем линию от скулы до подбородка, стараясь настроить рыжика на новую волну.       — Не нужно думать о всей той ерунде, что тебе когда-то наболтали совершенно чужие тебе люди. Они укусили, забыли и ушли, а ты так и мучаешься с их мелочным мнением. Ты мне нравишься — нравишься как собеседник, партнёр, личность. Нравишься, когда улыбаешься широко и весело, когда грустишь, спрятавшись в угол и кусая губы, да даже в гневе. И уж поверь мне, это не изменится от пары новых сантиметров на твоём лице, — Волков прижимается лбом ко лбу Сергея, стараясь дать тому понять всю серьёзность своих намерений. Несмотря на язвительность, Разумовскому всё ещё недостаёт уверенности; он хочет любить Олега, но не может позволить себе сделать это в полной мере, пока тени прежних дней продолжают тащить его за собой вниз. Молодой человек готов, подобно Орфею, спуститься в полное туманных противоречий прошлое Сергея и помочь тому выбраться из болезненных воспоминаний.       Рыжеволосый юноша дышит медленно, глубоко. Думает, взвешивает все «за» и «против»: возможно, ему действительно пора перестать бояться не только чужого осуждения, но и самого себя. Юноша нехотя отстраняется от брюнета и, заводя руки за голову, принимается развязывать узелок на затылке. Лента белоснежного бинта неспешно истончается, оказывается смятой в руках Сергея, пока он аккуратно разматывает повязку. Слой за слоем защитный барьер спадает, открывая взору Олега всё новые детали и черты внешности своей родственной души.       То, что Разумовский красив, Волков понял уже давно: лисьи черты лица, острые скулы, тонкие алые губы — без сомнений этого было вполне достаточно, чтобы сделать определённые выводы. Но полная картина всегда выглядит интереснее мимолётного наброска. Оказывается, у Сергея необычной формы брови, большие выразительные глаза с подрагивающими тёмными ресницами и радужка цвета морской волны. Такая небольшая, но удивительная по своей значимости деталь стала доступна Олегу — настоящее произведение искусства. Волков смотрит и не может налюбоваться, волны буйной водной стихии плещутся в пустом взгляде юноши и лишь два белых пятна посреди зрачков отрезвляют Волкова, наглядно показывая тому, какая непрестанная борьба ведётся под маской бинтовой повязки. Разумовский смотрит куда-то мимо него — то чуть правее, то чуть левее — боясь выглядеть как-то не так. Парень грустно улыбается, целуя поочерёдно каждую щёку.       — «То нам слепит глаза небесный глаз, то светлый лик скрывает непогода. Ласкает, нежит и терзает нас своей случайной прихотью природа», — восторженно прошептал Олег, рассматривая посеребрённое лунным светом лицо.       — О как всё плохо, раз тебя на Шекспира потянуло, — ухмыляется Сергей, убирая остатки бывшей повязки в ящик прикроватной тумбочки.       — Что за вредное создание, — фыркает Волков, качая головой: вот хочешь казаться умным, начитанным, а в итоге даже знанием сонет теперь козырнуть не получится. Серёжа и тут его перещеголяет. — Моё любимое вредное создание.       Парень заключает в объятия слабо отнекивающегося и бурчащего про себя «ну всё, поплыл» Разумовского. Какой бы колючкой ни казался Олег, и ему не были чужды простые человеческие радости жизни. Хотя по большей части это приходилось скрывать: не к лицу грозе местных хулиганов проявлять свои тёплые, нежные чувства. Это вполне можно назвать вечером равнозначного обмена: внешность на чувства. Волков невесомо целует Сергея в макушку, обводя подушечками пальцев дуги бровей и вдыхая почти исчезнувший запах апельсина.       — Скажи, а ты бы хотел увидеть моё лицо? — почему-то подобная мысль неожиданно посетила Олега именно в этот момент.       — Честно? Нет, — пожав плечами, хмыкнул Разумовский как ни в чём не бывало.       — Почему? — брюнет от неожиданности даже отстранился от юноши. Ведь совершенно логично желание знать, как выглядит человек, с которым ты собираешься строить отношения. Неужели он сделал что-то не то и случайно обидел Сергея?       — А вдруг ты страшненький, как я потом с этим знанием буду жить дальше? — с каменным лицом произнёс молодой человек, глядя прямо на Волкова. Повисло короткое молчание, после которого немедленно разразился громкий, почти истерический смех на два голоса. Разумовский до последнего старался держать гримасу серьёзности, давя рвущийся наружу хохот, что выглядело ещё забавнее, заставляя Олега буквально давиться от хохота. Скулы свело от широчайшей задорной улыбки, брюнет прикрыл лицо руками, утирая выступившие на глазах слезинки. Господи, и за что ему такой юморист попался?       — Я? Страшненький? Ну держись! — кодекс чести обязывал Волкова нанести маленькую, но всё-таки месть за уязвлённое рыжиком самолюбие. Он повалил юношу на кровать, щекоча того за бока и шею. Выяснился ещё один совершенно неожиданный и вместе с тем примечательный факт: Разумовский неимоверно сильно, кошмарно, люто, просто до ужаса и колик в животе боится щекотки. Молодой человек катается по смятым простыням, весело взвизгивая и жмурясь от срывающегося у него с губ бесконечного потока смеха, волосы спутываются, вихрятся, причудливыми узорами ложатся на лицо юноши. Олегу это нравится — нравится дурачиться с Сергеем, заниматься всякими глупостями и чувствовать, что ему удаётся делать Разумовского счастливее. Постепенно ребячество начинает перерастать в нечто большее: юноша озорно улыбается, делает вид, будто сдался под натиском Волкова и в следующий же момент ловит сделавшего паузу Олега за шею, притягивая его к себе и заставляя так же повалиться на матрас. Обхитрил так обхитрил.       Сергею вовсе не нужно зрение, чтобы найти губы Олега и впечататься в них новым требовательным поцелуем — а парнишка-то быстро учится. Волков ухмыляется и лишь углубляет страстный поцелуй, превращая его из игривого флирта в чувственное проявление симпатии. Разумовский гладит парня по коротким чёрным волосам, массируя область за ухом, легонько царапая нежную кожу и причмокивая от удовольствия. И вот это чудо воспитатели считают белой невинной овечкой? Олег в долгу не остаётся — у него больше опыта — он несколько раз заводил отношения, правда с противоположным полом, да и девственником тоже уже не был, но сейчас всё словно в первый раз: страшно, волнующе и вместе с тем невероятно интригующе.       Руки оглаживают линию чуть выше века, скулы, ключицы, плечи, плавно уходят вниз и, найдя заветный край ткани, забираются под футболку с принтом маленьких большеглазых бегемотов. Волков неспешно оглаживает худые бока — холодные пальцы на горячей коже заставляют тело покрыться рябью мелких мурашек, и еле заметно вздрогнуть млеющего юношу. Олег невесомо касается кадыка рыжика и продолжает ласкать шею Разумовского: ему хочется наконец высказать молодому человеку всё, что творится у него в душе, но не в словесной, а в тактильной форме — мягко, нежно, неторопливо и… Кажется, у Сергея свои планы на этот счёт: он хлопает рукой по кровати, прося тем самым брюнета остановиться на пару секунд. Волков послушно ложится на узкий и невероятно скрипучий пружинный матрас, гадая, что же задумал Разумовский. А юноша, глубоко набрав полную грудь воздуха, с видом человека, идущего на подвиг, подползает к парню и забирается сверху, садясь на бёдра Олега.       Сказать, что Волков в шоке, значит ничего не сказать — брюнет не имеет ничего против интимных отношений, но в случае с Сергеем… Это кажется чем-то поспешным. Парень думал, что на первый раз они обойдутся лишь простыми поцелуями, безобидными ласками и целомудренными объятиями, но что-то явно шло не по плану. И тут до Олега наконец дошло: Разумовский всё это время никак не проявляет себя, просто сидит и ждёт действий Волкова, стыдливо теребя край футболки и кусая припухшие от поцелуев губы. В голове у Волкова, словно диафильмы, один за одним начали проноситься обрывки их диалогов и совместных моментов: больница, одиночество, признание, робкий клевок в губы, листопад. Сергей вообще не знает, как функционируют взаимоотношения меж людьми — более того, он понятия не имеет, как проявлять свою любовь к другому человеку.       — Ну… ты это, делай, как там нужно… — Разумовский даже толком сформулировать не может крутящиеся в голове мысли. Осознавать это ещё более неловко, особенно когда дело подходит к самому ответственному моменту: щёки вспыхивают ярким лихорадочным румянцем, а закрытые глаза жмурятся не то от страха, не то от смущения.       — Так, а теперь с начала, ты с какого перепугу решил этим заняться в первый же вечер после признания? — Олег мысленно считает от одного до двадцати, стараясь успокоить отзывающееся на такие фокусы рыжего иллюзиониста тело; он ведь тоже не железный.       — Так в фильмах и сериалах показывают, — просипел Серёжа, недоверчиво открывая сначала один, затем другой глаз — нет, ну это уже ни в какие ворота. — Там герои, когда начинают встречаться, для надёжности нужно, в общем…       — Ой, мама дорогая, — Волков закрывает лицо руками, всеми силами стараясь не заржать в голос. Получается не очень, Разумовский обиженно дуется, чувствуя, как краснеют кончики его ушей — ну и глупость же он сейчас сморозил. Качая головой и лишь изредка сотрясаясь от подкатывающих к нему смешинок, Олег глубоко вздыхает, стараясь прийти в себя. — Это же фильмы, художественный вымысел. А про «надёжность» ты и думать забудь, ни к чему я тебя принуждать не собираюсь, если ты ещё не готов, то всё в порядке, спешить нам некуда, у нас целая жизнь впереди!       Сергей во все глаза смотрит на Волкова, будто тот ему только что Атлантиду из-под кровати достал. Ему не нужно больше что-то кому-то доказывать, стремиться к «высшему баллу» и искать универсальную методичку, просто потому что отношения — это не гонка, не учёба и даже не глупая мыльная опера из телевизора. Неловко, конечно, что об этом ему рассказывает лежащий под ним Олег, но парня это ничуть не смущает: Разумовский очарователен даже в этой своей неопытности и стремлении стать достойной партией для Волкова; старается как может. Брюнет приподнимается на локтях и дольче целует юношу в краешек губ, давая понять, что всё в порядке.       — Иди сюда, — рыжик ложится рядом с парнем, утыкаясь лицом во впадинку между шеей и ключицей. Лежать вдвоём на кровати, на которой и одному человеку места мало, — настоящее испытание: у Олега половина тела висит в воздухе. Неудобно, зато тепло. Укрытые одеялом, они безмолвно слушают, как тикает стрелка будильника на тумбочке — через пару часов рассвет, а там уж и новый день. Разумовский крепче обнимает Волкова, чтобы тот ненароком не свалился с кровати во время сна. Брюнету за всю жизнь не было так хорошо, как сейчас: лёжа в тёмной холодной комнате под тонким одеялом рядом с любимым человеком в пижаме с бегемотами. Хочется оставить этот момент на киноленте, чтобы потом, в будущем, без конца крутить один и тот же фрагмент из недолговечного счастливого юношества. Олег сжимает тонкую светлую руку и целует тыльную сторону ладони своего молодого человека, чувствуя, как тяжелеют веки.       — Спокойной ночи, Серёжа.       — И тебе, Волчик.